Локи сидит неподвижно, будто окаменев под взглядом Медузы. Он снова с трудом сглатывает слюну, лениво вертя в руках аппарат, который позволяет нам общаться.

— И то, что ты — тишина, — заключаю я с легкой улыбкой, — вовсе не означает, что тебе нет места в этом шумном мире, где мы живем. И не означает, что отсутствие звуков не может быть столь же прекрасным.

Его глаза теперь блестят от подступивших слез, что совершенно не вяжется с напряженной челюстью и суровым выражением лица. В этом взгляде я узнаю чувства человека, который до безумия зол на весь мир, но может лишь безмолвно страдать, лишенный возможности взбунтоваться.

«А тебе? Тебе самому нравится тишина?» — спрашивает он меня.

Я киваю.

«Ты врешь».

— Ничего я не вру, — задетый за живое, защищаюсь я.

«Ты снова врешь».

Я фыркаю и признаю: — Ладно, твоя правда.

Его губы расплываются в улыбке. В открытой, искренней улыбке, которую он больше не пытается сдерживать, как делал обычно, лишь бы не давать мне повод для триумфа.

— Терпеть не могу тишину. Мне нужен шум, чтобы не думать обо всем том дерьме, которое я пережил и которое сам натворил, — признаюсь я, почесывая подбородок и глядя куда-то сквозь него. — Но твоя тишина, Локи, мне безумно нравится.

И это правда. Чистая и простая правда.

Мне хотелось бы признаться ему, что я тоже заглядывался на него издалека и дико по нему сох, но я не могу. Ненавижу быть уязвимым перед другими.

Обожаю быть любимым, но ненавижу любить сам.

Это эгоистично, и мне плевать.

«И какое же дерьмо ты пережил? С тебя признание в ответ на мое».

Логично. Наша маленькая игра.

— Афродита погибла, потому что в самый последний момент я уклонился, и пуля прилетела в неё вместо меня, — выпаливаю я на одном дыхании, почти надеясь, что он не успеет прочесть по губам. — Я стоял прямо перед ней, собираясь её защитить. Но когда раздался выстрел, страх… он… я…

«Это называется «инстинкт самосохранения»», — перебивает он меня.

Нет, только не это. Я не выношу, когда кто-то пытается меня утешить и внушить, что я невиновен.

Мое тело резко подается вперед — этот рывок настолько внезапен, что Локи округляет глаза. В долю секунды я с размаху бью кулаком по столешнице и нависаю прямо над ним.

Я тяжело дышу. Ярость сжирает весь кислород в легких. — Хайдес стоял перед Хейвен! — кричу я. — Аполлон тоже закрывал её своим телом. Они не шелохнулись! Они не уклонились! А я — да. Я единственный, кто дернулся, чтобы спасти свою шкуру! Почему? Почему?!

Ничего не говоря, он тоже поднимается на ноги и заставляет меня выпрямиться, так что мы оказываемся на одном уровне. И в третий раз за всё время, что я его знаю, он использует свой настоящий голос.

В первый раз это было для того, чтобы заявить, что он будет ненавидеть меня вечно.

Во второй…

— Умереть за тех, кого мы любим — это не тот великий романтический жест, о котором все думают. И это не измеряет глубину нашей любви к людям. — Он делает паузу. Слова даются ему медленно, звучат немного невнятно и несогласованно. — За тех, кого любят, не умирают. Ради них живут.

Он произносит это с такой немыслимой нежностью, что на миг я готов поверить, будто это правильно. Готов поверить ему.

Готов даже поверить, что между нами всё меняется. Готов поверить, что он поцелует меня и перестанет считать виновным в смерти своей девушки. Готов поверить, черт возьми, в счастливый финал.

Он снова перехватывает свой аппарат, готовый писать и довериться электронному голосу.

«Я должен желать твоей смерти. Должен держаться от тебя подальше из-за того, что случилось с Куинли. Я должен делать это ради неё. Но вместо этого я ловлю себя на том, что думаю о тебе каждую гребаную ночь перед сном. Думаешь, я лучше тебя?»

— Лучше. Потому что, когда я получу от тебя то, чего хочу, я сбегу, и ты меня больше никогда не увидишь. — Но думать о тебе я буду постоянно, каждую секунду.

Его руки вцепляются в ткань моей футболки и с силой вжимают меня в стену. Его тело, прижатое к моему, мгновенно становится центром всей моей вселенной.

Он не прикоснется ко мне сам, даже если безумно этого хочет. Не сдвинется ни на миллиметр.

— Поцелуй меня, — приказываю я ему тогда. — И возьми на себя ответственность.

Он качает сферой.

— Поцелуй меня, — повторяю я. — Это твой единственный способ доказать, что ты еще хуже, чем я.

Эта фраза, кажется, заставляет его заколебаться. Его глаза ласкают мои губы, изучая их так, словно это опасное оружие.

— Поцелуй меня, — нараспев повторяю я, теперь уже с большим раздражением, пусть он и не может этого услышать. — Ну же, Локи, покажи мне, какое ты дерьмо. Прояви инициативу. Поцелуй жуткого убийцу твоей девушки. Поцелуй парня, к которому тебя дико тянуло, пока она была жива. Целуй его, трогай его, заставь его встать перед тобой на колени и проведи с ним ночь. Сделай это и выиграй в этой глупой игре, которую мы затеяли.

Локи шумно выдыхает. — Боже, сколько же ты, блядь, болтаешь. Какое счастье, что я тебя не слышу.

И в этот самый миг его губы с такой силой врезаются в мои, что наши зубы сталкиваются. От пронзительной боли у меня вырывается ругательство, но рот Локи заглушает мой стон.

В этом нет нежности. Нет любви. Только ярость, отчаяние и капля ненависти. Я чувствую их вкус, пока он ловит мой язык и сжимает ткань моей футболки так, словно хочет порвать её в клочья. Я чувствую это послевкусие, когда он еще сильнее вжимается в мой живот и переходит губами на шею, осыпая её градом поцелуев.

Я откидываю голову назад, и она со звуком бьется о стену. Его ладонь обхватывает мою шею, а губы впиваются в кожу, будто он хочет пожрать каждый её сантиметр.

Вот и всё, я снова поддаюсь искушению — самому скверному и опасному.

В жизни я не был так возбужден.

И в жизни мне не было так страшно.

Ладонь Локи скользит вниз по моему торсу и замирает у резинки штанов. Она дрожит, я это чувствую.

Тогда я снова целую его, впиваясь ногтями в его спину и прижимая к себе так неистово, словно хочу сплавить наши тела в одно целое.

Локи убирает руку и начинает отвечать на поцелуй уже более мягко. Кажется, будто он идет на попятную, будто у него пропадает запал.

У меня нет возможности спросить, всё ли в порядке.

Кое-что твердое и холодное упирается мне прямо в живот, на уровне пупка.

Я решаю закрыть глаза, чтобы не поддаться панике. Делаю несколько глубоких вдохов, всё еще содрогаясь от поцелуя, и облизываю губы.

— Варианта два: либо у тебя член из металла, либо у тебя в руке ствол.

Я снова открываю глаза и опускаю взгляд.

В меня целится пистолет.

— Зачем? — спрашиваю я, чувствуя искреннее недоумение. — Зачем?

— Веди меня к Аресу.

Вот она. Карта, которая переворачивает всю партию. Джокер.

Я видел только другие карты, даже не думая, что рано или поздно он может вытянуть Джокера.

Все кусочки пазла встают на свои места. Теперь я вижу картину целиком. Рисунок, который я никак не мог рассмотреть, замечая лишь разрозненные детали, наконец обретает смысл.

Всё сошлось.

От разочарования перехватывает дыхание. Но ярость… О, от этой ярости мне хочется рыдать.

— Ты с Ураном? — шепчу я.

— Это я создал приложение «Пандора», — едва слышно отвечает он.

Глава 37. ЧЕРВОВЫЙ КОРОЛЬ

Аполлон способен даровать тихую и мягкую смерть тем, кто её заслужил. Он сразил детей Ниобы, циклопов, великана Тития, врагов богов и троянцев.

Аполлон

Не смотри на неё. Даже не смей переводить на неё взгляд.

Не. Надо. На неё. Смотреть.

Вот что я твержу себе последние полчаса, сидя на одном из диванов. Лав, Тимос и еще двое агентов устроились прямо передо мной, обложившись ноутами и телефонами.

Тимос пришел всего пару минут назад, ворча на то, сколько шума устроил Гермес в соседней комнате. Глушнув огромную кружку кофе, он сразу включился в работу вместе с коллегами.

В штаб-квартире ЦРУ технари пытаются отследить IP-адрес «Пандоры». Приложение оставалось активным очень долго, пока шла эта их игра. Самая длинная сессия за всё время, и это наше единственное открытое окно, которое могло бы помочь вычислить город, здание, улицу… да хоть что-нибудь.

Не смотри на неё. Не смотри на Лав.

И перестань думать о том, как она раздевалась.

Больше скажу, Аполлон Уильям Лайвли: перестань думать о том, что надо было смотреть, как она раздевалась, упиваясь каждым гребаным мгновением.

Тоже мне, джентльмен выискался.

Да я сто лет не видел женщины, которая была бы так же чертовски красива, как Лав Лиакос.

Я честно пытаюсь. Упорно смотрю себе под ноги, уставившись в одну точку, не сдаюсь и не пасую. Сжимаю зубы и дышу через раз. Но искушение слишком велико, а я далеко не всегда бываю таким уж праведником, каким хочу казаться.

Эта комната насквозь пропитана её присутствием.

А теперь, к несчастью, еще и присутствием агента Шпика. Он подходит, громко топая, с чашкой кофе в руке. Одаряет меня свирепым взглядом и разваливается на диване аккурат рядом с Лав.

Выгибает бровь: — Че такое? Хотел сам тут сесть, Лайвли?

Не вздумай размазать его черепушку по стене, Аполлон.

Сиди. Смирно. И. Не. Рыпайся.

Мне нужно свалить отсюда. Я резко поднимаюсь на ноги, привлекая внимание Лав и Тимоса. Игнорирую зеленые глаза первой и фокусируюсь на втором.

— Выйду наружу, подышу воздухом. Свистните, если будут новости.

Наверное, вид у меня действительно отчаянный, а на лице написано вселенское уныние, потому что Тимос понимающе кивает и даже слегка ухмыляется.

Перед тем как развернуться, я делаю себе подарок: смотрю на Лав. Словно почувствовав это, она мгновенно отвечает мне взаимным взглядом — взглядом, в котором читается робкая надежда, замаскированная под иллюзию. Мой мир будто замирает, как и запертое в груди сердце.

Я выхожу через застекленную дверь гостиной и сажусь за столик перед бассейном, повернувшись спиной к дому.

Я пытаюсь, пытаюсь изо всех сил выкроить несколько минут, чтобы прийти в себя, но собственный мозг не дает мне пощады.

Я всю свою жизнь нахожусь в режиме боевой готовности. Всю свою жизнь обязан стоять по струнке, с прямой спиной, широко распахнутыми глазами и навостренными ушами, чтобы уловить малейший шорох. Иногда мне до безумия хочется просто присесть, забиться в какой-нибудь уютный уголок и наконец закрыть глаза. Хочется выключить все звуки вокруг и побыть в покое.

Разве не это должно быть у каждого нормального человека? Мы должны забивать голову любовью, друзьями, учебой и карьерой. А не дедом-психопатом, который спит и видит, как бы нас пришить.

— И долго ты собираешься там стоять и шпионить за мной? — спрашиваю я, почувствовав чье-то присутствие за спиной. Голос звучит слишком хрипло, так что я коротко кашляю, чтобы прочистить горло. — Агент.

Лав стоит, прислонившись к дверному косяку. Скрестила руки на груди, а на лице — та самая привычная вызывающая мимика девицы, которая думает, будто она умнее всех и всегда на шаг впереди.

— Проверяла, не сдох ли ты тут.

— Жив-здоров, — буркаю я отрывисто.

— Придурок, — шипит она и уже разворачивается, чтобы уйти обратно в дом.

Она права. Ну что со мной не так? Почему чем сильнее она мне нравится, тем сильнее я впадаю в панику и всё порчу?

Я с досадой пинаю пустой стул рядом с собой.

Лав застывает и смотрит на меня, изогнув бровь. — Да, Аполлон?

— Стул свободен, — бормочу я.

— Я вижу.

— Кто-нибудь мог бы его занять.

Она улыбается — без капли веселья, исключительно из чистого и бесконечного желания усложнить мне жизнь. — Брось, ты ведь можешь попросить об этом гораздо милее.

Черт бы всё побрал.

— Не хочешь присесть? Здесь. Со мной. На стул рядом со мной, который, как ты правильно заметила, пустует.

Её хрустальный смех колокольчиком бьет по моим барабанным перепонкам. Лав устраивается рядом, закидывает ноги на столик и скрещивает их в лодыжках.

Какое-то время мы сидим молча, созерцая краски рассвета. Зарождается новый день, а меня уже очень давно пугает восход солнца. Никогда не знаешь, какого дерьма от него ждать.

— О чем думаешь? — спрашивает она, сдаваясь первой.

— О том, что я по горло сыт проблемами.

— Резонно.

— Ну и о том, как ты раздевалась в гостиной, если честно.

Она выпускает короткий смешок.

— А еще о том, что я абсолютно уверен: ты до сих пор не попробовала ни одного из моих маффинов «Красный бархат».

— А ты парень с богатым внутренним миром, да?

Я прячу улыбку. Краем глаза я вижу, что она, в отличие от меня, сдерживать её даже не пытается.

Лав принимается тереть ладонью бедро — взад-вперед, взад-вперед. Столько раз, что я сразу понимаю: это её нервный тик. Она явно хочет о чем-то спросить, но колеблется.

— Выкладывай, агент. Что ты хотела спросить? — подталкиваю я её.

— Тебе нравилась Хейвен Коэн?

Мы поворачиваем головы и сталкиваемся взглядами в ту же самую секунду.

Откуда она знает? Кто ей натрепал, Гермес? И главное — как давно она в курсе и вынашивает этот вопрос?

— Это была мимолетная, пустяковая кошачья симпатия, если честно, — признаюсь я. — И прошла она довольно быстро, когда я понял, что её судьба — Хайдес.

И это чистая правда. Если вспоминать об этом сейчас, меня самого пробирает на смех. Я даже искренне рад, что она меня не выбрала, потому что сейчас я вижу в ней скорее сестру. Артемида и Аполлон. Луна и Солнце. Я бы в жизни не отказался от её дружбы.

— И что тебе в ней нравилось?

— Она сильная, решительная, за словом в карман не лезет — вечный вызов. Но этот вызов бросали не мне.

Она взвешивает мой ответ и в конце концов кивает: — Ну и к тому же она чертовски красивая.

Ты тоже, Лав.

Я думаю об этом, но слова застревают в горле.

— Ты че, ревнуешь? — вместо этого подкалываю я её.