Её ладонь появляется прямо под моим носом в ожидании рукопожатия. — Приятно познакомиться, Никто.

Я вскидываю брови. — Красивое имя. А меня зовут «Твой следующий перепих».

Она закатывает глаза, но не может сдержать смешок. Убирает руку прежде, чем я успеваю её сжать. Затем откашливается и снова концентрируется на клавишах.

Внезапно я понимаю, что что-то не так. Пора заткнуть гормоны и приказать своему члену вести себя смирно. Я подсаживаюсь к ней на банкетку перед пианино. Похлопываю её по плечу и жестом показываю, чтобы она подвинулась к левому краю и освободила мне место.

— Забудь.

— Подвинься, Лиакос.

— Твое безразмерное эго «искусного соблазнителя» сюда не влезет.

— Мой безразмерный х…

Она громко фыркает, обрывая меня на полуслове, и отодвигается. Я мгновенно пользуюсь моментом и устраиваюсь рядом. Прижимаюсь своей ногой к её и оставляю бедро вплотную — просто чтобы посмотреть на её реакцию.

Никакой реакции. Она что, совсем не чувствует ко мне влечения?

— Можно задать вопрос? — Зачем спрашивать, если ты всё равно его задашь? — Мне нравится делать вид, будто я не сую нос в чужие дела.

Её указательный палец касается клавиши — так легко, что мне кажется, будто я это вообразил.

— Тебе нравятся женщины? — спрашиваю я наконец.

Она резко оборачивается. — Это еще что за вопрос?

Я пожимаю плечами. — Не знаю. Обычно меня не хотят только лесбиянки.

Я не преувеличиваю. Кто-то может счесть меня самовлюбленным наглецом, но реальность такова: я привык нравиться всем, мне никогда не отказывали. По крайней мере, в постели. И уж точно не хочется закончить как Лиам. Который целый год бегал за девчонкой, которой вообще не интересны парни.

— Я не лесбиянка, Лайвли.

— Тогда почему…

— Я не лягу с тобой в постель только потому, что тебе скучно и у тебя воздержание. Я здесь, чтобы помочь брату с его планом «доброго самаритянина». Судя по всему, ему очень важно защитить эту семью и отомстить за всех детей.

Я морщу нос. Не знаю, что сказать. А она даже не смотрит мне в лицо, так что я не могу ослепить её своими голубыми глазами или тем самым движением языка по губам. Черт, а ведь это всегда срабатывает.

— Почему ты сидишь тут и ничего не делаешь? Могла бы хоть сыграть что-нибудь.

Девушка, которая поцеловала меня в клубе тогда, давно, говорила, что хочет изучать музыку в Йеле. Нет никаких сомнений: она и Лиакос — один и тот же человек. Но почему она не признается? И зачем устроила тот спектакль, притворяясь, будто у неё нет денег на учебу? Я плохо помню тот момент, но не забыл её теплое тело на моем и то, как она двигала языком у меня во рту.

— Я не играла уже несколько месяцев, — бормочет она. — Больше не чувствую музыку.

— В каком смысле — не чувствуешь?

— Забудь, — она отмахивается. — Не хочу об этом говорить.

— Ладно, я подожду, пока ты созреешь.

Она кивает, но, кажется, делает это только для того, чтобы я отвязался. Снова начинает касаться клавиш длинными тонкими пальцами. Я считаю до двадцати.

— Теперь готова?

Она снова заливается гармоничным смехом. — Лайвли, лучше вернемся в комнату. Тебе нужно подготовиться к завтрашнему дню. В Йеле многое изменилось.

В данный момент у меня нет ни малейшего желания беспокоиться о её последней фразе. Я только что вышел из тюрьмы. Нам нужно искать Пандору, и непонятно как, раз уж все рассчитывают на меня. Мне бы хоть капельку передышки, покоя. Разве я многого прошу?

Со вздохом я поднимаюсь на ноги, и Лиакос снова перемещается в центр обитой банкетки. Я остаюсь у неё за спиной, глядя сверху вниз. Объемные кудри скрывают почти весь обзор на клавиши, и я чувствую искушение схватить её за локон.

— По крайней мере, ты можешь назвать мне свое имя, Воровка поцелуев?

На мгновение я пугаюсь, что она ответит «нет» и приставит к моему горлу пистолет, требуя оставить её в покое. Кажется, у неё такой же тихий и мирный характер, как и у её брата…

— Лав.

Я прислушиваюсь. — Как, прости?

— Вообще-то Агапи, по-гречески. Здесь, в Йеле, я Лав Лиакос.

Я настолько ошеломлен, что не нахожу слов для ответа. — Тебя зовут «Любовь»?

— Да, наши родители назвали брата «Гневом», а меня — «Любовью». Весьма специфическая семейная традиция, у большинства из нас имена в честь чувств. Мою маму зовут «Надежда», — объясняет она.

Мне хочется её подколоть, но я боюсь, что она снова вывернет мне руку за спину. А если честно, мне нравится её имя.

— Очень мило. Лав. Лав…

Я начинаю повторять его снова и снова, катая на языке, пока оно не теряет смысл.

— Ты перестанешь или нет?

Недолго думая, я делаю шаг в сторону и обхватываю её лицо ладонью, заставляя повернуться ко мне. Наклоняю её голову так, чтобы мне было удобнее. Лав открывает рот, чтобы что-то сказать, но я склоняюсь к ней и прижимаюсь своими губами к её. Не жду ни секунды; я прокладываю путь языком и нахожу её — она не сопротивляется и поддается моему натиску. Я целую её с той же страстью, с какой, я уверен, она целовала меня несколько месяцев назад. И пока её вкус заполняет всё моё существо, любые сомнения исчезают.

Я отстраняюсь первым, но не выпускаю её лица из рук. Остановившись в нескольких миллиметрах от её рта, я выдаю довольную ухмылку.

— Ты украла у меня поцелуй в тот вечер, Любовь моя. Думала, я не заберу его обратно?

— Это была не…

— Это была ты. Я никогда не забуду такой поцелуй.

Она морщит нос, сдаваясь. — Теперь ты доволен? Оставишь меня в покое, Лайвли?

Я подмигиваю ей, поднимаясь в полный рост. — Возвращаемся в общежитие, Лав. Сможешь пойти в свою кроватку и пофантазировать обо мне.

Глава 3. УБИЙЦА

«Я им в обмен за огонь пошлю зло», — говорит Зевс в «Трудах и днях» Гесиода, имея в виду Пандору, которая считается точкой пересечения добра и зла, неба и земли, природы и культуры.

Гермес

Пока мы идем к общежитиям, в коридорах нам попадается лишь несколько студентов. Только один из них нерешительно здоровается со мной, остальные же сверлят меня взглядами и тут же опускают глаза.

Ни для кого не секрет, что в этом университете нас, Лайвли, недолюбливают и побаиваются почти все. Но я был единственным, кто каким-то образом избегал предрассудков. Люди всегда со мной здоровались, всегда останавливались поболтать. И я отвечал им тем же.

Я экстраверт — из тех, кому нужно окружение, чтобы чувствовать себя спокойно. Терпеть не могу одиночество, мне жизненно необходимо, чтобы кто-то был рядом, я обожаю чесать языком со всеми подряд.

Эта холодность мне не нравится и кажется подозрительной. Я хочу, чтобы все меня видели и ценили, у меня есть нутряная потребность нравиться людям.

В нескольких шагах от комнаты, которую я делю с Хайдесом и Аполлоном, мои ноги замирают. Их парализует, будто миллиарды иголок вонзаются в плоть, лишая возможности сделать малейшее движение.

На двери красуется надпись, сделанная из баллончика.

УБИЙЦА

Горло перехватывает, мне начинает не хватать воздуха. Я дышу порывисто, сбивчиво, грудная клетка ходит ходуном. Каждый глоток воздуха — словно пламя, которое разливается по горлу и спускается в легкие, поджигая их.

Из всех эпитетов, которыми меня можно наградить, «убийца» — самый точный.

В глубине души я знаю: так и есть.

Я не убивал ту студентку, которую нашли в моей постели в мае. Но я убил другого человека. Парня, которого любил. Первого и единственного человека, которого я когда-либо любил.

Иногда, если я закрываю глаза, я снова вижу его бездыханное тело, будто это случилось только что.

Вот он, тот самый миг, когда свет рампы выхватывает то, что я так искусно прятал в тени.

Всё должно быть не так. Моя история не должна так развиваться. Я поднялся на эту сцену не для того: я сделал это не для того, чтобы стать персонажем, которого все ненавидят.

Проходит всего пара мгновений, и дверь нашей комнаты распахивается, являя знакомую фигуру Аполлона. Брат бросает на меня взгляд, и на его губах начинает проступать слабая улыбка. Но стоит ему заметить надпись, в которую я неустанно пялюсь, как она тут же гаснет. Он делает знак агенту Лиакос, та кивает нам и направляется к своей комнате.

— Герм, оставь это, правда. Оно того не стоит.

— Это Гермес? — доносится голос из комнаты.

Хайдес.

— Здесь всё изменилось, — продолжает Аполлон, осторожно делая шаг в мою сторону. — Мы тебе всё объясним, заходи.

Я киваю, но как только он поворачивается спиной, чтобы войти, я бесшумно пячусь и пулей пролетаю по коридору общежития. Мне удается свернуть за угол прежде, чем я слышу, как выкрикивают мое имя.

Я не хочу бежать от семьи, не хочу оставаться один, я просто хочу глотнуть свежего воздуха.

Я добираюсь до Коннектикут-холла и взлетаю по лестнице, ведущей на крышу, в надежде, что дверь открыта. Когда замок поддается, я выдыхаю. По крайней мере, хоть что-то не изменилось.

Прохожу к самому краю и забираюсь на карниз, выпрямившись и балансируя. Весь кампус раскинулся подо мной, легкий бриз бьет в лицо и ерошит пряди волос.

Нет ничего, что я любил бы больше высоты. Мне нравится наблюдать сверху — это привилегированная позиция, из которой мне доступно всё.

Я начинаю идти по карнизу. Я уже на середине, когда дверь открывается.

— Герм, слезай оттуда. Пошли в комнату, — призывает Аполлон своим привычным тоном встревоженного папаши.

— Они думают, что я убийца, — отвечаю я. У меня вырывается смешок. — Забавно то, что они верят в это по ошибочной причине. Я не убивал ту студентку, но другого человека — да.

Брат опирается на карниз, его глаза следят за каждым моим движением. Он всегда так делает, когда я прихожу сюда. Он знает, что у меня отличное чувство равновесия, но всё равно переживает.

Афродита тоже так делала.

— Ты не убийца, ни в том, ни в другом случае.

Я останавливаюсь и смотрю на него. — Не хочешь организовать свои игры на этой неделе и пригласить кого-нибудь? Чтобы они увидели, что настоящий псих с сорванной резьбой — это ты.

Я уверен, что «Виселица» Аполлона мигом отвлекла бы всех от моего предполагаемого убийства.

— Герм.

На этот раз меня зовет не Аполлон, а Хейвен. Волосы заколоты карандашом, как обычно, на ней пижама и кеды Converse. За её спиной стоит Хайдес. Моё сердце наполняется радостью, и я забываю обо всём, что случилось за последние минуты.

— Маленький рай.

Хейвен бросается ко мне, и я спрыгиваю с карниза, чтобы заключить её в объятия. Крепко прижимаю её к груди и утыкаюсь лицом в изгиб её шеи.

— Я так скучал.

— Я тоже, безумно, — шепчет она.

Я ворую еще несколько секунд её тепла, прежде чем отпустить и снова вернуться на шаткий карниз.

— А вот и я! Я тоже здесь! — вопит запыхавшийся голос, и появляется Лиам, тяжело дыша. Должно быть, бежал всю дорогу.

— А ты-то что здесь забыл? — спрашивает его Аполлон.

— Пришел поднять Герму настроение.

— Зная тебя, хватило бы пары слов, чтобы он сам сиганул вниз, — подкалывает его Хайдес.

— Оставьте его в покое, — вмешиваюсь я.

Я снова начинаю мерить шагами карниз, и на несколько мгновений воцаряется тишина, прерываемая лишь хриплым дыханием последнего прибывшего.

— Тебе бы легкие проверить. Всё еще сопишь? — спрашивает Хайдес.

Прежде чем Лиам успевает ответить, я решаюсь задать вопрос, который не дает мне покоя с тех пор, как я увидел надпись «убийца».

— Что происходит в Йеле? Почему Аполлон говорит, что всё изменилось?

Троица переглядывается, видимо, решая, кто возьмет слово.

Очередь Аполлона. — После твоего ареста слухи, само собой, поползли мгновенно. Все узнали статью обвинения, и студенческому сообществу не потребовалось много времени, чтобы ополчиться против нас. Кто-то решил, что сейчас самый подходящий момент, чтобы настучать на наши игры.

Я замираю. — Что? Но мы же заставляем их подписывать соглашения о неразглашении. И вообще, большинство проигравших студентов потом сами уходят из Йеля. Не может быть, чтобы…

— Стоило ожидать, что среди тех немногих, кто остался, кто-нибудь да проболтается, — прерывает он меня. — Это и случилось. Кто-то, кому рассказали об играх Афины.

Я в упор смотрю на него, ожидая продолжения. — Боже, Аполлон, эти твои эффектные паузы действуют мне на нервы. Ты можешь продолжать?

— А по-моему, они к месту, — защищает его Лиам. — Добавляют саспенса.

Аполлон не может сдержать мимолетную усмешку, но тут же снова становится серьезным. — О боксерских поединках донесли ректорше, которая на тот момент еще не знала о смерти Кроноса и, будучи его подругой, замяла дело. Но, в общем, если раньше студенты этого места нас боялись, то теперь они нас еще и ненавидят.

— И убеждены, что я действительно убийца, — заключаю я.

Все кивают.

— То есть я потерял титул самого популярного парня Йеля? И больше не смогу подцеплять девчонок, как раньше?

Хайдес чертыхается, а Хейвен предостерегающе сверлит меня взглядом.

— Сейчас это не самое главное, — добродушно укоряет меня Аполлон.

Согласен, наши игры никогда не были образцом морали. Мы всегда меняли правила как нам вздумается, как нам было удобнее, и развлекались, унижая некоторых студентов, но…

В этом всё же была логика. Мы никогда не приглашали невиновных, случайных людей, которых видели в коридорах. Хотя все вокруг были уверены в обратном, реальность была совсем иной. С нами играло только университетское отребье. Я никогда не забуду, как Хайдес сломал руку одному придурку со второго курса: этот идиот подсыпал наркотики в напиток девушке на вечеринке в честь Хэллоуина.

Единственным исключением всегда была Афина. Как бы мы ни пытались её сдерживать, она слишком часто шла на поводу у своих симпатий и антипатий. Хейвен тому подтверждение.

Факт остается фактом: мы никогда никого не убивали. Мы никогда не причиняли вреда невинным. Сломали пару костей домогателям, ворам и подонкам? Да, и гордимся этим.