— Можно мне дотронуться до тебя? Я до смерти хочу коснуться твоего тела, Лав, — шепчет он с внезапной робостью, хотя его глаза в этот момент кричат о самых греховных желаниях.

Я лишь безмолвно киваю — просто потому, что если я открою рот, то начну умолять его прикоснуться ко мне. Провести ладонями по каждому сантиметру моей кожи.

Он не медлит ни секунды. От коленей его ладони скользят вверх по моим бедрам, медленно оглаживая их по всей длине. Замерев у самого паха, он крупно вздрагивает.

На его лице появляется дерзкая, самовлюбленная ухмылка — из тех, что призваны раззадорить и лишить последних крох рассудка.

— Ты правда этого хочешь? — спрашивает он.

— Черт возьми, Аполлон, да.

— И завтра я не застану тебя со своим братом?

Он придвигается еще ближе, его взгляд намертво прикован к моим губам. Повинуясь инстинкту, я запускаю руку ему в затылок, перебирая пальцами мягкие пряди волос. Слегка тяну их назад, не в силах иначе выплеснуть то дикое напряжение и фрустрацию, что копились во мне всё это время.

— Я знаю, что тебе тяжело доверять кому-то, кроме своих братьев, — шепчу я. — Я всё понимаю и не жду, что со мной всё сразу будет иначе. Но если ты действительно хочешь поцеловать меня так же сильно, как хочу этого я, — сделай это. Позволь себе.

Его челюсть каменеет, он молча и размеренно переваривает мои слова.

— Áse me na sou deíxo óti den thélo na se pligóso. («Позволь мне показать тебе, что я не хочу делать тебе больно» — по-гречески).

Он облизывает губы и делает глубокий вдох.

— Min me pligóseis, Agápi, se parakaló. («Не делай мне больно, Лав, прошу тебя» — по-гречески).

Когда я подаюсь навстречу, чтобы наконец уничтожить это расстояние между нами, он слегка отстраняется с недовольным видом.

Я едва сдерживаю раздраженный вздох. — Да почему опять?

Он убирает ладонь с моего бедра и подушечками пальцев едва уловимо касается моей обнаженной ключицы. Слегка постукивает по коже, а затем перемещает руку к основанию шеи. И в тот момент, когда я жду, что он продолжит ласку, его пальцы властно сжимаются на моем горле.

В его глазах вспыхивает обжигающее, неистовое вожделение. Я замираю от изумления по одной простой причине: ни один мужчина в жизни еще не смотрел на меня так. Ни один мужчина, даже на словах, не демонстрировал мне и сотой доли той страсти, которую Аполлон сейчас транслирует одним лишь взглядом.

— Потому что мне до безумия нравится видеть, как сильно ты меня хочешь. Мне нравится то, как ты ждешь моего поцелуя. Я схожу с ума от твоих приоткрытых губ, которые только и мечтают прижаться к моим. Я хочу продлить этот момент, хочу еще немного налюбоваться желанием на твоем потрясающем лице. Хочу насладиться зрелищем этой удивительной, чувственной, сильной и сумасшедшей женщины… которая хочет меня. Можно, агент? Подаришь мне еще несколько секунд?

Мое сердце колотится так бешено, что мне становится страшно за свой пульс.

— Можно, но поторапливайся.

Он улыбается и крепче сжимает мою талию. — Но ты не переставай так на меня смотреть. Продолжай смотреть на меня именно так.

Не думаю, что смогла бы остановиться, даже если бы очень попыталась. Я так долго и упорно боролась с влечением к нему, что теперь мне хочется просто сдаться и пойти на дно.

— Brávo, gia aftí akrivós tin emfánisi miláo. («Браво, именно об этом взгляде я и говорю» — по-гречески).

Никакое это не браво. Потому что я снова не выдерживаю. Я подаюсь вперед, намереваясь наконец коснуться его губ, а он…

Снова уклоняется.

И при этом позволяет себе тихонько хмыкнуть.

Воспользовавшись его секундным отвлечением, я молниеносным движением выхватываю пистолет из переднего кармана брюк. Не снимая с предохранителя, я с силой утыкаю дуло прямо ему в живот.

— Хватит бегать от меня ради провокации, целуй уже, — угрожаю я.

Аполлон перестает смеяться, но на его лице расплывается очаровательная улыбка, являя миру глубокие ямочки. — Да, ты определенно сумасшедшая, агент. Как раз в моем вкусе.

Он наклоняется для поцелуя, но на сей раз его останавливаю я. Слегка надавливаю стволом оружия ему в ребра и выгибаю бровь. — Лав. Называй меня Лав.

Он усмехается. — Amore, — произносит он по-итальянски, но с забавным американским акцентом.

Его хватка на моей шее усиливается, и он рывком притягивает меня к себе. Но вопреки резкости этого жеста, наши губы встречаются с удивительной нежностью. В том, как мы начинаем этот поцелуй, столько трепета, что я мгновенно выпускаю пистолет из рук и обвиваю руками его шею, отвечая на его напор.

Аполлон сжимает мою талию, вжимаясь в меня всем телом до тех пор, пока это физически возможно. И всё равно кажется, что ему этого мало.

Влажный стук наших губ — единственный звук, который я слышу; он заполняет всё пространство вокруг, пуская по моим рукам толпы мурашек. Его рот мягкий, он движется уверенно и безошибочно, будто точно знает, в каком направлении вести. Будто он заранее выучил идеальный способ свести меня с ума и сделать этот поцелуй лучшим из всех, что я когда-либо получала.

Зная о его прошлом и его весьма специфическом отношении к сексу, я заставляю себя сдерживаться, чтобы не обхватить ногами его бедра и не прижаться к нему всем естеством. Я даже не пытаюсь углубить поцелуй языком, потому что боюсь напортить и не оставить ему того времени, в котором он так нуждается.

Я полностью отдаю ему контроль — ведь у него его никогда не было.

И Аполлон, кажется, это ценит. Он отрывается от моих губ и переключается на шею, жадно впиваясь в неё зубами. Он вжимается губами в мою кожу, властно и ритмично лаская её языком, слегка прикусывает кончиками зубов, но аккуратно, стараясь не поранить.

Я запрокидываю голову назад, сильнее сжимая пальцами его длинные волосы, и с моих губ срывается тихий стон.

Звук моего наслаждения заставляет его на секунду замереть, а затем с еще большим неистовством ринуться в атаку. Он подхватывает мое правое бедро, приподнимает его и направляет так, чтобы я обхватила его талию. Подавшись вперед, я отчетливо ощущаю его твердость сквозь ткань брюк.

Он застывает, глядя на меня. Одна его рука лежит на моей ноге, другая обхватывает мое лицо. Он слегка поворачивает мою голову, чтобы иметь возможность своими потрясающими зелеными глазами изучить каждую деталь, каждую черточку.

На его левой щеке проступает ямочка.

— Что такое? — выдыхаю я, тяжело дыша. — Неужели ты уже выдохся?

Вместо ответа он резко впивается в мой рот, с ходу размыкая мои губы кончиком языка. Его длинные пальцы зарываются в мои кудри на затылке, фиксируя голову и делая поцелуй еще глубже.

Если до этого всё было нежно и глубоко, то теперь это становится откровенно порочно. Такой грубый, напористый поцелуй никак не вяжется с образом утонченного Аполлона.

Он не дает мне ни единого шанса перевести дыхание. Ловит и глушит мои стоны своим языком, шумно и страстно выдыхая сам, словно ему абсолютно плевать, если нас кто-то услышит.

Я первая разрываю этот контакт, но исключительно ради того, чтобы впустить хоть немного кислорода в легкие. Он выжал меня до капли, и я готова позволить ему сделать это снова. Каждую чертову секунду, когда он только пожелает.

Его грудная клетка тоже ходит ходуном. Его волосы дико растрепаны после того, как я раз за разом пропускала их сквозь пальцы и тянула на себя. И сейчас он выглядит еще красивее, чем прежде.

Он настолько чертовски красив, что я искренне не понимаю, как ни одна женщина до меня не возжелала его с такой же силой.

— Ты в порядке? — наконец спрашивает он, заметив мое молчание.

Я киваю. — Я изо всех сил борюсь с желанием содрать с тебя одежду, Аполлон Лайвли. Так что оставь меня в покое.

Он краснеет так стремительно и с таким обезоруживающе смущенным видом, что мое сердце окончательно капитулирует. К черту его, его порочные поцелуи и эту его внезапную робость.

В этот момент меня словно обухом по голове бьет внезапное осознание: он никогда раньше этого не чувствовал. Он никогда не чувствовал себя настолько желанным. И, возможно, сегодня вечером он подарил мне крошечную крупицу своего драгоценного, тщательно охраняемого доверия.

Мы сидим неподвижно, просто глядя друг на друга и легонько соприкасаясь пальцами. Молчание затягивается настолько, а я к такому не привыкла, что в конце концов мне приходится прочистить горло.

Он моментально считывает мой невысказанный вопрос. — Чего ты хочешь, агент? Хочешь закончить торт, который мы начали, хочешь пойти спать или…

Я хватаю его за воротник рубашки, притягиваю к себе и шепчу прямо в губы: — Я хочу еще один поцелуй, Аполлон. А потом, пожалуй, я бы очень хотела наконец попробовать один из тех твоих чертовых капкейков «красный бархат».

Я уже практически целую его, когда он успевает выдохнуть: — Всё, что пожелаешь, Лав.

Глава 41. РАЗРУШЕННОЕ ПРОКЛЯТИЕ

«Едва родившись, Гермес угнал священных коров Аполлона. Чтобы вымолить прощение, он изобрел лиру и преподнес её богу в дар. Бог был так очарован, что взамен отдал ему кадуцей — символ мира и согласия».

Гермес

Сегодняшний день должен был стать самым обычным. По крайней мере, поначалу всё на это указывало.

Начался он как всегда: я проснулся голышом, выполз в гостиную и обнаружил там Хейдеса. На его лице застыло привычное выражение человека, который искренне недоволен существованием всей вселенной; в руке он сжимал дымящуюся кружку, а его прическа, как назло, была идеальной.

Но затем случилось немыслимое.

Из комнаты Аполлона донеслось… насвистывание.

С той самой секунды у меня парализовало каждую мышцу в теле.

Мы с Хейдесом одновременно переглянулись в полнейшем шоке.

— Это что, он насвистывает? — едва слышно прошептал я.

— Быть не может, — отозвался брат.

Аполлон показался в дверях — уже полностью одетый и даже обутый. Он замер у кухонной стойки прямо за нашими спинами, продолжая тихонько напевать себе под нос.

— Что за чертовщина… — процедил Хейдес сквозь зубы.

Подобное поведение было абсолютно не в духе Аполлона Лайвли. Я бы в жизни не поверил, что стану свидетелем такой картины.

Аполлон взял чашку и бесцеремонно выхватил у меня из рук кофейник, заполненный наполовину. Налил себе немного кофе, вернул посуду мне и принялся невозмутимо потягивать напиток, стоя в паре шагов от нас, словно ничего странного не происходило.

— С какого хера ты в таком хорошем настроении? — тут же пошел в атаку Хейдес.

Аполлон нахмурился. — А?

Я ткнул в него пальцем. — Ты вышел из комнаты, насвистывая, и на твоем лице едва ли не сияет улыбка. Событие уникальнейшее, один шанс на миллион. С чего ты так счастлив?

Он поочередно перевел взгляд с меня на Хейдеса. — Мне уже и порадоваться нельзя?

— Можно, конечно, но что стряслось? — влез я раньше Хейдеса, потому что любопытство уже буквально выжигало меня изнутри.

Аполлон опустил голову, и длинные волосы упали ему на лоб, полностью скрывая от нас его лицо.

Я слегка подался вперед, отчаянно пытаясь разглядеть выражение, которое он так усердно прятал. Мой корпус опасно наклонился, едва удерживая равновесие.

И… вот оно. Широченная улыбка во все тридцать два зуба, отчетливые ямочки на щеках, а всё лицо буквально светится изнутри.

— Твою мать, он улыбается! — завопил я.

Аполлон тут же вернул себе серьезную мину, поставил чашку на стойку позади себя и попытался уйти. Но мы с Хейдесом сорвались с мест как ошпаренные, перехватили его с двух сторон и бесцеремонно толкнули на первый попавшийся стул. А затем выросли прямо перед ним, синхронно скрестив руки на груди.

Аполлон устало потер переносицу. — Господи, чего вы от меня хотите?

— Что вчера ночью произошло между тобой и агентом? — в лоб спросил Хейдес.

Наш брат принялся вертеть кольцо на пальце — снимал его и снова надевал на свой длинный, изящный указательный палец. Я отчетливо видел, как он борется с очередной глупой улыбкой. Сражение, которое было проиграно им еще до начала.

— Я поцеловал её, — едва слышно выдохнул он.

— Чего?! — выпалил я на автомате.

— Я поцеловал агента Лиакос, — уточнил он, и его щеки с каждой секундой начали наливаться густым пунцовым румянцем.

Я вытаращил глаза. — Ты же про Лав, да? Потому что если ты имеешь в виду Тимоса…

— Лав! — Это имя вырвалось у него почти с рычанием, полным притворного раздражения, но Аполлон Лайвли всё равно продолжал улыбаться как последний кретин. — Я поцеловал её. И она ответила. Она ответила на мой поцелуй, а когда я остановился, она попросила продолжить.

Он тараторил так быстро, что я едва успевал улавливать слова.

Мы с Хейдесом снова переглянулись. Губы Хейдеса дрогнули, расплываясь в улыбке, и я почувствовал, как уголки моего собственного рта тоже неудержимо поползли вверх.

Внутри меня поднялось странное чувство — оно зародилось где-то в самой глубине сердца и внезапно затопило всё существо, не оставляя места ничему другому. Если бы я остановился и включил рацио, я бы, наверное, почувствовал укол мелкой, довольно детской ревности, вызванной осознанием того, что Лав предпочла Аполлона. Что Лав поцеловала его, а не меня.

Но я просто не дал этому случиться. Мое сердце колотилось как безумное, и я чувствовал… чистую радость. За своего брата. Настолько сильную и оглушительную, что она с размаху врезала этой ревности под дых, заставляя её истекать кровью, и жестко рявкнула, что здесь ей не рады.

— Проклятие разрушено! — заорал я.

Аполлон подскочил со стула и ловким, неуловимым движением обогнул нас — по всей видимости, вовремя сообразив, что я собираюсь прыгнуть на него с объятиями. Он уже вовсю дергал ручку входной двери, когда Хейдес коршуном метнулся вперед и с силой захлопнул её обратно.

— И куда это ты намылился? Настал законный час братских посиделок, где ты обязан выложить нам всё о своей личной жизни.