— Клубника, — шепчет он у самого моего уха.

Руки буквально покалывает от вожделения. Со мной такое происходит далеко не в первый раз, но сейчас всё ощущается как-то иначе. Это не просто животный инстинкт — не то желание, которое ты испытываешь, когда изнываешь от жажды и мечтаешь о глотке воды, или когда сидишь под водой в апноэ и нет ничего желаннее, чем глоток свежего воздуха. Это не обычная похоть.

Мы застываем вплотную друг к другу, не произнося больше ни слова.

— Я рассказал копам всё полезное, что мне было известно, — берет слово Локи после затянувшейся паузы. — Но есть один секрет «Пандоры», который я хочу доверить именно тебе. Сейчас. И первому.

Глава 45. ВСЕ ВРЕМЯ МИРА

«Среди всех форм любви наивысшей считалась филия, то есть дружба — узы, сотканные из доверия, уважения и взаимности. Это была не страсть, а присутствие; одна из самых священных связей, какие только могли возникнуть между двумя людьми».

Лав

В тот самый момент, когда я протягиваю руку к дверной ручке автомобиля, Аполлон меня останавливает. Он стоит справа от меня, прислонившись к борту машины, и смотрит сверху вниз. — За руль сяду я.

Я скептически выгибаю бровь: — Это еще с какого перепугу?

— Ты едва ходишь, у тебя перенапряжены мышцы живота, — поясняет он, мазнув по мне быстрым оценивающим взглядом. — Ты всё еще восстанавливаешься после ранения, а тренировки на полигоне, на которые ты так упорно рвешься, только усугубляют ситуацию. Тебе нужен покой.

Я на секунду теряю дар речи. А ведь он прав. С тех пор как в меня стреляли, я послушно показываюсь врачам и принимаю все назначенные лекарства, но в то же время не могу усидеть на месте — мне жизненно необходимо тренироваться в зале как можно чаще. — Со мной всё в порядке, вести машину я в состоянии, — отрезаю я.

— Не в порядке. Как только вернемся в Йель, я выдам тебе обезболивающее.

— Аполлон, — призываю я его к порядку. — Тебе нельзя за руль. Тебе придется смотреть в навигатор, чтобы сверяться с маршрутом, а вам, гражданским, категорически запрещено знать, где именно мы находимся. Это вопрос безопасности.

Он сужает глаза, и его лицо принимает угрожающее и одновременно чертовски возбуждающее выражение: — А тебе нельзя вести машину с такой болью.

Прежде чем я успеваю выдать дежурное «с какой еще болью?», его ладонь ложится мне на ребра — как раз с той стороны, куда пришелся удар. Ему хватает пары легких касаний, чтобы безошибочно нащупать точное место, где пуля разорвала плоть.

Я невольно вздрагиваю от резкой вспышки боли, которую провоцирует его в общем-то деликатное прикосновение.

Он раздраженно выдыхает: — Уран прекрасно понимает, что мы больше никогда не совершим глупость и не оставим Ареса у себя. И даже если опустить тот факт, что я никому не солью координаты нового тренировочного центра, он всё равно не станет его искать. Ему сейчас куда прикольнее забавляться с нами, как со слепыми пешками на Олимпе, чем тратить силы на поиски базы. — Он издает горький смешок. — Этот ублюдок наверняка приготовил для нас грандиозное шоу к нашему прибытию в Грецию.

Я убираю его руку и снова берусь за ручку двери, мысленно твердя себе, что не имею права уступать. Но в следующую секунду происходит то, чего я ожидала меньше всего на свете.

Аполлон сгребает меня в охапку и легко отрывает от земли, поднимая на руки, словно какую-то сказочную принцессу. Он держит меня бережно, аккуратно обходя травмированную зону, чтобы ненароком не причинить боли. — Какого черта… — протестую я.

— Было бы очень мило с твоей стороны, если бы ты хоть изредка закрывала свой прелестный ротик, будь любезна.

Уязвленная его замашками альфа-самца — пусть и сдобренными вежливостью, — я с силой бью его локтем в грудь. Аполлон застывает на полпути и шумно выталкивает воздух из легких, со стоном зашипев от боли. — Да твою же мать, Лав, больно вообще-то! Постарайся не угробить меня раньше времени, ладно? — кривится он. — Я всего лишь пытаюсь о тебе позаботиться.

Я знаю. Но проблема в том, что агент ЦРУ здесь я, и это я обязана присматривать за семейством Лайвли. Я терпеть не могу демонстрировать слабость, а уж принимать помощь от тех, кого сама должна защищать в первую очередь — и подавно.

Правой рукой Аполлон распахивает пассажирскую дверь, в то время как левой по-прежнему крепко прижимает меня к своему телу. Ни на секунду не растеряв баланс, он аккуратно опускает меня на сиденье и замирает, нависая надо мной. — Ты закончила капризничать, товарищ агент?

Я закатываю глаза, но против воли улыбаюсь. Аполлон изо всех сил закусывает губу, сдерживая ответную улыбку, и молча, без лишних слов, пристегивает меня ремнем безопасности.

Я провожаю его взглядом сквозь лобовое стекло, пока он обходит машину и устраивается на месте водителя. — ЦРУ не должно об этом узнать, — предупреждаю я.

— О чем именно они не должны узнать? О том, что агент Лиакос доставила меня в Йель в целости и сохранности, безупречно ведя машину, строго соблюдая скоростной режим и веча себя как истинный профессионал?

Я щелкаю пальцами в знак одобрения: — Отлично, ты всё правильно понял.

Аполлон еще раз проверяет, плотно ли застегнут мой ремень — несмотря на то, что сам же его и защелкнул, — и заводит внедорожник. — Твоим боссам действительно ни к чему знать, что Аполлон Лайвли управлял их дорогущей тачкой, — бормочет он, выруливая с охраняемой территории. — И уж тем более им не стоит знать, что агент Лиакос вела себя совсем не профессионально, пожирая водителя глазами и пуская слюни.

Вот же гад.

Я даже не пытаюсь спорить. Выбрасываю белый флаг. Я слишком хорошо знаю, что моя мимика меня всегда с головой выдает. И да, от одного вида того, как перекатываются мышцы на его теле и как его пальцы ложатся на спусковой крючок оружия, у меня действительно пересыхает в горле.

И стоит мне снова перевести на него взгляд, как я тут же об этом жалею.

Видеть его за рулем — испытание, пожалуй, еще более жесткое. Мне хватает одного того, как он небрежно крутит руль открытой ладонью, одновременно покусывая губу и контролируя, не летит ли кто по встречке. Пытаясь хоть как-то отвлечься, я включаю радио и настраиваю громкость так, чтобы музыка не била по ушам, а просто уютно заполняла салон. Я отворачиваюсь к правому окну и плавно откидываюсь на сиденье, которое постепенно начинает прогреваться.

После того поцелуя на кухне у нас вообще не было возможности остаться наедине. Вокруг вечно кто-то терся, и я даже выразить не могу, как сильно это бесило меня и заставляло мысленно крыть всё матом.

Разумеется, я здесь по работе, а не ради того, чтобы строить глазки Аполлону Лайвли, но… Как, черт возьми, перестать хотеть его, если ты уже успела урвать хотя бы маленький кусочек? Это чистая пытка. Физическое истязание, которое знатно сократило часы моего сна и оккупировало мысли гораздо сильнее, чем мне положено по уставу.

Мне просто до безумия хочется узнать, что происходит в его голове. Он хочет меня так же сильно? Потому что лично я рядом с ним чувствую себя оголенным проводом, а вот он… выглядит абсолютно расслабленным. Спокойным.

Будь моя воля, я бы прямо сейчас рванула ручник, заставила машину заблокировать колеса, а затем вцепилась бы в эти его дурацкие, невероятно красивые длинные волосы и поцеловала до беспамятства.

Интересно, а как поступил бы он?

— О чем ты так напряженно думаешь с такой кислой миной? — нарушает молчание Аполлон спустя какое-то время.

Я шумно вздыхаю: — Думаю о том, что безумно хочу снова тебя поцеловать.

Зачем врать? Прямота — самый короткий путь к тому, чтобы получить желаемое или со спокойной душой забить. В конце концов, жизнью нужно наслаждаться по максимуму.

Его пальцы с такой силой сжимают руль, что костяшки мгновенно белеют.

Атмосфера в салоне резко меняется. Двигатель послушно отзывается, обороты растут, и стрелка спидометра взлетает сразу на сорок километров в час, прежде чем Аполлон успевает это осознать и сбрасывает газ. В итоге он с шумом выдыхает скопившийся в легких воздух, который, судя по всему, до этого просто задерживал. — А ты о чем думаешь? — возвращаю я ему вопрос, сгорая от любопытства заглянуть в его мысли и понять, что с ним творится.

— О том, что как только мы остановимся, я зацелую тебя так, что ты дышать забудешь, — хрипло, но чертовски уверенно роняет он.

— Можешь заодно и одежду с меня снять, — бурчу я, просто чтобы разрядить обстановку и спасти свое сердце от инфаркта.

Я кошусь на него краем глаза. Его губы растягиваются в двусмысленной и одновременно слегка смущенной улыбке. Не отрывая взгляда от дороги, он отвечает: — Принято к исполнению, товарищ агент.

Волна горячей дрожи мгновенно прошивает низ живота и разливается по всему телу. Чувствуя, как лицо заливает румянец, я вынуждена снова отвернуться к окну, чтобы спрятать порочную ухмылку.

Машина плавно летит вперед, без видимых усилий набирая скорость. В салоне воцаряется тишина, нарушаемая лишь тихим фоновым треком и безумным стуком моего собственного сердца.

Навигатор упрямо показывает еще два часа пути.

Аполлон тоже замечает цифры на экране: — Почему бы тебе немного не поспать? Ты выглядишь действительно вымотанной, Лав. — Его голос звучит как невероятно нежная колыбельная.

Неужели это так сильно бросается в глаза? Правда в том, что чем ближе тот самый роковой день, когда мы все должны будем отправиться в Грецию навстречу неизвестности, тем более кошмарными становятся мои ночи, а тревога буквально сжирает меня заживо в часы бодрствования.

Я до безумия боюсь провалиться. Боюсь запороть миссию. Боюсь, что кто-то из них пострадает. Боюсь, что случится нечто куда более страшное, чем просто ранение. Я бы не задумываясь подписалась на самый мягкий расклад, если бы могла. — Нет, не хочу спать, — возражаю я, но тут же, как назло, сладко зеваю.

— Спи, агент.

— У нас в кои-то веки есть целых два часа наедине, — шепчу я, с трудом преодолевая внезапно накатившее смущение. — Я не хочу тратить их на сон.

Его глаза на пару секунд отрываются от дороги и задерживаются на мне. Солнце уже окончательно село, и опустившаяся тьма мягко очерчивает его профиль, частично скрывая его от меня. Но даже в этой темноте я отчетливо вижу, как на его щеке появляется очаровательная ямочка — верный знак того, что я заставила его улыбнуться.

— И как же именно ты планируешь провести эти два часа?

— Я хочу знать о тебе абсолютно всё, — признаюсь я. — От самых банальных вещей до самых сокровенных, если ты, конечно, сам захочешь ими поделиться. Ну не знаю… твой любимый цвет, планы на будущее, твои страхи, какое блюдо ты больше всего любишь готовить, что делает тебя счастливым… Всё.

— Даже не знаю, имею ли я право на это, товарищ агент. Ну сам рассуди: мой любимый цвет — это слишком личная информация. Я пока просто не готов ею делиться…

Я обрываю его на полуслове, наградив легким шлепком по руке — достаточно аккуратным, чтобы не отвлекать от дороги: — Идиот. Мне следовало пристрелить тебя еще при первой встрече.

Он поворачивается ко мне с понимающей ухмылкой: — Отдыхай. У нас впереди еще всё время мира, чтобы наговориться.

Что-то в его голосе действует на меня настолько успокаивающе, что я безоговорочно ему верю. И правда, стоит ему это произнести, как веки начинают наливаться свинцовой тяжестью. Без понятия, сколько я еще смогу продержаться.

Я снова сладко зеваю: — Обещаешь? — и протягиваю ему мизинец.

Аполлон охотно подыгрывает мне в этом детском жесте, переплетая свой мизинец с моим: — Sou ypóschomai, Agápi. — («Обещаю тебе, Любовь моя» по-гречески).

«Всё время мира» — звучит чертовски правильно.

Сначала я просто балансирую на грани сна и бодрствования; не знаю, сколько это длится, но мне хватает времени, чтобы уловить, как Аполлон начинает тихонько подпевать треку, играющему по радио. Я изо всех сил пытаюсь не провалиться в сон окончательно, чтобы как можно дольше слушать мягкий, обволакивающий бархат его голоса.

По мере того как песня набирает обороты, он становится смелее. Аполлон прибавляет громкость, едва перекрывая звучание радио. У него идеальный слух. Впрочем, слово «идеальный» — это почти оскорбление. У него просто потрясающий голос.

Я искренне хочу не спать, но дикая усталость берет свое: его негромкое пение расслабляет каждую мышцу в моем теле, и я окончательно погружаюсь в глубокий, безмятежный сон.

Просыпаюсь я от нежного прикосновения к лобовой кости. В первую секунду тело срабатывает на автомате — у меня включается инстинкт самообороны: я уже готова выхватить ствол, спрятанный в кармане брюк-карго, и направить его в лоб незнакомцу, который посмел до меня дотронуться.

Но…

— Только не убивай меня, — шепчет Аполлон, вовремя возвращая меня в реальность. — Пожалуйста, тише. Это я.

Несмотря на то, что он просит об этом вполне искренне — зная мою боевую подготовку и способность вмазать не думая, — в его голосе отчетливо проскальзывают нотки веселья.

Я открываю глаза и пытаюсь сфокусировать взгляд на его лице. Он не стал наклоняться слишком близко, видимо, чтобы не напугать меня окончательно. Он просто сидит вполоборота на водительском кресле и внимательно наблюдает за мной. Его длинные изящные пальцы всё еще едва уловимо ласкают мой лоб, а затем осторожно спускаются к щеке.

— Мы в Йеле.

Я с наслаждением потягиваюсь, выпрямляюсь на сиденье и бросаю взгляд в окно внедорожника. Небо уже совсем темное, абсолютно чистое и усыпанное яркими звездами. Ворота университета высятся всего в нескольких метрах от нас, по правую сторону. Время еще детское, поэтому вокруг вовсю кипит студенческая жизнь.

Аполлон глушит двигатель и дергает рычаг ручника. Но когда он уже собирается отвернуться, чтобы выйти из машины, я резко перехватываю инициативу. Вцепляюсь в его предплечье с такой силой, что сама от себя не ожидаю. — Нет.