Воды с пеной недостаточно, чтобы полностью скрыть его тело, обнаженное от пупка и выше. Грудь украшена черными чернилами татуировок, плоский мускулистый живот переходит в паховую линию и…

— Шпионка, — бормочет его хриплый голос.

Я вздрагиваю и с размаху ударяюсь локтем о дверной косяк.

Он даже глаз не открыл и, похоже, не собирается поворачиваться в мою сторону. Я-то думала, он не услышал, как я вошла, но он, очевидно, просто работал на публику.

— Я только что проснулась и хочу в ванну, — недовольно отвечаю я.

Аполлон поворачивается. — Ты это сейчас спрашиваешь, найдется ли здесь место для тебя?

Я поспешно отвергаю предложение.

— Вообще-то эта ванна рассчитана на двоих.

Может, он делает это неосознанно, а может, с абсолютным расчетом, но его правая рука погружается под воду, собирая остатки мыльной пены. Скользит от живота ниже, но мне не видно, что именно он там растирает.

— Я уверен, что вы с Гермесом сможете провернуть тут одну из ваших фантазийных игр в ближайшие дни, — отрезает он сухо и резко.

Я отвечаю не подумав: — Звучит так, будто тебя это задевает. Хочешь поиграть с нами?

Аполлон каменеет, и его рука снова оказывается на виду. Пальцы вцепляются в белый бортик ванны с такой силой, словно он хочет разнести его в щепки. Он не смотрит на меня.

Проходят мгновения, которые кажутся мне бесконечными — до такой степени, что я с трудом связываю его слова с тем, что сказала ему мгновение назад.

— С тобой.

Это хриплый шепот, едва различимый, который вполне мог оказаться лишь плодом моего воображения. Я решаю сменить тему, напряжение становится невыносимым.

— В меня стреляли.

Не открывая глаз, он выгибает бровь. — И что?

— Ты не спросишь, как я себя чувствую?

Его зеленые радужки намертво приковывают меня к месту, застав врасплох. Они сканируют меня с ног до головы, несколько раз. — Ты жива. Мне кажется, с вами всё в порядке, агент Лиакос.

Несмотря ни на что, у меня вырывается короткая усмешка. — Ты действительно невоспитанный придурок.

— Хм… Что говорят в таких случаях? Наверное… прости?

— Ты назвал меня по имени. И прошептал, чтобы я держалась, там, в машине. Ты был невероятно заботливым.

Вот теперь его тело пробивает непроизвольный спазм. Он тут же маскирует его, но, возможно, сам не осознает, насколько чутко я слежу за каждым его движением. Насколько я не свожу с него глаз. Я научилась этому, потому что не доверяла ему, а продолжила — ради чистого визуального удовольствия.

— Так поступил бы каждый.

Я уже собираюсь развернуться и уйти — во-первых, потому что больше не могу смотреть на голого Аполлона в ванне, а во-вторых, потому что он становится еще более раздражающим, чем обычно, — как вдруг он меня окликает.

Он манит меня указательным пальцем, требуя подойти ближе. — Éla edó, astynóme. — «Подойди сюда, агент», по-гречески.

Я колеблюсь. — Opou? — «Куда?», по-гречески.

Аполлон хлопает ладонью по бортику ванны, и его лицо озаряет издевательская ухмылка.

— Káthise edó kai dóse mou tin plevrá pou pligóthikes. Chorís na me koitás, an eínai dynatón. — «Сядь сюда и повернись тем боком, куда тебя ранили. По возможности не смотри на меня», по-гречески.

Пока я иду к нему, угол обзора меняется. Я успеваю заметить паховую линию и намек на каштановые волосы внизу живота. Тут же отвожу взгляд, панически боясь, что он это заметит.

— Что тебе нужно? Я не понимаю, — признаюсь я, прежде чем опуститься на бортик ванны.

Аполлон выпрямляется. Он настолько высокий, что, даже находясь уровнем ниже, его затылок оказывается прямо у моего рта.

— Угадай, кто обрабатывал твою рану в машине, агент, — бормочет он, пока его влажные пальцы перехватывают края моей футболки и задирают её выше груди, перетянутой спортивным топом. — Дай мне проверить, всё ли там в порядке.

Подушечки его пальцев едва касаются кожи вокруг пострадавшей зоны, где наложена белая марлевая повязка. Аккуратно отклеив один край, он изучает рану.

У него настолько отрешенный вид, что он, должно быть, вообще забыл, что сидит голышом в ванне, и что мне ничего не стоит бросить на него мимолетный взгляд. И я бы действительно могла это сделать, если бы всё мое внимание не было целиком поглощено его лицом — тем, как он облизывает губы, и как сужаются его глаза, когда он осматривает меня с маниакальной тщательностью.

— Всё в норме, — шепчет он наконец, возвращая марлю на место, его пальцы на секунду задерживаются на ткани повязки.

Я с трудом сглатываю слюну, во рту резко пересохло, а в горле полыхает пожар от жажды, которую я вряд ли смогу утолить даже парой литров воды.

Когда его глаза перехватывают мой взгляд и скользят ниже, к моему всё еще обнаженному животу, его щеки вспыхивают пунцовым румянцем. Это больше не тот дерзкий парень, который развалился в ванне, насмехаясь надо мной, — это робкий, закрытый Аполлон, который пасует перед обычным зрительным контактом.

— Если разболится, прими обезболивающее.

В тот миг, когда я одергиваю футболку и закрываюсь, грудная клетка Аполлона вздрагивает, словно он со свистом выпускает весь воздух, который до этого удерживал.

— Эту повязку нужно менять? — спрашиваю я, поднимаясь на ноги.

Он снова откидывается назад, прижимаясь затылком к бортику. — Да, этим займется кто-то из ваших, думаю, они более квалифицированы. Первую наложил я, потому что в машине больше некому было, а я испу… — он осекается. — Тимос испугался, что рана куда серьезнее, поэтому попросил меня сразу её осмотреть.

Спорить с непоследовательными фразами этого парня бесполезно, поэтому я молча киваю и направляюсь к выходу из ванной, не проронив ни звука.

Я прикрываю за собой дверь, намеренно оставив узкую щелку. Затем дохожу до другой ванной, примыкающей к моей комнате, открываю и закрываю там дверь, симулируя свой уход.

На цыпочках я возвращаюсь к двери Аполлона и прижимаюсь к стене, подавшись вперед ровно настолько, чтобы шпионить через оставленный зазор.

Отсюда мне видна половина лица Аполлона, запрокинутого назад. Он приподнимает голову и с силой откидывает её обратно, словно хочет удариться и сделать себе больно.

— Блядь, — бормочет он.

Он выглядит взбешенным. Или фрустрированным. Мне тяжело понять его эмоции, тяжело даже разгадать мотивы того, что он говорит и делает. Он сплошная загадка.

Затем его мускулистая рука тянется к крану и врубает воду. На полную мощность. Яростный грохот водяной струи становится единственным звуком, заполняющим тишину, по крайней мере до тех пор, пока к нему не примешивается короткий рваный вздох.

Я едва не отшатываюсь назад от изумления.

Нет, этого не может быть. Я неправильно поняла. Он же не делает это на самом деле…

Рука Аполлона двигается вверх-вниз, и его ладонь, кажется, замерла как раз между ног, куда мой взгляд уже не проникает. Каждое движение медленное, будто он смакует ощущение, никуда не торопясь, но звуки, вырывающиеся из его горла — гортанные, животные, — звучат почти как рычание чистой ярости.

Я не могу заставить себя уйти, хотя обязана. Не могу перестать наблюдать — это зрелище одновременно первобытной маскулинности и абсолютной элегантности.

— Eísai akóma edó, astynóme? — хрипит он внезапно. — «Ты еще здесь, агент?», по-гречески.

Лукавая усмешка заставляет ямочки проступить на его щеках.

— Увидимся в гостиной, агент, тебе пора валить.

Моё сердце пропускает удар, а затем пускается вскачь с бешеной, смертельной скоростью. Кажется, оно вот-вот проломит грудную клетку и выскочит наружу. Мне действительно стоит дойти до своей ванной и встать под холодный душ, чтобы хоть как-то прийти в себя.

Глава 34. ЧЕРВОВАЯ ДАМА

Бог лесов, сын Гермеса и дикой природы, Пан — воплощение необузданного сладострастия, вожделения, не знающего стыда. Его часто изображают преследующим нимф, играющим на флейте и смеющимся над любыми правилами.

Гермес

Когда Лав входит в комнату, на ней белая футболка оверсайз и черные шорты. Она идет босиком по паркету, озираясь по сторонам и изучая новую обстановку.

Это открытое пространство в светлых, безликих тонах: два угловых дивана из белой кожи, стены того же цвета и всего один кофейный столик. На кухне есть всё необходимое, включая мраморный остров и три барных стула.

Аполлон, сидящий на приличном расстоянии от меня, сканирует её взглядом столько раз, что я невольно усмехаюсь в кулак.

Я окликаю её прежде, чем она успевает дойти до дивана, и указываю на кухонную стойку: — Я приготовил тебе поесть.

Лав улыбается мне, берет тарелку со сэндвичем с ветчиной и только после этого направляется к нам.

Я дожидаюсь, пока она сделает пару укусов, и лишь затем спрашиваю: — Ты как? Как рана?

— Отлично. Сам ты как? Арес?

— Я всегда сказочно. Арес был сам не свой, когда мы сюда приехали. Слишком много адреналина… Тимос заварил ему ромашку и подмешал туда снотворное. Тот вырубился прямо на диване, и твой брат отнес его в спальню на руках.

Следующие пару минут никто не проронил ни звука. Лав сидит в самом центре дивана, я — на левом краю, Аполлон — на правом.

Аполлон на неё даже не смотрит.

Зато я не свожу с неё глаз.

В воздухе вибрирует такое напряжение, которое обычно предвещает либо принятие глубоко ошибочных решений, либо те поступки, что в итоге приносят долгожданное освобождение.

В конце концов я поднимаюсь, подхожу к единственной тумбе у входа и выдвигаю ящик. Возвращаюсь с колодой карт и швыряю её на столик.

— Сыграем в игру? — предлагаю я. — Только мы втроем.

Аполлон молчит, но я-то знаю: он хочет этого. Точно так же, как этого хочет Лав.

— Не люблю карты, — наконец отзывается она.

— О, но наши карты — это совсем другое дело, Любовь моя, — успокаиваю я её. — Ничего подобного ты еще не видела. Хочешь послушать правила?

Я беру колоду и максимально быстро выуживаю нужные карты. Надо действовать оперативно, пока Аполлон не включил зануду и не пошел на попятную, испортив всё веселье.

— Ну так что, правила слушать будем? — подначиваю я Лав.

Она смотрит на мои пальцы, сжимающие три карты, и в конце концов вздыхает: — Выкладывай.

— Игра простая. У нас три карты: Джокер, Туз червей и Дама червей. Мы их перетасуем и выложим рубашкой вверх.

Я демонстрирую ей каждую по очереди, после чего перемешиваю и кладу на столик.

— Партия длится четыре раунда. Четыре раза мы будем тянуть по карте. Тот, кому выпадает Дама червей, побеждает и командует. Тот, кому достается Туз — проигрывает и подчиняется. Тот, у кого Джокер, остается посередине. Он просто смотрит.

Лав подается вперед, ближе к лежащим рубашкой вверх картам.

Аполлон, сидящий позади неё, ловит каждое её движение. Он часто так делает, когда Лав не может этого заметить. Он мастерски разыгрывает равнодушие, маскируя непреодолимое, дикое желание согнуть её раком.

— И что приказывает Дама? — задает она правильный вопрос. — Словесные задания? Откровения? Это что-то вроде «Правды или действия»?

— В этом и заключается риск участия, — предупреждаю я её. — Если я вытяну Даму, а ты — Туза, я смогу приказать тебе сделать всё, что захочу. И тебе придется подчиниться. — Затем я киваю в сторону брата: — То же самое касается и его. Он тоже сможет заставить тебя исполнить любое его желание.

Осанка агента Лиакос становится более напряженной. — Но ведь может случиться и наоборот. Я тоже смогу вертеть вами, как захочу.

Я киваю, и губы сами собой расплываются в улыбке. — Именно на это я и надеюсь, Любовь моя.

Мне чертовски любопытно посмотреть, как Лав будет командовать Аполлоном.

— Херм, возможно, это плохая идея… — вмешивается брат.

Ну вот, началось. Ворчун вышел из домика семи гномов и явился портить нам малину.

Лав опережает меня, оборачиваясь к нему: — Почему? Ты боишься?

Вспышка раздражения искажает лицо брата — столь яростная и естественная, что скрыть её от нас ему не удается. — Боюсь за тебя, да.

Лав переводит взгляд на меня, и в её глазах разгорается новое пламя. — Какого рода действия входят в правила?

— Игра никогда не заставит тебя делать что-то с нами, мы не настолько скользкие типы, не переживай. Но она может обязать тебя сделать кое-что с самой собой. Ты готова принять это условие, Воровка поцелуев?

Адреналин зашкаливает. Я чувствую, как он разгоняется по венам, поджигая каждую клетку моего тела. Я безумно хочу, чтобы она согласилась, хочу этой партии так, словно от неё зависит моя жизнь.

Впрочем, для меня — для нас — так было всегда. Азарт игры — это самый будоражащий опыт, который мы только знаем.

— С самой собой? — переспрашивает она.

Я жму плечами: — Да. Например, я могу заставить тебя снять одежду. Или могу заставить ответить на очень неудобные вопросы. — Я улыбаюсь ей. — И то же самое ты можешь провернуть с нами.

Я знаю, что Лав согласится.

Но не ради меня. Ради Аполлона.

Потому что, сколько бы она ни считала меня привлекательным и как бы взаимно ни было наше сексуальное притяжение, её самое нездоровое, извращенное любопытство теперь направлено исключительно на него. Она может отрицать это на словах, но язык тела её выдает.

— Как заканчивается игра? Кто побеждает? Каков выигрыш? Если он вообще есть.

— По истечении четырех раундов тот, кто чаще всего вытягивал Даму, забирает главный приз, — отвечаю я.

Лав выглядит заинтригованной. Она даже не пытается скрыть любопытство и азарт, но в то же время что-то её сдерживает. Опасение, которое она тут же озвучивает вслух: — Не думаю, что это уместно и профессионально. Я здесь по работе, а не для того, чтобы играть с вами.

— О, Любовь моя, — хихикаю я. — Мы заперты в этом особняке, на часах за полночь, какую работу ты собралась выполнять? Выбирай: либо ты идешь спать, либо играешь с нами эту партию. Твоему профессионализму пока ничего не угрожает.