Я думаю, что вряд ли найдется хотя бы один сельский пчеловод, который искренне не верил бы, что его насекомые наделены знаниями и проницательностью, превосходящими всех остальных животных, а то и у представителей человечества.
Пчеловод из Шропшира, Англия, 1883 г.
Элисон Уэйкман навсегда запомнит момент, когда раздался тот телефонный звонок. Это было 18 января 2022 года; она ехала в одиночестве из своего дома в Телфорде, Англия, мимо средневековых городов и их рынков, через бархатистые вересковые пустоши графства Шропшир, примыкающего к валлийской границе. Утром ее мать попала в больницу: у нее начались проблемы с дыханием, ей требовался кислород, и Уэйкман нужно было выполнить несколько поручений, прежде чем они с отчимом заберут ее после обеда. По пути на техосмотр у Уэйкман зазвонил телефон. Номер был незнакомый, но она съехала с дороги на обочину и нерешительно ответила: «Алло?»
Звонила медсестра из больницы. Она сообщила Уэйкман, что, пока ее мать проходила какие-то обычные обследования, у нее случился инфаркт, и врачам не удалось ее реанимировать. Медсестра выразила искренние соболезнования. Первоначальной реакцией Уэйкман было не горе, а шок и неверие. Ее отношения с матерью были довольно прохладными, да и здоровье у той давно пошатнулось из-за курения. Тем не менее всего несколько часов назад Элисон обещала маме, что привезет ее домой. Уэйкман взяла себя в руки и молча уставилась на дорогу через лобовое стекло. Был необычайно теплый январский полдень. Солнце уже начало опускаться за холмы, и лучи света косыми полосами пробивались сквозь облака.
— Я прямо помню, как подумала: ух ты, какой великолепный день для смерти, — вспоминает она.
Уэйкман развернула машину и по дороге домой принялась мысленно составлять список людей, которым нужно сообщить о случившемся. Сначала она позвонила отчиму, Лэну. Затем брату, водителю грузовика, потом нескольким тетям и дядям.
— Кто-то же должен этим заниматься, — говорит Уэйкман. — Ты просто включаешь внутренний автопилот и берешься за всю эту рутину. Но потом я поняла, что мне нужно сделать что-то нормальное, правильное. И тогда я пошла сообщить об этом пчелам.
В тот вечер, в мягких сумерках, Уэйкман открыла дверь в сад на заднем дворе и печально прошла мимо овощных грядок, разросшихся яблонь и груш и четырех кудахчущих кур к одинокому улью на краю участка. Она опустилась на ближайший штабель из бревен и тихим, успокаивающим голосом начала рассказывать пчелам о смерти в семье. Уэйкман сказала, что хотя они с матерью не были особенно близки, она очень расстроилась, узнав о ее внезапной кончине. Она рассказала, что, когда позвонила Лэну — ему 85, он на год старше ее матери, — на другом конце линии повисло долгое молчание, а потом он произнес: «Мне будет очень одиноко». И еще она сказала пчелам, что если загробная жизнь существует, то, может быть, они смогут передать ее матери сообщение, что ее будет весьма не хватать.
— Эмоции захлестывали, конечно. Было тяжко, но я просто обязана была сказать им. Пчелы — часть моей семьи, так что это базовые правила вежливости, — сказала Уэйкман с приятным уэст-мидлендским акцентом. Только позже, выбравшись из душевного тумана, Уэйкман поняла, что забыла о чем-то важном. — Когда мама умерла, я была в таком шоке и даже в оцепенении, что забыла обвязать улей черной лентой в знак траура.
Прежде в сельской местности Британских островов почти все семьи пасечников следовали довольно странной и трогательной традиции. Когда в семье происходило важное событие, пчеловод должен был выйти к ульям и сообщить пчелам эту новость. Такой ритуал, известный как «общение с пчелами», чаще всего выполнялся во время рождения, брака и смерти, но семьи также держали своих пчел в курсе и других значимых семейных событий и даже местных сплетен. Когда рождался ребенок, принято было нести его к улью и показывать пчелам. Перед тем как поженить пару, новобрачный должен был сначала представиться пчелам ее дома, чтобы получить их одобрение, иначе брак был обречен на неудачу. Если в доме играли свадьбу, ульи часто украшали цветами, а на улице оставляли кусочки торта, чтобы пчелы могли принять участие в торжестве. А если в семье случалась смерть, пчеловод должен был объявить пчелам траур: медленно подойти к колонии ночью, торжественно сообщить новость и накрыть улей черной тканью или закрепить траурную повязку, чтобы соседи знали, что насекомые скорбят. Если пчеловод уходил из жизни, то обязанность сообщить об этом пчелам ложилась на плечи нового пчеловода: он должен был постучать в ульи ключом от дома, сообщить скорбную весть о кончине хозяина или хозяйки и попросить пчел принять нового смотрителя, а затем любезно попросить их остаться.
Считалось, что если этот ритуал не соблюсти, то колония не будет производить мед, сбежит или даже погибнет. Для сельской семьи, зависящей от своего улья, — ужасная перспектива. Однако самое интересное — это множество свидетельств того, что судьба пчеловодов связана с тем, насколько тщательно они следовали этому ритуалу{159}.
Никто точно не знает, где и как зародился данный обычай. Некоторые считают, что он восходит к древним грекам или римлянам, которые верили, что пчелы способны передавать послания между духами и смертными{160}. Другие утверждают, что он берет начало у египтян, которые считали пчел священными существами и наследниками грядущего мира{161}. Несомненно то, что, хотя обычай рассказывать все пчелам широко практиковался во Франции, Германии и США, нигде он не прижился настолько сильно, как в Великобритании в 1800-х годах{162}. Правда, к началу следующего века эта традиция начала исчезать, а к началу 1900-х годов и вовсе сошла на нет.
Впервые я узнал об этом милом обычае, когда делал репортаж для BBC в Северной Ирландии о другом вековом британском обычае (сборе редкой красновато-пурпурной морской водоросли под названием дульсе). Когда я приехал в сонную прибрежную деревню Кушендан, на тумбочке у моей кровати в гостинице лежал экземпляр увлекательной книги Стива Руда «Путеводитель по суевериям Британии и Ирландии» (The Penguin Guide to the Superstitions of Britain and Ireland)[19]. Я полистал ее, и среди множества ритуалов и иррациональных верований, которым и сам бессознательно следую — от избегания числа «13» и черных кошек до привычки стучать по дереву и скрещивать пальцы на удачу, — был один характерный для этих краев ритуал, о котором я никогда не слышал, но нашел его весьма трогательным: общение с пчелами. Краткая статья Руда на эту тему написана полностью в прошедшем времени и наполнена историческими анекдотами и рассказами от первого лица о прошедших веках. Однако его последняя строчка захватила меня: «Неудивительно, что этот обычай до сих пор соблюдается некоторыми современными пчеловодами». Я просто обязан был найти их.
Оказалось, что большинство пасечников — довольно спокойные, не склонные к суете люди. По сравнению, скажем, с последним мастером моста инков или последним ночным дозорным Скандинавии, чьи древние ритуалы открыты публике, найти человека, который тихо шепчет насекомым самые сокровенные подробности своей жизни в уединении на заднем дворе, оказалось настоящим испытанием. Больше года я обращался в десятки местных пчеловодческих ассоциаций по всей Британии, Ирландии и США (где британские пчеловоды позже обосновались и ввели этот обычай; в частности, в Новой Англии и Аппалачах), чтобы узнать, не знает ли кто-нибудь пчеловода, который до сих пор придерживается этой традиции. Многие никогда и не слышали о таком. Другие говорили, что знают людей, которые «разговаривают» со своими пчелами, как можно разговаривать с домашним животным, но ни один из них «ничего не сообщает» пчелам. Большинство просто ответили: «Нет».
— Если бы я пришла в другую британскую ассоциацию и спросила, знают ли они кого-нибудь, кто рассказывает что-то пчелам, они бы почти наверняка ответили, что нет, — говорит Энн Роуберри, президент Британской ассоциации пчеловодов, которая представляет более 28 тысяч пчеловодов и 75 местных пчеловодческих ассоциаций по всей Великобритании. — Возможно, в мире найдется человек 150, которые все еще так делают. Мы не знаем точно, тут так просто не подсчитаешь.
И вот, когда я уже собирался сдаться, мне пришло электронное письмо от женщины из Телфорда. Это было через месяц после смерти матери Уэйкман, и она сообщила мне, что не только сама до сих пор спокойно соблюдает этот обычай, но знает еще одного хранителя в Шропшире. И вот, несколько месяцев спустя, в начале сезона роения пчел, я поехал через увенчанные замками деревни и ярко-желтые рапсовые поля в сторону краснокирпичного пригородного дома Уэйкман, расположенного прямо над Тесниной Айронбридж.
Пройдя мимо стоящего на подъездной дорожке черного «универсала» с наклейкой на дверце бензобака «работает на меду», я позвонил в дверь Уэйкман и тут заметил на крыльце два декоративных камня для пчелиного сада. Через пару секунд мне открыла женщина лет 55 — голубоглазая, с короткими седыми волосами и в футболке с надписью «Спокойно, я пчеловод!». Я прошел за ней через гостиную, заметив на диване покрывало с изображением Винни-Пуха с лапой в банке меда и две подушки со шмелями, и попал в оранжерею со стеклянными панелями и видом на задний сад. Пока хозяйка наливала мне кофе в украшенную пчелами кружку, я смотрел на термометр в форме пчелы, изучал аналоговые часы в форме сот и нежно гладил ее терьера по прозвищу Шмель, который положил голову мне на колени. В течение следующих трех дней Уэйкман объясняла, почему она и бесчисленное множество людей верили и верят, что эти маленькие занятые существа обладают необъяснимыми силами, выходящими за рамки жизни, смерти и логики. И пока я слушал, она нечаянно открыла мне что-то глубокое из прошлого моей собственной семьи — то, что я только начал понимать.
У людей всегда были близкие отношения с пчелами. Эти насекомые опыляют большинство выращиваемых нами культур и очень многие из деревьев, которые дают нам пищу и чистый воздух. На протяжении большей части нашей истории именно пчелы давали нам единственный натуральный подсластитель (мед) и самые долговечные и чисто горящие светильники (свечи из пчелиного воска). Пчелы подарили людям одно из первых в мире лекарств, и древние цивилизации — от китайцев и египтян до ассирийцев и арийцев — прописывали мед для лечения всего: от проблем с пищеварением и сердцем до кашля и ран{163}. Пчелы также дали нам секретный ингредиент первого в мире алкогольного напитка — вина, похожего на медовуху, которое появилось в Китае девять тысяч лет назад{164}. Сам акт охоты за медом, возможно, является одним из древнейших видов человеческой деятельности, и археологические данные свидетельствуют о том, что наши предки из каменного века прикладывались к диким ульям еще до того, как начали вести сельское хозяйство. Наскальные рисунки в окрестностях Валенсии (Испания) показывают, что к 5500 году до н. э. племена эпохи неолита ради добычи меда и пчелиного воска буквально рисковали жизнью, влезая на шаткие лестницы, чтобы достать и сбросить соты со скал{165}. Некоторые антропологи даже считают, что богатое энергией вещество могло стать тем самым суперфудом, который 2,5 миллиона лет назад способствовал эволюции человека и развитию нашего большого, ресурсозатратного мозга{166}.
Неудивительно, что эти крошечные золотистые существа удивляли и вызывали почтительное уважение еще на заре времен. Древние египтяне, вероятно, первыми одомашнили пчел как минимум 5,5 тысяч лет назад. Они верили, что насекомые появились, когда слезы Ра, бога Солнца, упали с неба и коснулись земли. В своей книге «Слезы Ра: Пчеловодство в Древнем Египте» (The Tears of Re: Beekeeping in Ancient Egypt) энтомолог Джин Крицки рассказывает, что уже в 3500 году до н. э. цари провозгласили пчелу царским символом Нижнего Египта, дарующим жизнь, смерть и воскрешение. Пчелы также играли важную роль в сопровождении умерших египтян в загробный мир, для бальзамирования мумий использовался мед, а саркофаги запечатывали пчелиным воском{167}. Мед — один из редчайших продуктов в мире, который никогда не портится, потому его часто оставляли в гробницах фараонов, чтобы они не голодали во время своего путешествия в небытие. Когда в 1923 году была вскрыта гробница царя Тутанхамона, там обнаружились кувшины с медом, пролежавшие с 1324 года до н. э., и сам мед был вполне съедобен. В папирусном тексте, найденном в гробнице другого фараона примерно в 1500 году до н. э. под названием «Амдуат» («То, что в недрах»), говорится, что древние египтяне также верили, будто жужжание пчел — это голоса душ умерших{168}.
Многие общества по всему миру разделяли подобные верования о медоносных пчелах. В истории о сотворении мира древнейших жителей Южной Африки богомол Сан был послан искать цель жизни и попросил пчелу направить его. Пчела перенесла богомола через реку, посадила его в цветок и посеяла туда семена, из которых выросли первые люди{169}. В самой древней священной книге Индии, «Ригведе» (1500–1200 гг. до н. э.), индуистские боги Вишну, Кришна и Индра называются общим именем Мадхава от санскритского слова «мадху» (мед) и изображаются в виде пчелы. Вишну, например, выглядит как пчела на цветке лотоса — символе природы, жизни и возрождения, и там, где он ступает, появляется источник медовухи. Существует даже индуистская богиня-пчела Брамари, издававшая жужжание, имитация которого часто звучит в ведических песнопениях и считается самым первым звуком во Вселенной{170}. Как и в Древнем Египте, правители Индии собирали мед в качестве подати, а еще считалось, что употребление меда дарует красноречие{171}. Греки также верили, что любой ребенок, чьих губ коснулась пчела, станет великим поэтом и оратором{172}. Предание гласило, что отец человечества Зевс в детстве питался медом священных пчел, что в итоге дало ему силы свергнуть своего родителя, Кроноса. Зевс отблагодарил насекомых, подарив им золотистый цвет и достаточную силу, чтобы противостоять холоду и ветру. Римляне в свою очередь переименовали Зевса в Юпитера и придумали, что пчелы когда-то прилетели на гору Олимп и принесли ему в дар мед. Взамен насекомые попросили бога помочь им защитить свои ульи. Юпитер согласился дать им жала, но предупредил, что дар дается не просто так и что платить за использование этого жала придется жизнью{173}.
Благодаря своей гармоничной командной работе и сами пчелы, и производимая ими сладкая субстанция на протяжении всей истории символизировали любовь и брак. На древних индуистских свадьбах было принято мазать невесту медом, а индуистский бог любви Кама изображается с луком и стрелами, тетива которых сложена из пчел. В Древней Греции и Риме боги Эрос и Купидон тоже стреляли из лука, а в искусстве эпохи Возрождения их часто изображали окунающими пальцы в мед — традиция, восходящая к древней зороастрийской свадебной практике и широко распространенная среди мусульман по сей день{174}. Точно так же на «Земле обетованной» (которую в Ветхом Завете называют «землей молока и меда») и во всей еврейской диаспоре некоторые молодожены в шабат ели халу с медом, чтобы первый год брака наполнялся сладостью. В раннем христианстве этот период «медового месяца» длился всего один лунный цикл, считается, что он восходит к пятому веку, когда новобрачных по всей Европе в течение месяца поили «возбуждающей» медовухой, которая якобы повышала шансы на зачатие{175}.
По словам доктора Александры Сапозник, старшего преподавателя истории позднего Средневековья в Королевском колледже Лондона, пчелы в средневековой Европе символизировали не только вечные союзы, но и идеальную модель христианского общества. Считалось, что каждая пчела самоотверженно трудится на благо улья под началом одного «пчелиного короля», как его тогда называли, или фигуры папы Римского. Поскольку никто никогда не видел, как спариваются пчелы, средневековые христиане приняли на веру знаменитое высказывание Аристотеля, что пчелы не рожают, и поэтому считали их «божественными» существами, связанными с Христом и Девой Марией. В результате средневековые монахи по всей Европе стали держать пчел в своих монастырях и аббатствах, а фламандский монах XIII века Фома из Кантемпре писал: «Как единство, так и девственная чистота пчел должны служить примером для монахов. Вечером на монастырь должна опускаться тишина, как на улей»{176}. Пчелиный воск вскоре стал единственным подходящим веществом для изготовления церковных свечей во всем христианском мире. Естественным образом возникает вопрос: не эта ли идея, будто пчелы в каком-то смысле представляют собой модель общества или даже божественности, привела к тому, что некоторые люди стали относиться к этим существам как к членам собственной семьи{177}?
Как и в случае со многими другими мифами и народными обычаями, мы никогда не узнаем, почему ритуал общения с пчелами так плотно прижился в Британии. Но если суеверия — это современные пережитки верований прошлого, то их истоки, скорее всего, кроются в религиозных привычках народа, который когда-то процветал на Британских островах: кельтов. Кельты прибыли в Британию около 1000 года до н. э., и приплыли они вроде как специально для того, чтобы добывать диких медоносных пчел, которых здесь водилось в избытке{178}. Согласно «Триадам острова Британия», сборнику средневековых манускриптов с образчиками фольклора, валлийскими бардами было записано, что первое название Британии после ее заселения было «Y Vel Ynys» («Остров меда») из-за огромного количества пчел{179}. В кельтской мифологии считалось, что если вблизи умершего пролетает пчела, то это душа покидает тело. Как египтяне, греки и римляне (чье завоевание Британии в I веке нашей эры сильно повлияло на кельтские обычаи в Средние века), кельты верили, что пчелы могут передавать послания из одного мира в другой. Поэтому кельты поклонялись пчелам как носителям мудрости богов и обитателей загробного мира{180}. К пчелам относились с таким почтением, что жители древней Ирландии разработали целый кодекс под названием «Бехбрета» — обширный двадцатистраничный список правил пчеловодства, впервые записанный в седьмом веке. Среди многочисленных «соображений о пчелах» в нем говорилось, что любой человек, ужаленный чужой пчелой, имеет право на угощение медом от этого пасечника. Если человек умирал от укуса, то семье погибшего полагалась компенсация в размере двух ульев. Кража улья, однако, являлась преступлением, за которое полагалась смертная казнь{181}.
Почитание пчел сохранялось в некоторых районах Британских островов еще долго после того, как кельты приняли христианство. Современная шотландская поговорка «Спроси у дикой пчелы, что знали друиды» — это пережиток веры жителей западных шотландских островов в то, что пчелы обладают тайными знаниями, известными только религиозным лидерам и хранителям преданий{182}. Одна старая английская и ирландская легенда гласит, пчелы громко жужжали вокруг хлева, где родился Иисус{183}. Когда в 1752 году Британия окончательно перешла с юлианского календаря на григорианский (через 170 лет после основной части Европы), одиннадцать дней пришлось попросту выбросить из года, чтобы исправить ошибку в солнечных расчетах Юлия Цезаря, сделанных еще в 46 году до нашей эры. Согласно одной из историй, тот факт, что в новую дату Рождества больше нельзя было услышать жужжание пчел, был воспринят как знак того, что Господь недоволен новым календарем{184}.
Несмотря на то, что «общение с пчелами» уходит корнями древние и средневековые корни, в общую практику эта традиция вошла только примерно к XVII веку. Как отмечает Руд, самое раннее письменное упоминание о том, что после смерти пчеловода ульи следует переставить в другое место, содержится в книге Филиппа Камерариуса «Живая библиотека, или Размышления и наблюдения исторические, естественные, моральные, политические и поэтические», написанной в 1621 году. Однако к началу XIX века в Англии появилось так много рассказов о семьях, которые распространяют траурные ритуалы на своих пчел, что эта практика, похоже, стала обычным делом. По мере того как люди общались с пчелами по всей Британии, эта традиция попала и в Европу, и в Соединенные Штаты, обрастая различными региональными особенностями.
В Ноттингемшире, когда умирал пчеловод, «старая нянюшка» дома должна была подойти к улью, постучать, а затем произнести: «Хозяин умер, но вы не уходите, ваша хозяйка будет вам хорошей хозяйкой». В Германии чаще пели так: «Маленькая пчелка, наш умер господин; не оставь меня с горем один на один»{185}. В своей книге 2005 года «Пчелы в Америке: Как медоносная пчела сформировала нацию» (Bees in America: How the Honey Bee Shaped a Nation) пасечник Тэмми Хорн отмечает, что весть о смерти в Новой Англии нужно было не только пропеть, но и обязательно зарифмовать, например: «Пчелы, пчелы, проснитесь, пора вставать! Ваш хозяин умер, нужно нового искать»{186}. В книге биолога Маргарет Уорнер Морли «Производители меда» (The Honey-Makers), вышедшей в 1899 году, отмечается, что в Йоркшире пчел приглашали на похороны, а в сельской местности Франции некоторые семьи закапывали старую одежду покойного рядом с ульями{187}. Руд приводит слова одного пчеловода, который в 1895 году объяснил ей, что в его родном Дербишире «когда умирает хозяин пчел, перед ульями ставят банки с печеньем, смоченным в вине, чтобы пчелы тоже могли помянуть своего хозяина»{188}. А пчеловод из деревни под Шеффилдом в 1869 году отметил, что было принято «не только сообщать пчелам, но и приносить им кусок поминального пирога и пиво, подслащенное сахаром»{189}.
Помимо устного оповещения пчел — а в некоторых случаях и их ритуального кормления, — некоторые семьи в Англии и Новой Англии также поднимали и поворачивали свои ульи, что символизировало участие пчел в похоронной процессии. В Шропшире это называлось «поднимать ульи»{190}. В некоторых районах США это называлось «переметывать»{191}. В Девоншире — «переворачивать». Журнал The Gentleman’s Magazine в 1884 году писал: «Существует (или существовал в 1790 году) обычай переворачивать ульи, принадлежавшие покойному, в момент выноса тела из дома»{192}. Для тех читателей, которые сочли эту практику устаревшей или ненужной, журнал предложил следующую поучительную историю: «Однажды в Калломптоне на похоронах богатого фермера, когда многочисленная процессия уже собиралась отправиться в путь, кто-то крикнул: «Переверните пчел»; слуга, не знавший об этом обычае, вместо того чтобы развернуть ульи, поднял их, а затем положил на бок. Потревоженные таким образом пчелы мгновенно накинулись на присутствующих, так что через несколько мгновений скорбящие, теряя шляпы и парики, в суматохе разбежались, бросив тело усопшего, и прошло немало времени, прежде чем несчастные вернулись к своим обязанностям»{193}.
В своей книге Морли приводит несколько драматических историй из жизни английских пчеловодов XIX века, которые не позволили своим пчелам скорбеть. В одном случае некий мужчина из Норфолка приобрел улей вскоре после смерти его прежнего владельца. Принеся его домой, он обнаружил, что пчелы вялые и неактивные, и понял, что «им не дали отскорбеть по усопшему хозяину». После того как он повязал улей траурной лентой, «пчелы выздоровели; когда я их осмотрел, они были весьма бодры». Вторая история более мрачная: одна женщина из Оксфордшира вспоминала, что у ее скончавшегося деда-пчеловода было семнадцать ульев, «и поскольку никто не сообщил пчелам о его смерти, все насекомые погибли»{194}.
К пчелам обращались не только в печальные времена. Считалось, что они настолько синхронизировались с человеческими ритмами и ритуалами, что их связь с нами не прерывается даже в самые интимные моменты нашей жизни. В журнале Journal of American Folklore за 1893 год описывается свадьба в Массачусетсе в 1830-х годах, на которой «маленькие работники должны были быть проинформированы о событии и получить немного свадебного торта»{195}. Морли пишет, что в Вестфалии (Германия) молодые влюбленные обязаны были подойти к улью невесты, а старший член семьи говорил пчелам: «Это жених. Пусть он не покинет ее, когда родятся дети!» В Бретани было принято украшать ульи алой тканью, а молодоженов отправлять к пчелам за благословением перед первой брачной ночью{196}.
Как и подобает такому ритуалу, практически таинству, самые выразительные примеры общения с пчелами можно найти в поэзии, и где-то там кроется разгадка истории происхождении традиции. В стихотворении валлийца Джорджа Эдварда Риса «Беседа с пчелами», написанном в 1917 году, есть пометка под заголовком: «Старое суеверие Глостершира». Рис описывает, как убитый горем отец медленно и тяжело идет к своему улью, чтобы сообщить пчелам о гибели сына во время Первой мировой войны. Много лет назад пчелы первыми узнали о рождении мальчика, и это был момент счастья, а теперь, в самый тяжелый для отца день, он говорит, что «не может не рассказать эту новость — пчелы имеют право знать», а затем умоляет свой улей{197}:
Самая известная ода, посвященная этому погребальному обряду, — стихотворение квакерского поэта Джона Гринлифа Уиттьера 1858 года «Рассказ о пчелах»[20], в котором автор описывает возвращение в дом своей бывшей возлюбленной Мэри после года отсутствия. Он замечает маленькую девочку, которая ходит от улья к улью и печально напевает, «а на ульях креп, тягостный для взора». Он говорит:
Рассказчик до последней строфы думает, что умер дедушка его возлюбленной, но потом он слышит, как девушка умоляет пчел остаться дома, потому что «больше нету здесь нашей славной Мэри!». Уиттьер опубликовал это стихотворение в журнале The Atlantic с примечанием, в котором объяснил, что обычай разговаривать с пчелами был привезен в Соединенные Штаты из «Старой страны», где он «ранее преобладал», и это свидетельствует о том, что к середине XIX века обычай начал постепенно исчезать{199}. Однако сообщения о том, что сельские жители по обе стороны океана продолжают общаться с пчелами, появлялись до конца XX века.
В 1956 году издание Associated Press опубликовало статью о странном инциденте, случившемся на похоронах одного пчеловода в Беркширских горах штата Массачусетс. «Странная традиция из забытых сельских лет, когда пасека была почти у каждой семьи, поразительным образом вспомнилась после смерти Джона Зепки, — говорится в заметке. — Когда похоронная процессия дошла до могилы, скорбящие обнаружили, что поминальный шатер кишит пчелами: они сидели на потолке шатра и на цветочных композициях… Ничего подобного раньше не наблюдалось. Пришлось вспомнить о существовании традиции „общения с пчелами“»{200}.
Пять лет спустя, в 1961 году, произошел не менее загадочный случай, когда умер другой пчеловод, Сэм Роджерс, из шропширской деревни Миддл, расположенной всего в 24 километрах от дома Уэйкман. Газета Shrewsbury Chronicle сообщила, что дети Роджерса рассказали пчелам о кончине хозяина, и на его похоронах скорбящие заметили, что «насекомые тучами слетаются со стороны дома Сэма Роджерса», расположенном в полутора километрах от кладбища. Пчелы, «к изумлению прихожан», роем облепили надгробие покойного. Глава Шропширской ассоциации пчеловодов сообщил, что «никогда раньше не слышал ни о чем подобном». Необъяснимо, но «к вечеру все пчелы вернулись в свои ульи, в сад Сэма Роджерса, где он и держал их много лет»{201}.
Расскажу вам самый известный случай, связанный с этим интимным обрядом. Через несколько месяцев после того, как я покинул дом Уэйкман, скончалась королева Елизавета II, и газета Daily Mail опубликовала статью, которая начиналась так: «Королевский пчеловод, согласно загадочной традиции, которой, как считается, уже несколько столетий, сообщил пчелам, ульи которых расположены на территории Букингемского дворца и Кларенс-хауса, о смерти королевы». В статье подробно рассказывается, как королевский пчеловод повязал на ульи черные траурные ленты, и поясняется: «Пчелам также тихо доложили, что их новым хозяином теперь является король Карл III».
Когда я, сидя с Уэйкман в ее теплице, пересказал ей несколько таких исторических случаев, она, похоже, только укрепилась в уверенности, что между пчелами и людьми существует врожденная симпатия. И все же, в отличие от многих пчеловодов, которые до нее чувствовали себя связанными этим обычаем, Уэйкман научилась разговаривать с пчелами не по семейной традиции. Она пришла к этому совершенно случайно, благодаря одному старому дому и одной старой женщине.
Младшая из трех детей, Уэйкман — плод невероятного романа между шахтером и продавщицей зелени. Большую часть своего детства она провела, возясь по хозяйству в семейном саду — чем, впрочем, занимается и сейчас. Никто из ее родственников не держал пчел, и только во взрослом возрасте, когда она наткнулась на выставленный на продажу дом, ей пришла в голову мысль заняться пчеловодством.
— Дом был огромный и ветхий. Агент по недвижимости показала мне его, а я спросила: «Что там за большие ящики в саду?» Она ответила, что это пчелиные ульи. Я поинтересовалась: «А если я куплю этот дом, их отсюда заберут?» А она ответила: «О нет. Покупаете дом — ульи в комплекте», — говорит Уэйкман, пришивая к своему комбинезону пасечника нашивку с изображением медоносной пчелы.
— Я никогда и не думала заводить пчел, но это был момент озарения. Агент объяснила, что не хозяева дома выбирают пчел, а пчелы выбирают их.
Уэйкман уже почти купила эту развалюху, но тут вмешалась судьба — волею Камы[21] и Купидона, стрелков из лука пчелиной расцветки. На дне рождения подруги Элисон познакомилась с мужчиной по имени Стив и была очарована его мягкостью, добрыми глазами и умением никого не осуждать. Как и Элисон, Стив любил садоводство, зверей и жизнь на природе. Вскоре между ними вспыхнула любовь. И спустя всего три недели после знакомства, Стив задал Элисон неожиданный вопрос. На работе ему предложили переехать в Швейцарию, и Стив хотел знать, согласится ли Элисон присоединиться к нему.
— Он сказал, что если я с ним не поеду, то и он откажется от задания. Он сказал, что не хочет меня оставлять! — вспоминает Элисон, заливаясь румянцем и глядя в окно на Стива, ухаживающего за помидорами в теплице. — Мы поженились в Швейцарии и провели там 23 месяца. Это было потрясающе, но пока мы там жили, я все время мечтала только об одном — вернуться домой, завести собак, разводить кур и пчел. Когда мы наконец вернулись и поселились здесь, сразу же взяли собаку. Затем приобрели кур. И вот в 2013 году, после нескольких лет изучения пчеловодства, мы поставили ульи.
Как и большинство начинающих пчеловодов, большую часть первого года на пасеке Уэйкман страдала от укусов. Она вступила в Ассоциацию пчеловодов Шропшира и прошла теоретический курс, но научиться реально взаимодействовать с пчелами оказалось непросто.
— Это довольно сложно, потому что пока учишься, реального опыта работы с пчелами в костюме и маске у тебя нет. Первый год ты просто привыкаешь к пчелам, учишься с ними обращаться. И ошибок хватает, но что мне нравится в пчеловодстве, так это именно непрерывность обучения. В конце концов, пчелы живут на этой планете уже миллионы лет. Они сами прекрасно во всем разбираются. Это мы, люди, все портим.
Я спросил ее, не боялась ли она когда-нибудь аллергии на пчелиный яд, но она только отмахнулась. Оказывается, ученые высчитали, что потенциальная возможность прямого попадания в вас молнии почти в четыре раза выше, чем вероятность умереть от укуса шершня, осы или пчелы{202}.
На следующий год Уэйкман попросила учительницу местной начальной школы рассказать ученикам о пчелах.
— Мне так понравилось! — с восторгом рассказывает Уэйкман. — И детям тоже настолько понравилось, что после двух занятий директор школы попросила меня и дальше сотрудничать с ними, уже за деньги. Вскоре эта школа порекомендовала Уэйкман другим школам, а их руководство продвигало ее дальше. — Это просто нарастало, как снежный ком, — говорит она. — То, что начиналось как волонтерство, превратилось в оплачиваемое хобби.
На сегодняшний день Уэйкман рассказала о пчелах и их важности для окружающей среды уже десяткам тысяч детей в более чем 50 школах. Ее «Пчелиный класс Элисон» получил награду как лучшая образовательная компания в Шропшире. Теперь она выступает не только в школах, но также ведет лекции и курсы по пчеловодству в женских группах, садоводческих объединениях и даже в клубе любителей старинных мотоциклов. «Это просто группа простых мужиков, которые случайно заинтересовались пчелами», — говорит она.
В конце одного из ее выступлений в 2016 году какая-то пожилая женщина, сидевшая в конце зала, подняла руку и задала Уэйкман совершенно неожиданный вопрос.
— Она спросила: «Вы общаетесь с пчелами?», — вспоминает Уэйкман. — Я не поняла, что она имеет в виду, и уточнила: «Что вы называете общением?»
Старушка рассказала Уэйкман об обычае, который знала еще с юности, и, вернувшись домой, Уэйкман принялась искать информацию об этом ритуале с усердием и энергией рабочей пчелы.
— Я решила, что это потрясающе! Обряд очень древний, откуда взялся — непонятно, и в нем мне видится что-то первобытное, но вполне осмысленное: в пчеловодстве вообще есть что-то очень духовное. Когда возишься с пчелами, то чувствуешь настоящую связь, — говорит Уэйкман. — Я еще подумала тогда, что если случится какое-нибудь важное событие, о котором я смогу рассказать пчелам, то обязательно это сделаю.
Впервые она отправилась с сообщением к пчелам в 2018 году, когда скончалась жена ее отца, Барбара. Уэйкман сшила черную ленту, накинула ее на улей во дворе и села на траву, чтобы тихо поведать новость. По словам Уэйкман, как и в случае со смертью ее собственной матери, когда она сообщила об этом улью, пчелы полностью притихли, как будто выражали межвидовое соболезнование. Когда позже она сообщила радостную новость о бракосочетании двух семей, раздалось однозначное торжественное жужжание. А когда она сообщила пчелам о рождении двух племянниц — тем же спокойным тоном, которым всегда излагает пчелам новости, — насекомые заметно активизировались.
— Когда я рассказываю людям, что на своей пасеке поддерживаю эту традицию, их лица кривятся, и я вижу, что все это кажется им какой-то ерундой. Действительно, объяснения могут показаться нелепыми, но ведь есть же причина, по которой люди соблюдают этот обычай на протяжении долгого времени.
Сегодня Элисон и Стив содержат около 20 пчелиных колоний в трех разных местах. Когда мы погрузились в их черный «универсал» (который Элисон называет «пчеломобилем») и отправились на соседнюю солнечную ферму, где на травянистом лугу живет большинство их пчел, Элисон рассказала, что самый глубокий опыт общения с пчелами был не после смерти ее матери, а когда по Британии прокатился COVID-19 и в Соединенном Королевстве объявили режим изоляции.
— Это было как-то сюрреалистично. Помню, я смотрела по телевизору обращение Бориса [Джонсона] к нации и пребывала в неописуемом ужасе. Как и все, я просто сидела и думала: неужели это конец жизни, какой мы ее знаем? Первое, что пришло мне в голову: как я доберусь до пчел? Мы сели в «пчеломобиль», поехали на ферму, я села на поддон возле ульев и просто принялась изливать душу, — говорит Уэйкман. Стив тогда как раз оставил корпоративную работу, чтобы помочь Элисон с ее бизнесом, и одна мысль о том, что им придется бросить большую часть своих колоний, выматывала им всю душу. — Пчелы — это наша жизнь. Я посчитала своим долгом рассказать им о происходящем, и когда я договорила, они просто притихли, как будто после новостей о смерти. Мы, люди, теряли голову, а пчелы продолжали жить.
Пока Стив отпирал калитку, ведущую к обширному, густо поросшему травами лугу, Элисон объяснила, что в Великобритании пчел со временем классифицировали как домашний скот, а это значит, что они со Стивом могут приезжать сюда и ухаживать за ними, пока все остальные сидят по домам.
— А вы рассказывали пчелам какие-нибудь другие новости или сплетни? — спросил я, застегивая одолженный мне Элисон костюм пчеловода и пробираясь через траву высотой по колено к деревянным ульям.
— Конечно, — ответила Элисон. — Я вот сказала им, что сегодня приедете вы.
Затем она осторожно приподняла крышку одного из ульев, открыв спрятанную под ней замысловатую цивилизацию.
Пчелы — одни из самых приспособленных к жизни существ на Земле. Спустя две тысячи лет после того, как Зевс якобы дал им силу противостоять холоду и ветру, они обитают на всех континентах, кроме Антарктиды, и отлично устраиваются и на высоких горах, и во влажных тропических лесах, и в жарких пустынях планеты{203}. Альпийские шмели могут перелететь через вершину Эвереста, изменяя частоту взмахов крыльев, чтобы выжить на экстремальных высотах с низким содержанием кислорода{204}. Пчелы в Амазонии строят сложные плетеные конструкции на нижнем ярусе тропического леса, чтобы колония оставалась сухой даже при самых сильных ливнях{205}. А в 2016 году в Долине Смерти был обнаружен новый вид пчел, которые выживают, выкапывая гнезда в прохладных песчаных скалах, чтобы не сгореть под палящим солнцем{206}.
На сегодняшний день известно более 20 тысяч видов пчел. Только 10 % из них социализированы, и всего два вида пчел считаются домашними: азиатская медоносная пчела и западная медоносная пчела — как раз последних и разводит Уэйкман{207}. Хотя о большой части диких и не живущих колониями видах пчел многое остается неизвестным, исследования показали, что, несмотря на мозг размером с кунжутное семя, медоносные пчелы, которых люди издревле почитали и почитают, являются удивительно умными существами, способными учить, учиться, давать указания и даже вести демократические дебаты{208}.
Типичная колония медоносных пчел состоит из одной королевы-матки, сотен трутней-самцов и 10–60 тысяч рабочих пчел. Матка контролирует население улья и обладает уникальной способностью самостоятельно определять пол своих детей, откладывая оплодотворенные женские яйца или неоплодотворенные мужские. У трутней всего одна цель — спариваться с маткой. Трутни не работают, не производят мед и не могут жалить. В основном они сидят на месте и лакомятся медом. А поскольку матки способны спариваться только очень короткий промежуток времени, большинство трутней даже не получают возможности выполнить свою единственную в жизни задачу{209}.
Вот что объяснила Уэйкман:
— Поскольку трутни, как типичные мужчины, не хотят вставать слишком рано, улей они покидают обычно около десяти утра и собираются в эдаких «мужских зонах», местах скопления себе подобных. Там они ждут, пока девственные королевы совершат брачный полет. Молодая королева пролетает через зону скопления трутней, и тут уж каждый трутень сам за себя. Тараща свои смешные глазищи и напрягая мощные мышцы крыльев, самые сильные и быстрые трутни гонятся за королевой со скоростью примерно 35 километров в час и пытаются вцепиться ей в спину. Затем — и это, должно быть, один из самых драматичных брачных ритуалов в животном мире — самец осеменяет самку, причем его гениталии взрываются со звучным хлопком, который слышно за несколько метров. После этого трутень теряет сознание от возбуждения, переворачивается и героически падает навзничь, в то время как его гениталии остаются в репродуктивных органах матки. Это способ природы убедиться в том, что еще одного трутня не выбросило за борт, — говорит Уэйкман. — Десяток-два других трутней повторяют этот эпический акт во время первого вылета матки, и вся эта сперма остается жизнеспособной до конца ее трех-четырехлетней жизни.
За весь период своего существования пчелиная матка может отложить более миллиона яиц, и от 90 до 99 % из них будут пчелами-работницами, которые отвечают за строительство, содержание и размножение гнезда и колонии. Хотя у каждой пчелы в колонии есть своя роль, все рабочие пчелы сменяют множество специальностей за свою короткую жизнь, которая длится от 30 до 60 дней. С момента рождения пчела начинает работать уборщицей и чистит соты, в которых вылупилась. Затем она может превратиться в кормилицу, которая кормит расплод; в терморегулятор, который машет крыльями синхронно с другими пчелами, поднимая водяной конденсат и коллективно управляя его движением внутри улья для коррекции микроклимата; в архитектора, который вырабатывает воск для строительства сот; в генерального подрядчика, который заделывает трещины прополисом; в телохранителя, который блокирует вход в улей от врагов; в гробовщика, который поддерживает гигиену в улье, убирая мертвых пчел{210}.
В своей новаторской книге «Демократия медоносных пчел» (Honeybee Democracy) биолог и эксперт по поведению медоносных пчел доктор Томас Сили объясняет, что количество дней, которые каждый работник проводит за выполнением своей задачи, зависит от потребностей улья. Медоносные пчелы — невероятно чувствительные существа, поэтому, когда повышается приоритет некоторых задач колонии, у медоносной пчелы меняется гормональный фон, отчего пчела получает новую специальность. Как пишет Сили, колония медоносных пчел — это не просто тысячи отдельных насекомых, а «монолитный живой организм, который функционирует как единое целое»{211}. Другими словами, подобно муравьям-листорезам, термитам и людям, медоносные пчелы представляют собой исключительный вид — сложный суперорганизм.
«Подобно человеческому телу, состоящему из множества клеток, но функционирующему как единое целое, суперорганизм колонии медоносных пчел функционирует как единое целое, хотя и состоит из множества пчел», — пишет Сили{212}. Поэтому распространенное мнение о том, что колонией управляет ее величество королева, неверно. Королева не управляет колонией, наоборот — коллективная целостность колонии управляет ею. И, подобно людям, медоносные пчелы также собираются для общего «мозгового штурма» как равноправные носители коллективного разума, принимая таким образом фундаментальные решения, которые могут определить будущее и судьбу колонии. Нигде это не проявляется так ярко, как на последних и самых опасных должностях в жизни рабочей пчелы: пчела-разведчик, а после — пчела-фуражир.
По сути, пчела-фуражир и пчела-разведчик покидаю улей, чтобы отправиться на поиски чего-либо — в первую очередь пыльцы и нектара{213}. На протяжении большей части истории считалось, что пчелы-фуражиры передают информацию о местонахождении источника пищи в улей с помощью приносимого на себе запаха, а другие пчелы-фуражиры затем отправляются на поиски этого запаха. Однако в 1944 году австрийский этолог Карл фон Фриш сделал поразительное открытие, которое принесло ему Нобелевскую премию. Он заметил, что пчелы-разведчики способны сообщать своим собратьям о направлении, расстоянии и качестве цветков, богатых нектаром, гениальным способом: танцуя. Их маленькие движения известны как «виляющий танец»[22], и это, по сути, краткое повторение недавнего полета пчелы. В процессе танца пчела виляет брюшком, пролетая по прямой линии. Угол этой линии указывает на местонахождение источника пищи относительно положения солнца. Время, в течение которого пчела движется по прямой линии, представляет собой расстояние до источника, причем каждая секунда равна примерно километру полета. Пролетев определенное расстояние, пчела поворачивает налево или направо, возвращается к началу линии по кругу и снова вытанцовывает эту «восьмерку» в течение нескольких минут, пока достаточное количество пчел не узнает местоположение цветника, чтобы полностью опылить его и принести в улей как можно больше нектара{214}.
В конце весны, когда матка откладывает до двух тысяч яиц в день, ульи медоносных пчел переполняются настолько, что от 40 до 60 % пчел покидают улей и отправляются на поиски нового дома. Такая массовая миграция называется роением, и именно так медоносные пчелы размножаются, образуя новые колонии{215}. Выбор правильного места для нового улья — это вопрос жизни и смерти. В своей книге Сили отмечает, что, если колония выберет слишком маленькое гнездо, в котором будет недостаточно меда, чтобы улей смог пережить зиму, или если оно будет плохо изолировано от хищников или стихий, пчелы все до единой погибнут. Как и во многих других человеческих обществах, когда пчелы сталкиваются с жизненно важными решениями, определяющими их коллективную судьбу, они принимают эти решения не индивидуально, а только путем достижения всеобщего консенсуса{216}.
Когда встает вопрос нового жилья, на поиски подходящего нового дома отправляется целый комитет пчел-разведчиков; он сообщает улью о местонахождении потенциального жилья с помощью виляющего танца. После того как остальные пчелы посетят и осмотрят все предложенные варианты, они проголосуют за тот, который им понравился больше остальных, исполняя виляющий танец с указанием направления того, который, по их мнению, является лучшим. После того как в течение нескольких дней они придут к единогласному мнению, тысячи пчел одновременно вылетят из старого улья в выбранном направлении и соберутся у нового дома, скопом повиснув возле него наподобие живой бороды. Этот скоординированный акт символизирует не только суперорганизм, функционирующий как органическое целое, но и высокоорганизованный демократический процесс. Ученые обнаружили, что совместная работа отдельных пчел в улье похожа на работу отдельных нейронов в человеческом мозге, а коллективное принятие решений в колонии имеет все отличительные черты наших самых гармоничных обществ. Поэтому неудивительно, что люди используют термин «роевой интеллект» для обозначения как коллективного, скоординированного поведения отдельных людей в группе, так и общего консенсуса{217}.
— Поведение пчел само по себе объясняет, почему пчеловоды относятся к ним совершенно по-особому. Насекомые вроде бы совершенно не похожи на нас, но между их действиями и тем, как работает наш собственный разум, существует особая эмоциональная и необъяснимая связь, — говорит доктор Рэндольф Менцель, зоолог, нейробиолог и один из ведущих мировых экспертов по нервной системе медоносных пчел. — Как и мы, пчела живет благодаря своему интеллекту. Но в отличие от нас, по возвращении в колонию она использует свой интеллект почти целиком на благо группы. Это довольно замечательный пример того, как могли бы быть организованы человеческие общества.
Эти особые отношения между пчеловодами и их пчелами привели к появлению всевозможных суеверий, основанных на поведении насекомых. Как рассказала Уэйкман, в Британии считается, что если пчелы залетают в дом, то надо ждать в ближайшее время визита незнакомца. Если они отдыхают на вашей крыше, то вас ждет удача. Пчела, севшая на руку, сулит скорое богатство, а если опускается вам на голову, то это знак грядущего успеха. Хотите узнать, изменяет ли вам муж? Проведите его мимо пчелиного улья. Если его ужалят, это означает, что он был неверен. Также считается, что покупать или продавать ульи — плохая примета, потому что, продавая улей, вы продаете свою удачу вместе с ним. А поскольку ни одна пчела не любит семейных сцен, всегда старайтесь разговаривать со своими пчелами вежливо и спокойно{218}.
Когда я приехал в Британию, стоял конец апреля, начало сезона роения пчел. Уэйкман объяснила, что существует отдельный набор суеверий, основанных на том, когда пчелы перебираются в новое гнездо. «Рой в мае стоит тюка сена, рой в июне — серебряной ложки, а рой в июле не стоит и мухи», — сказала она. Уэйкман также призналась, что на самом деле пчеловоды не хотят, чтобы их ульи роились, поскольку это означает потерю примерно половины своих пчел. Поэтому мы приехали на солнечную ферму по двум важным причинам. Первая — чтобы спровоцировать «искусственное роение» и разделить колонию на две части, бережно удалив матку из одного улья, и поместив ее в другой, более просторный, чтобы позволить старому улью вырастить новую королеву.
— Разделив колонию на две части, вы предотвращаете их роение и увеличиваете поголовье, а не теряете пчел, — пояснила она, закрывая крышку второго улья, когда дело было сделано. Затем, когда Уэйкман достала розово-белую ленту и перевязала ею переднюю стенку своего любимого улья, я понял еще одну причину, по которой она пришла навестить пчел. Ей нужно было поделиться новостями.
— Привет, девочки, — тихо сказала Уэйкман, опустившись на колено рядом с ульем. — Я пришла сказать вам, что у наших соседей пять дней назад родилась девочка Кэсси, и они совершенно счастливы. Они не очень близкие наши друзья, иначе я бы принесла вам торт. Но я надеюсь, что эта хорошая новость поможет вам расширить свою собственную колонию, чтобы у вас тоже было много малышей и выводка. Спасибо, что выслушали меня.
Когда Уэйкман рассказывала свою новость, десятки пчел вылетели из улья и приземлились на спину ее розового пчеловодного костюма. Когда через несколько минут она закончила монолог, пчелы слетели с нее и вернулись в улей. Еще более странно было то, что случилось на следующее утро, когда я вернулся в дом Элисон и Стива. Мы с Элисон шли через ее сад, и она вдруг сказала:
— Знаете, когда мы со Стивом вчера вернулись с фермы, произошло нечто весьма странное. — Она посмотрела через забор в сторону соседского дома. — За два года, что эти люди здесь живут, мы общались буквально пару раз. Они довольно застенчивы. Но когда мы со Стивом приехали домой, они неожиданно постучали в нашу дверь и сообщили, что украсили детскую Кэсси в пчелиной тематике.
Я не нашелся, что ответить. Как и в том случае, когда я наблюдал, как Уэйк-ман рассказывала пчелам о рождении Кэсси, каждому из этих событий, конечно же, можно было найти логическое объяснение. Может быть, пчелы прилетели к Уэйкман, потому что начался сезон роения. Может быть, родители Кэсси решили украсить ее комнату пчелами, потому что знали, что их соседи — пчеловоды. Оказалось, что у тех немногих встреченных мною пасечников, которые до сих пор выполняют этот обряд, есть истории о пчелах, которые как будто не поддаются логическому объяснению.
Пока я был в городе, Элисон и Стив хотели познакомить меня со своим другом и коллегой-пчеловодом Дарреном Уильямсом. Высокий, стройный валлиец с каштановыми волосами до плеч, Уильямс живет со своей семьей вдали от всех, в изысканных руинах заброшенного монастыря XII века под названием Аббатство Билдвас. Там царит средневековая британская идиллия: семья спит в помещении, которое когда-то было личной часовней настоятеля, окна оттуда выходят на увитую плющом аркаду, окружающую внутренний двор и разрушающуюся башню, и все они ухаживают за цитрусовой рощей на лугу у реки Северн. Пять лет назад, едва переехав в эти края, Уильямс как-то посмотрел на цветущие яблони и сливы, а также на разросшиеся заросли полевых цветов и подумал: «Надо бы завести пчел. Монахи держали пчел. В аббатствах были пчелы».
— Мне захотелось продолжить эту средневековую традицию здесь, и я пошел на курсы пчеловодства к Элисон, — говорит Уильямс. Благодаря ей он узнал об обычае общаться с пчелами и вскоре применил его на практике. Когда в прошлом году Уильямс привез домой хантвея, новозеландскую овчарку, он привел ее на пасеку, чтобы познакомить нового члена семьи с пчелами.
Перед осмотром ульев Уильямс приветствует пчел мягким, успокаивающим голосом: «Как будто вы видите свою бабушку и разговариваете с ней». И пока мы сидели на скамейке во дворе Уильямса, он вспомнил кое-что необычное:
— В прошлом сезоне, когда я осматривал улей, пчелы жалили меня еще до того, как я начинал с ними разговаривать. А в этом году при первом осмотре улья я сразу же заговорил с ними, и меня ни разу не ужалили.
Как и в случае с Кэсси, возможно, это просто очередное совпадение, но может быть и нет. Кроме Уэйкман, единственным другим пчеловодом, которого мне удалось найти более чем за год поисков и который все еще придерживается этой традиции, была Жаклин Фергюсон, и в последний день моего пребывания в Шропшире я позвонил ей.
Фергюсон живет на овцеводческой ферме площадью шесть акров в Восточном Айршире, на западе Шотландии. О том, как разговаривать с пчелами, она впервые узнала от своего деда, который жил в Шотландском нагорье и держал пчел для опыления своей вересковой фермы. Фергюсон вспоминала, что в детстве однажды увидела, как один из фермеров ее деда мрачно натягивал черный креп на несколько ульев, и она, не по годам сообразительная, спросила его, что он делает. Вытирая слезы, он сказал, что у него только что умерла жена. Эта сцена не покидала Фергюсон на протяжении всего детства, и когда восемнадцать лет назад она начала заниматься разведением пчел, то решила и сама соблюдать этот обряд. Двенадцать лет назад она с радостью принесла к пчелам свою новорожденную дочь, чтобы они могли с ней познакомиться. За прошедшие годы она приходила сообщить пчелам, что ее матери поставили диагноз «деменция», что ее племянник обручился и что малышка, с которой когда-то познакомилась колония, стала достаточно взрослой, чтобы пойти в школу. «Все эти мелочи — часть истории нашей семьи», — говорит она.
Фергюсон также пришлось объявить пчелам траур, когда умер от инфаркта ее друг-пасечник Джим. Фергюсон накрыла улей Джима его одеждой в вечер его смерти и объяснила пчелам, что Джим больше не придет к ним и что теперь за ними будет присматривать она.
— Вы не поверите, но в то лето мы собрали почти 55 кило меда. Хотя за четыре года работы с этими пчелами Джим вообще ни разу мед не собрал, — говорит она. — Я разумная женщина и прекрасно понимаю, что виновата была погода и другие факторы. Но меня все равно не покидает мысль: не было ли это прекрасным жестом почтения в его адрес со стороны пчел.
На прощание Фергюсон поделилась последним желанием, которое Уэйкман также высказал несколькими днями ранее:
— Надеюсь, когда меня не станет, кто-нибудь скажет моим пчелам, что я тоже ушла из жизни. Это умирающее искусство, но оно еще не умерло совсем.
В мире, который все больше полагается на науку, а не на духовность, и на разум, а не на чувства, суеверия все еще имеют силу очаровывать нас и управлять нами. Миллиарды людей обращаются к молитве, не интересуясь доказательствами существования высших сил. Другие отказываются наступать на трещины, хотя нет никаких научных доказательств того, что хождение по трещинам в асфальте может навредить здоровью вашей матери. А в нескольких уголках Британии горстка пчеловодов продолжает рассказывать своим насекомым о личных самых глубоких печалях и самых больших радостях, хотя, как недвусмысленно сказал мне Мензел, «пчелы не слышат. Они не могут слышать. Они чрезвычайно чувствительны к вибрациям и изменению скорости звука, но они не могут слышать наш голос».
Суеверия выходят за рамки науки и логики. Они напоминают нам о том, что, несмотря на всю нашу мнимую способность всем управлять и все контролировать, мы, люди, остаемся уязвимыми и неуверенными в себе существами, готовыми довериться чему-то, кроме самих себя. Но хотя мы даем имена домашнему скоту, разговариваем со своими питомцами и даже поем песни растениям, я не знаю других отношений, в которых мы делимся самыми сокровенными подробностями своей жизни с другим видом, руководствуясь доверием и преданностью.
В некотором смысле, самая близкая аналогия общения с пчелами — это разговор с Богом. Мы — это то, во что мы верим; это отличает нас от всех других видов. И с самого начала своего существования мы, люди, распознали в пчелах нечто особенное, что заставляет нас верить, будто наши жизни взаимосвязаны. Сегодня, когда глобальный пчелиный кризис достиг угрожающих показателей, а мы наконец осознали, насколько важны эти существа для нашего собственного выживания, кажется, что мы вернулись к врожденному родству с пчелами. Проще говоря, мы не можем без них жить. Пчелы — важнейшие опылители 240 тысяч видов цветущих растений и более половины из трех тысяч видов сельскохозяйственных культур{219}. Они отвечают за каждый третий кусочек пищи, которую мы едим, и опыляют 70 из 100 крупнейших сельскохозяйственных культур, которые кормят 90 % людей в мире{220}. Пчелы, как ни одно другое существо, также делают мир, в котором мы живем, потрясающе разнообразным и красивым. Благодаря их опылению процветают тропические леса и луга, а также миллионы видов животных, которые в них обитают. По сути, современная наука доказала то, что давно поняли древние общества: эти крошечные золотистые создания наделены необыкновенной силой, которая может определить нашу судьбу как народа — или, в моем случае, как человека.
Я никогда не знал мать своей матери, но, как однажды написал другой квакерский поэт, мой отец, «столько весен она стояла на резиновом коврике в грязи, мульчируя и подрезая, сажая и прививая растения, эта невинная женщина, исполненная любви по милости цветов, дара пчел»{221}. Однажды днем она открыла дверь своего сельского домика, как постоянно делала это весной и летом, вышла и опустилась на колени, чтобы вдохнуть жизнь в грязь. Когда она потянулась ножницами к кусту живучки, на ее палец села пчела и ужалила прямо в крупный сосуд, когда бабушка отрезала побег. Мой дедушка нашел ее без сознания среди ею же созданной цветистой россыпи, и немедленно сделал укол адреналина согласно назначению врача. Он прекрасно знал, как знала и сама бабушка, что противоядия как такового не существует, и когда они добрались до ближайшей больницы, было уже слишком поздно.
Моя мама была на пятом месяце беременности первым ребенком, когда один-единственный укус отнял у нее единственного человека, который мог научить ее быть матерью. Это сломило ее. Она перестала есть, похудела, а потом каким-то образом нашла в себе силы родить и вырастить сына, а потом еще одного, не переставая горевать. В детстве мы никогда не говорили об этом. Но я помню, как однажды, когда мне было шесть лет, она забрала меня из школы, и когда мы проходили мимо сада, я спросил ее: «Мама, что бы ты сделала, если бы встретила ту пчелу, которая ужалила твою маму?» На ее лице промелькнула душевная боль, но она быстро заставила себя улыбнуться и ответила: «Знаешь, пчела не виновата. Она просто сделала то, что обычно делают пчелы», — с этими словами мама взяла меня за руку, и мы вместе наклонились понюхать растущие вдоль дороги цветы. Это был единственный раз, когда она позволила мне увидеть тень, которую она, должно быть, всегда носила в себе. Она унаследовала от матери смертельную аллергию на пчел, но и любовь к цветам тоже. Она занималась садоводством каждую весну, наполняла наш дом букетами и целых двенадцать лет делала мне по утрам сэндвичи с медом.
Как раз когда я начал писать эту историю, мы с женой с радостным предвкушением ожидали появления нашего первенца. Во время планового скрининга в третьем триместре беременности врач заметил тревожные отклонения в сердцебиении нашего сына, причем ситуация очень быстро стала жизнеугрожающей. Не успел я осознать, что происходит, как уже сжимал руку жены, бившейся без сознания в конвульсиях на операционном столе. Я отвел взгляд, пока ее оперировали, и, когда наш сын сделал свой первый вдох и закричал, я молился, чтобы он, как и моя мама, не потерял свою мать именно в тот момент, когда она была ему больше всего нужна.
Шесть недель спустя, теплым весенним днем, мы с женой наконец-то смогли пригласить моих родителей в наш небольшой домик с садом, чтобы они познакомились с внуком. Мы сидели на улице в окружении клумб с цветами, которые когда-то давно научила меня сажать моя мама, стоял как раз сезон опыления, и среди лепестков слышалось нежное жужжание. Когда моя мама держала нашего сына на коленях, аккуратно контролируя, чтобы он не упирался в шприц с эпинефрином, который она всегда носит в кармане брюк, я сказал ей, что просто не могу вообразить, каким был для нее тот день много лет назад, а также все последующие дни. И тогда она впервые обо всем рассказала.
Говорят, что горе — это любовь, которую некуда деть. Одни люди выливают свои страдания в хобби, другие делятся ими с пчелами. В самый черный момент моя мама вложила эту любовь во все и во всех вокруг себя, проявив свои самые светлые стороны, находя красоту в простоте и сказав миру «да», не зацикливаясь на том, что он отнял у нее. Она вернулась к работе, продолжила смеяться и вернулась в свой сад, ни разу не отмахнувшись от пчелы. Как и ее мать, она до сих пор легко заговаривает с незнакомцами и считает, что сочувствие и любопытство можно натренировать. Она смирилась с неопределенностью жизни, но при этом позволяет ее чудесам преображать себя. Поэтому и меня она отправила в мир с такими типичными для нее оптимизмом и открытостью. Она дала мне смелость слушать и напомнила, что в каждом человеке есть свет и история, которую он может рассказать. Во многом эта книга — ее заслуга. Я никогда не узнаю, какой была бы моя мама, если бы не та пчела, и, следовательно, каким мог бы быть я сам. Но мне хочется думать, что, если бы моя мать однажды встретила пчелу, которая ужалила ее маму, она бы наклонилась к ней, тихо заговорила и попросила передать небольшую весточку.