— Нормально.

— Не похоже. Ты промолчал больше двух минут — явный признак того, что дело дрянь.

Прежде чем я успеваю вставить слово, он начинает буксировать меня в сторону моей спальни.

— Ты чего творишь? — спрашиваю я. — Я, конечно, польщен, но предпочел бы перепихнуться с твоей сестрой.

Хватка на моем плече усиливается, и у меня вырывается писклявый звук.

— Завязывай. Натягивай шмотки, и пошли пройдемся.

Он застывает в дверях, скрестив руки на груди, и кивком указывает на шкаф.

— Пройдемся? А как же работа с остальными?

— Тебе нужно подышать воздухом. Я составлю компанию, — бросает он сухо, будто пытается скрыть любые эмоции.

Я нагло улыбаюсь ему и открываю створку шкафа, хватая первые попавшиеся вещи. — Ты ведь меня просто обожаешь, да?

— Я обожаю только свою семью. Остальное человечество делится на тех, на чье существование мне насрать, и тех, кого я предпочел бы видеть в гробу.

Я закатываю глаза и натягиваю худи с логотипом Йеля и джинсы. Прикид вообще не в моем стиле, но сегодняшнее утро уже началось паршиво, и пара ботильонов в блестках его точно не спасет.

Мы как раз возвращаемся в гостиную, когда я сталкиваюсь с Лав — она с недовольным пыхтением выходит из ванной.

— Эй, Любовь моя, в чем дело? Расстроилась, что мне пришлось одеться?

Она одаряет меня свирепым взглядом, скрестив руки на животе. — У меня месячные, и я очень на взводе.

Мы с Тимосом переглядываемся и синхронно вжимаемся в стену, пропуская её вперед.

Тимос закидывает свою супермускулистую руку мне на плечи и буквально вытаскивает из комнаты. Он не отпускает меня, даже когда мы доходим до конца коридора. Толкает стеклянную дверь, ведущую во внутренний двор, и кивком велит идти вперед.

— И куда ты меня везешь, красавчик? У нас свидание, дорогой?

Он пристраивается рядом, шумно выдыхая: — Когда ты на взводе, ты болтаешь еще больше прежнего и выдаешь двойную норму пиздежа в секунду.

— Знаю, это защитный механизм.

День выдался погожий, солнце заливает лужайку кампуса, и студенты вовсю этим пользуются, растянувшись на траве. Вот только огромные тучи на горизонте намекают, что празднику жизни скоро придет конец.

При нашем появлении все вокруг оборачиваются и начинают пялиться. Ну еще бы, такой тип, как Тимос, в декорациях Йеля неизбежно привлекает внимание.

— Так куда мы идем? — повторяю я. — Я человек любопытный, не томи. Я же умереть могу от неведения.

— Мы идем в одно место, куда я так и не смог прийти в одиночку, — тихо говорит он.

Что-то в его интонации заставляет тревожный колокольчик звякнуть у меня в голове. И когда впереди вырисовывается очертание стеклянной оранжереи, у меня появляется дикое желание развернуться и дать дёру.

Перед самой дверью даже Тимос заминается. Он смотрит на неё так, словно это самое непреодолимое препятствие, которое он встречал в жизни. Сглатывает слюну пару раз, прежде чем толкнуть её.

Дрожащими, повлажневшими ладонями я прокладываю путь внутрь университетской теплицы. После смерти Афри мы все согласились доверить это место Хейвен. И, озираясь по сторонам, я с благодарностью отмечаю, что она сдержала слово.

Я не знаю ни одного названия цветов, что Хейвен здесь высадила и вырастила, кроме роз самых немыслимых оттенков. Клумбы с землей занимают все боковые пространства небольшого павильона, оставляя свободным центральный проход. А в самом сердце оранжереи высится небольшая статуя богини Афродиты. Её руки и голова устремлены к небу, длинные волосы и легкие одежды мягко очерчивают силуэт. У её подножия ковром расстилаются анемоны и розы — священные цветы греческой богини, среди которых дерзко пробивается целое море маргариток. Золотистая табличка гласит: «Памяти Афродиты Дейзи Лайвли, покинувшей нас 7 gennaio 2023».

Рука Тимоса едва касается статуи, будто он гладит мою сестру по лицу. Этот жест, такой интимный и нежный, заставляет слезы подступить к моим глазам.

Мы стоим в тишине, и я замечаю, что его взгляд тоже затуманился от эмоций, которые он отчаянно сдерживает. И мне хочется закричать на него, чтобы он заплакал, чтобы выплеснул всё, ведь это правильно — оплакивать потерю такого человека, как Афродита.

Проходят долгие минуты, прежде чем он снова заговаривает.

— Я так и не смог заставить себя зайти сюда. Одно дело — видеть её отголоски в том, что меня окружает. В каком-то особенном оттенке неба, точь-в-точь как её глаза, в звездной ночи, в одной из её любимых книг на витрине магазина, в незнакомке на улице, которая со спины точь-в-точь как она… Но совсем другое — читать её имя на мемориальной доске. Совсем другое — видеть черным по белому, что она мертва и осталась только в нашей памяти. Понимаешь?

Я киваю.

Мне хочется умолять его заткнуться, пока он не заставил меня разреветься как сучку, но я не могу.

Тим подходит ко мне и крепко сжимает мое плечо, указывая на цветы: — Всё это — постоянное напоминание о том, что я обязан сделать всё возможное, чтобы ты жил. Я не позволю, чтобы с тобой хоть что-то случилось. Ты слышишь меня, Гермес?

Я смахиваю подступившую слезу. — Значит, стопроцентная гарантия, что я не умру. Раз уж ты взялся меня защищать.

Он кривится: — Ну, давай обійдемся без процентов…

Ему удается выжать из меня короткий смешок. Я толкаю его в плечо, но он даже не шелыхается.

— Ты никогда не говоришь о ней, — внезапно добавляю я. — Почему?

Он мгновенно уходит в глухую оборону и делает два шага назад. — Ты ошибаешься. Я говорю.

— Ни фига подобного. Ты никогда не признаешься, что чувствуешь, никогда не даешь волю эмоциям, не изливешь душу. Почему?

Наши взгляды встречаются, и его мука прошивает мне сердце. Разговор свернул туда, куда ему явно не хотелось.

— Потому что я чувствую себя последней тварью, когда оплакиваю её перед братьями, которые знали её всю жизнь. Перед её биологическим близнецом, с которым она всегда была неразрывна.

— Пиздеж, — отрезаю я.

— Потому что я чувствую себя тварью, оплакивая её перед братьями, которые были с ней на той крыше, пока я ошивался черт знает где.

Печаль внутри меня мгновенно уступает место ярости, она обжигает тело, требуя выхода.

— Прекрати! — кричу я. — Господи, Тим, это была не твоя работа — защищать её!

— Моя, — уверенно чеканит он.

— Нет! Твоя работа была тогда, когда отец нанял тебя, когда в пабе случались убийства. Ты был её парнем, и только. Мы не можем защитить от смерти каждого, кого любим. Мы можем только любить, пока жизнь не решит нас разлучить. Так что хватит винить себя, черт тебя дери!

Я жду, что он продолжит спорить, не сдастся, пошлет меня сквозь зубы, как он один умеет…

Но вместо этого Тимос впивается в меня взглядом и с какой-то детской растерянностью в голосе спрашивает: — Это не моя вина?

— Нет, — мгновенно отвечаю я, в шоке от того, что он вообще об этом спрашивает.

— Вы… вы меня не вините?

— Да кто вообще тебя винил?

— Никто из вас не держит на меня зла втайне?

— Единственный, кто винит тебя в её смерти… это ты сам, Тим, — мягко шепчу я.

До чего же безумная штука любовь. Когда мы любим кого-то так сильно, что умудряемся взвалить вину за его потерю на собственные плечи. Словно наше желание уберечь человека действительно способно помешать судьбе сделать свой ход.

— Хочешь побыть здесь еще немного, побыть с ней?

Тимос бросает быстрый взгляд на статую. — Нет. Я не могу отпустить тебя одного гулять по Йелю, так что буду таскаться за тобой повсюду, куда бы ты ни пошел. Буду держаться на расстоянии, чтобы не нарушать твое личное пространство, но я всегда буду рядом. Ну так что, какая у нас следующая точка на карте?

— Повсюду, говоришь?

Внезапно яркая вспышка молнии озаряет павильон, а раскат грома заставляет небо содрогнуться. Первые тяжелые капли принимаются стучать по прозрачной крыше оранжереи.

— Даже если ты решишь стоять под деревом в грозу, — подтверждает он. — Я буду стоять рядом.

— Чтобы отбивать молнии кулаками?

Я вырываю у него подобие улыбки. — Заткнись, придурок.

Я притягиваю его к себе, собственнически закинув руку ему на плечи. — Я твой любимчик.

— Факт.

— Мог бы и не подтверждать, я и так в курсе.

Обожаю, когда люди показывают, как сильно меня любят.

— Не то чтобы в этой семейке был богатый выбор, — добавляет он спустя паузу. — Между тем, кто до сих пор сидит в Tumblr, типом, который разговаривает с рыбами, чокнутой, которая выставляет сиськи Хейвен в газету, и весьма агрессивной версией Иисуса…

Застыв в открытых дверях, мы наблюдаем, как ливень обрушивается на весь сад. Студенты разбегаются в поисках укрытия, натягивая на головы худи и куртки. Рокот грома заглушает панический гул голосов. За считанные минуты вся лужайка пустеет.

— У меня нет зонта, — предупреждает Тим.

— Тем лучше. Промокшим я выгляжу еще сексуальнее.

Он косится на меня с глубоким недоумением, а я лишь хмыкаю в ответ. Ну а что, чистая правда.

— Придется бежать, — добавляет он.

— А вот это мне не нравится. Я не бегаю.

Тимос фыркает и резким движением натягивает синий капюшон худи мне на затылок. Несколько блондинистых прядей выбиваются наружу и падают на лоб.

Он считает до трех, и мы выходим наружу. Я упорно придерживаюсь концепции «я не бегаю», но всё же стараюсь переставлять ноги достаточно быстро, чтобы не доводить Тимоса до белого каления.

В нескольких метрах от входа я замечаю чье-то присутствие на лужайке. Единственный человек, который остался здесь, под проливным дождем, помимо нас.

Высокая мускулистая фигура в до боли знакомой майке, над головой раскрыт черный зонт. Он стоит перед скамейкой — бог весть по какой причине.

Герми, не надо.

Этот парень тебя презирает, и нет никакого смысла мокнуть под ливнем только ради того, чтобы узнать, что такого интересного в этой скамейке.

Гермес, блядь, не…

— Беги под крышу! — кричу я Тимосу. — Я сейчас догоню!

Глава 29. ДВЕ МАРГАРИТКИ

Когда нимфа Дриопа (или, по другим преданиям, Пенелопа) увидела новорожденного, которого произвела на свет, — с густой бородой и козлиными копытами, — она сбежала в ужасе. Но Гермес взял его на руки, нарёк Паном и унёс на Олимп.

Гермес

Тимос округляет глаза. Похоже, он не в восторге от моего решения.

Вода заливает его лицо, каштановые пряди промокли насквозь, капли стекают по смуглой коже, а черная облегающая футболка прилипла к прессу.

— Гермес, вернись! — кричит он. — Гермес!

Я его не слушаю. Прибавляю шагу и иду в противоположную сторону, к Локи, которого теперь вижу в профиль.

На полпути к нему, прямо посреди мокрой травы, он поднимает свободную руку и показывает мне на языке жестов: «Я veo te» — Я вижу тебя.

Я опускаю голову, чтобы скрыть от него мимолетную улыбку.

А когда снова поднимаю её, прикладываю открытую ладонь к лобной зоне, повернув её наружу. Делаю волнообразное движение от лица, молясь, чтобы получилось правильно. По идее, это означает «привет».

Полные губы Локи приоткрываются в немом изумлении.

— Угадал? — спрашиваю я.

Теперь мы стоим вплотную друг к другу: он под защитой зонта, а я под проливным дождем. Худи промокло насквозь, с волос на лицо так и каплет.

Краем глаза я замечаю Тимоса в паре метров от нас, под ливнем. До ближайшего навеса слишком далеко, а безупречные повадки благородного рыцаря-защитника не позволяют ему бросить меня одного.

Локи протягивает мне зонт, но я качаю сферой и отступаю.

— О нет, не стоит, расслабься. Дождь мне к лицу.

Он закатывает глаза, настойчиво пихает мне рукоять, а затем активно жестикулирует единственной свободной рукой.

Я складываю пазл и забираю зонт. — А-а, ты хочешь, чтобы я его держал, а у тебя освободились руки для разговора. Понятно. То есть это был не жест заботы.

Я перехватываю зонт, но держу его так, чтобы под ним оставался только он. Сам остаюсь снаружи, чтобы не нарушать его личные границы.

Локи шустро стучит по кнопкам клавиатуры, и электронный голос выдает: — Уходи, Гермес.

Я хмурюсь. — Ладно, мне не нравится, что ты несешь. Забирай зонт обратно, Локи, чтобы больше не мог писать.

Я и подумать не мог, что снова заставлю его улыбнуться. И всё же это происходит. Беззвучный смешок, голова повернута в сторону — только бы не дарить мне радость своей реакцией.

«Ты учишь мой язык?»

Я киваю.

«И чему ты научился, кроме приветствия?»

Я прижимаю открытую ладонь к груди, направив её к себе. Мой. Затем соединяю указательный и средний пальцы на обеих руках, дважды соприкасаюсь ими, скрещивая в форме буквы «X». Имя. Я выучил, что глагол «есть» в таких конструкциях обычно опускается, поэтому сразу перехожу к дактилю — на пальцах наощупь собираю буквы «Г-е-р-м-е-с». Именно так переводят имена собственные.

Моё имя — Гермес.

Локи долго меня изучает.

«Что-то еще?»

Средним и большим пальцами вместе я касаюсь груди и слегка подаю руку вперед, словно вытягивая что-то из сердца. Затем выставляю ладонь на уровне грудной клетки, а средним пальцем другой руки провожу по ней сверху вниз.

Губы Локи дергаются. Еще одна улыбка, которой он упорно не хочет со мной делиться.

— Мне нравится ходить голым, — переводит синтезатор речи.

Я пожимаю плечами.

Мне хочется выдать какую-нибудь неуместную колкость в моем стиле, но выражение его лица резко меняется. Янтарные глаза превращаются в две щелки, он с силой кусает губу.

Затем печатает:

«Мне жаль. Дэйв и Патрик уже вылетели из кампуса, насколько я знаю. Я понятия не имел, что они из себя представляют. Мне жаль, что я им помог».

— Тебе жаль, что они меня отделали, только потому, что они оказались кончеными ублюдками? Ты теперь че, подошлешь ко мне парочку монашек, чтобы они меня отлупили?

Он вздыхает. «Мне просто жаль, окей? Прими извинения».