Мне думается, что за всю историю человечества никто еще не поведал о таком величии, которого исполнена эта дорога, пролегающая через широкие долины и высокие горы, через снежные вершины и над водопадами, вдоль живых скал и извилистых стремнин.
Педро Сьеса де Леон, 1548
Голос витой раковины прорезал пространство каньона. Двое мужчин в белых шерстяных куртках и ярких шапочках чульо положили блестящий плод, нерожденного детеныша ламы, на тлеющие угли костра, питаемого окровавленным бараньим сердцем. Воздев руки к небу в надежде, что боги примут подношение, Викториано Аризапана перекинул через каждое плечо по золотистому мотку веревки и пошел к краю обрыва. Толпа — целое море людей в сомбреро — благоговейно замолчала и расступилась, когда 60-летний мужчина медленно приблизился к пропасти. Глубоко вздохнув, Аризапана осторожно опустился на четыре перекинутых через тридцатиметровую пропасть тугих плетеных троса, каждый толщиной в человеческое бедро, и сел на них верхом, свесив босые ноги. Затем он вылил на каждый трос по несколько капель прозрачного тростникового ликера каньясо, прошептал имена четырех горных духов, которые решат его судьбу, и оттолкнулся от края каменной опоры, двинувшись к зияющей расщелине.
Балансируя на высоте 22 метров над стремительной рекой Апуримак, Аризапана работал медленно. С каждым движением он тянулся вверх, высоко поднимая руки, захватывая тонкие веревки с верхней части поручней, чтобы крепко привязать их к внешним тросам и соединить с основанием в качестве балясин. Затем он наклонился вперед, вытянув туловище параллельно четырем толстым кабелям, на которых покачивался, как на качелях, чтобы пропустить под ними канаты поменьше, соединив четыре нижние балки в единый шатающийся настил. Ястребы и воробьи носились под ногами Аризапаны и скрывались в своих гнездах, выдолбленных сбоку в скалах. Было всего одиннадцать градусов тепла, последние проблески дня окрашивали небо в розовый цвет и подсвечивали испанский мох, свисающий с базальтовой стены каньона. Поднялся ветер, и подвесная конструкция принялась раскачиваться взад-вперед, как гигантский гамак. Аризапана внезапно прекратил работу и схватился за оба поручня, чтобы удержать равновесие, в результате чего тонкие веревки выпали из его рук и упали в пенящуюся внизу реку. На языке кечуа «Апуримак» означает «Бог, который говорит», и, как и все апус (горные духи), он — живое существо, которое нужно кормить, чтобы поддерживать пламя жизни. Аризапана был бы не первым человеком, которого поглотила река, и он знал, что один неверный шаг сейчас может стоит ему жизни.
Тросы над ущельем продолжали дрожать, и Аризапана вспомнил слова, которые когда-то сказал ему отец: «Верь в себя, верь в апус и не смотри вниз». Он потянулся через голову за новой веревкой, наклонился вперед настолько, что его лицо коснулось раскачивающихся тросов, и продолжил усердно выполнять долг, который мужчины его семьи выполняют уже более пяти сотен лет: плести Кэсуачака — последний веревочный мост империи инков.
Расположенная на западной окраине Южной Америки, между самым большим на Земле тропическим лесом (Амазонка), самой сухой пустыней (Атакама) и самым высоким горным хребтом в Западном полушарии (Анды), империя инков была одной из самых уникальных империй в мире. Она развивалась практически в изоляции, расширив свою территорию от Куско (Перу) в 1430-х годах, и процветая всего 100 лет до испанского завоевания 1532 года. Но благодаря инженерной гениальности и строгой организации инкам удалось создать самую большую империю, когда-либо существовавшую на Американском континенте, — разросшуюся цивилизацию площадью два миллиона квадратных километров, которая простиралась на территории современных Колумбии, Эквадора, Перу, Боливии, Чили и Аргентины. На ее землях жило до 12 миллионов человек, говоривших почти на ста языках. Она была примерно в десять раз больше империи ацтеков и имела вдвое больше населения. Примечательно, что инкам удалось создать это огромное общество, не зная ни колеса[8], ни лука, ни денег, ни железных или стальных инструментов, ни тягловых животных, способных вспахивать поля, и даже не имея письменности{55}.
Вместо этого одним из ключей к быстрой экспансии инков стала необыкновенная сеть дорог, использовавшихся для связи, торговли и военных кампаний, известная как Кхапак-Ньян («Королевская дорога»). Она считается одним из величайших инженерных подвигов древнего мира, а географ и исследователь XIX века Александр фон Гумбольдт восторженно провозгласил ее «самой потрясающей и полезной работой, когда-либо выполненной человеком». Кхапак-Ньян тянулась почти на 40 тысяч километров — расстояние, почти равное длине экватора Земли{56}. Она простиралась от Кито (Эквадор) до Сантьяго (Чили) по двум главным артериям с севера на юг, а также более чем по двадцати меньшим маршрутам, идущим с востока на запад, как гигантская лестница. Уступая по протяженности только системе Римских дорог, Кхапак-Ньян во многих отношениях была даже более впечатляющей, поскольку проходила через самые экстремальные географические районы планеты. Эта доисторическая дорога соединяла заснеженные вершины Анд высотой более шести тысяч метров с тропическими лесами, бесплодными пустынями и зияющими каньонами континента. Для этого инки прокапывали обширные тоннели в горах, прокладывали в долинах безупречные каменные тропы и высекали винтовые лестницы в склонах скал. Там, где земля резко обрывалась, они использовали великолепную систему подвесных мостов, чтобы перебираться через каньоны и объединять дорожную сеть. Но инки строили свои мосты не из металла или дерева. Они плели их из травы{57}.
По оценкам экспертов, во времена расцвета империи внутри сети Кхапак-Ньян было выстроено около 200 подвесных мостов, соединяющих скалы, каждый из которых был достаточно прочным, чтобы выдержать вес марширующей армии{58}. Сегодня, спустя почти пять веков после распада империи инков, остался только один мост, и он висит над рекой Апуримак возле деревни Уинчири с населением 500 человек в южном нагорье Перу. В прошлом за каждым мостом инков следил свой мастер (чакакамайок), который отвечал за его охрану и ремонт. В наши дни за единственным уцелевшим мостом инков следит последний живущий мастер инкских мостов: Аризапана, последний в непрерывной череде чакакамайоков, которая, по его словам, тянется от древних инков, как плетеный канат.
Аризапана использует тот же метод строительства и ремонта Кэсуачака, что и его предки полтысячелетия назад, поэтому конструкция моста функциональна всего год и нуждается в постоянном ремонте, чтобы не разрушиться. Чтобы сплести достаточно травы для тридцатиметрового подвесного моста, требуется много рабочей силы. Поэтому каждый год во вторую неделю июня 1 100 человек из четырех окрестных общин, живущих на высоте более 3 600 метров над уровнем моря, собираются вместе, чтобы срезать, сплетать и превращать травинки, похожие на солому, в золотые катушки, прочные, как сталь. В течение трех дней Аризапана следит за каждым аспектом строительства моста — от измерения длины тросов и поперечных балок до толщины перил. После того как тросы доставляются к краю скалистого каньона, их старательно натягивают бригады, работающие на противоположных берегах реки, жители деревни срубают старый, покосившийся мост, позволяя конструкции из исключительно природных материалов упасть в Апуримак и медленно разложиться. Затем, когда приходит время, Аризапана произносит благословение Пачамаме (Матери-Земле) и поддерживает этот священный символ связи инков с природой, совершая прыжок веры, предписанный ему предками, общиной и богами.
В 1911 году американский лектор-исследователь из Йельского университета по имени Хайрам Бингем III заинтересовался слухами, которые ходили уже много лет: где-то высоко в перуанских Андах находится затерянный город, скрытый в облаках. Собрав сведения в древней столице инков Куско о предполагаемом местонахождении города, Бингем отправился в долину Урубамба. Через четыре дня он практически застрял на глубине более километра в каньоне, окруженном высокими скалами. Когда скалы сомкнулись и наступили сумерки, он стал продираться сквозь заросли, пока не заметил крытую травой хижину.
Хозяин представился Мельхором Артеагой, а когда Бингем поинтересовался, нет ли поблизости каких-нибудь руин, мужчина указал на вершину горы. На следующее утро моросил холодных дождь, и Бингем спросил Артеагу, может ли он отвести его к тому месту, о котором шла речь. Артеага отказался, сказав, что там слишком холодно и сыро, поэтому Бингем согласился заплатить ему по одному солу (примерно 0,25 доллара) за каждый день сопровождения, и они отправились в путь{59}.
Берег стремительной реки мужчины медленно преодолевали по хлипкому настилу, сделанному из четырех тонких веток, скрепленных между собой лианами. «Было очевидно, что никто не смог бы прожить и мгновения в этом течении, а сразу же разбился бы вдребезги о гранитные валуны», — писал Бингем{60}. На другом берегу им пришлось карабкаться вверх по почти вертикальному обрыву. «Большую часть пути мы шли на четвереньках, иногда цепляясь за поверхность только кончиками пальцев», — продолжает Бингем{61}. По мере подъема шум реки стихал, заглушенный раскинувшейся внизу зеленью. После изнурительного двухчасового подъема скалы превратились в холмы, и мужчины в изнеможении рухнули на укрытую травой поляну. На вершине горы Бингема приветствовали несколько фермеров, предлагая ему воду в полых тыквах. Артеага не мог идти дальше, но один из фермеров предложил нового проводника, который поведет Бингема на финишном отрезке пути к затерянному городу: своего босоногого сына, которому едва ли исполнилось одиннадцать.
Маленький мальчик в рваных штанах и полосатом пончо бежал вниз по склону, уворачиваясь от спутанных веток и колючек, которые то и дело заставляли долговязого американца мешкать. Бингем не ожидал найти ничего особенно интересного, но, когда он проследил за тенью мальчика сквозь буйство лиан и обогнул мыс, он взглянул вверх и увидел ее: Мачу-Пикчу, величественную цитадель инков с храмами, фонтанами и дворцами, построенными без цементного раствора. На протяжении почти четырех столетий это место было забыто внешним миром и никогда не открывалось испанцам. Бингем наткнулся на одни из самых необычных архитектурных руин на Земле.
«У меня просто перехватило дыхание, — писал он. — Что же это за место?»{62}. Спустя несколько десятилетий после его смерти находку объявили одним из новых семи чудес света{63}. Самопровозглашенное Бингемом «открытие» Мачу-Пикчу фактически познакомило империю инков с большей частью современного мира. В 1913 году его история была увековечена в захватывающих рассказах от первого лица с сотнями завораживающих фотографий в журналах National Geographic{64} и Harper’s{65}, а позже — в книге-бестселлере «Затерянный город инков». Но в этом бесстрашном рассказе упущена информация о том, что именно вообще изначально побудило Бингема исследовать Перу. За несколько лет до своей экспедиции Бингем наткнулся на опубликованную в 1877 году книгу американского археолога и художника Э. Джорджа Сквайера под названием «Перу: происшествия в пути и исследования в Стране инков» (Peru: Incidents of Travel and Exploration in the Land of the Incas). «В этом издании нашлось изумительное изображение долины Апуримак, — писал позже Бингем. — На переднем плане виден изящный подвесной мост, который начинается в туннеле в отвесной скале и висит в воздухе на огромной высоте над бурлящими водами… Вдали, возвышаясь над массой огромных гор, красуется великолепная заснеженная вершина». Мост, о котором говорил Бингем, находится в 58 километрах вверх по реке от Кэсуачака. Завораживающая иллюстрация Сквайера, изображающая людей и лошадей, пересекающих эти скалы на головокружительной высоте по 45-метровой наклонной, поросшей травой дорожке, также вдохновила Торнтона Уайлдера на роман «Мост короля Людовика Святого» (The Bridge of San Luis Rey), удостоенный Пулитцеровской премии. «Желание увидеть Апуримак и испытать острые ощущения от перехода через этот мост заставило меня сделать выбор в пользу сухопутного путешествия в Лиму, — писал Бингем. — В результате я отправился в Куско»{66}.
Бингем и Сквайер были далеко не первыми иностранцами, восхитившимися подвесными мостами инков. Когда испанцы в 1532 году прибыли в Перу, открывшееся зрелище, должно быть, потрясло их. В Андах они точно никогда не видели ничего похожего. Подвесные мосты инков имели пролеты более 45 метров, что превышало длину любого европейского каменного моста того времени. Самый длинный римский мост[9] в Испании имел максимальный пролет между опорами в 29 метров{67}. Летописцы писали, что испанские солдаты были так напуганы этими плетеными тросами, протянутыми через ущелья царства инков, что называли их «работой дьявола» и стояли в благоговейном страхе, прежде чем осмелиться проползти весь путь на четвереньках{68}.
«Непривычному человеку переправа кажется опасной, потому что мост провисает из-за своего длинного пролета… так что человек движется вниз, пока не достигнет середины, а оттуда начинает взбираться вверх к дальнему берегу; и мост очень сильно дрожит, когда по нему проходят», — писал конкистадор Педро Санчес де ла Хос в 1543 году{69}. Но, несмотря на хрупкий вид, эти висячие дорожки были невероятно крепкими, каждая из них «настолько прочна, что лошади могут скакать по ней галопом, как будто переходят мост Алькантары или Кордовы», — писал в 1553 году другой летописец, Педро Сьеса де Леон. По его оценке, они были такими же надежными, «как улицы Севильи»{70}. Согласно современным испытаниям, проведенным профессором Массачусетского технологического института и инженером-строителем доктором Джоном Охсендорфом, четыре основных троса Кэсуачака могут выдержать 9 388 килограммов — это примерно 110 человек, равномерно расположенных по мосту{71}. И в отличие от арочных каменных мостов Европы, сплетенные из травы творения инков можно было при наступлении армии быстро разрубить, а затем построить заново. В некоторых случаях одного вида этих чудес инженерной мысли было достаточно, чтобы заставить чужака отступить. «Многие племена добровольно сдавались, благодаря славе этих мостов, — писал в 1609 году Гарсиласо де ла Вега, сын инкской императрицы и испанского конкистадора, один из немногих летописцев инкского периода. — Это было чудом, новинкой, работой, которая казалась выполнимой только для людей, спустившихся с небес»{72}.
Инки соткали свой мир из природных волокон, поэтому, если возникала проблема транспортировки людей через скалы, решение казалось вполне естественным. Они выстилали свои дома толстыми коврами и одеялами из меха ламы и альпаки. Использовали хлопок и шерсть для изготовления самой ценной одежды и текстиля, который когда-либо видели в Америке, — до 120 уточных нитей на сантиметр. Строили лодки из тростника, почти такие же длинные, как корабли Колумба. Вшивали хлопок и шерсть альпаки между слоями кожи, чтобы сделать усиленные шлемы и нательные костюмы, которые были легкими и при этом почти такими же прочными, как испанская сталь. Эти стеганые одеяния настолько эффективно останавливали выпущенные стрелы, что конкистадоры взяли их на вооружение во время завоевания — они выходили из сражений с таким количеством застрявших в них стрел, что были похожи на дикобразов. Одним из самых смертоносных видов оружия империи была варака — связанная из волокон праща, которая позволяла метать камни с такой силой, что ими можно было раскроить человеческий череп и расщепить надвое испанский меч{73}.
Инки даже общались с помощью нитей и волокон, используя для хранения информации сложную систему многоцветных пряденых узловатых шнуров под названием кипу{74}. Эти замысловатые, похожие на ожерелье, связки могли содержать сотни нитей и записывать десятичные числа до 10 тысяч. В отсутствие письменности инки использовали кипу для самых разных целей: от документирования семейной генеалогии и отправки военных приказов до расчета государственных налогов и проведения переписи населения. Однако по мере того, как испанцы устанавливали контроль над инками, способность читать кипу исчезала, а примерно 600 оставшихся не поддаются современной расшифровке. В результате большая часть нынешних знаний об империи инков появилась усилиями этих испанских летописцев, и они рисуют увлекательную (хотя неполную и предвзятую) картину этой огромной федерации.
Древнее Перу было одной из шести мировых колыбелей цивилизации, где общества отказались от кочевого образа жизни охотников-собирателей и поселились в одном месте. Между 8000 и 3000 годами до н. э. люди здесь одомашнили лам и альпак, а также освоили огромное разнообразие сельскохозяйственных культур, таких как картофель, киноа, кукуруза и кабачково-тыквенные культуры. Империя инков — или Тауантинсуйу (можно перевести как «Четыре объединенных провинции») — стала последней великой цивилизацией, появившейся в этих краях, хотя в течение примерно двухсот лет после своего основания в начале XIII века она была не более чем скромной территорией под управлением племенного вождя{75}.
Все изменилось в 1438 году, когда на трон взошел девятый правитель инков, Пачакути. Во время 33-летнего правления Пачакути этот «инкский Александр Македонский» начал ошеломляющую серию инженерных и военных кампаний. Он перестроил Куско в имперский город, вымощенный идеально обработанным камнем, велел построить многие из архитектурных памятников империи, таких как Мачу-Пикчу, и расширил территорию инков от Чили до Эквадора, превратив некогда скромную деревушку в самую большую империю в то время на Земле. Для этого Пачакути создал Кхапак-Ньян — огромную систему дорог, которая начиналась на центральной площади Куско и продолжалась в противоположных направлениях, соединяя четыре сую (региона) Тауантинсуйу{76}.
Пачакути посылал группы шпионов вдоль своей Королевской дороги, чтобы оценить военную мощь и богатство соседних краев. Затем он пытался убедить вождей этих земель присоединиться к империи, обещая, что они станут еще могущественнее, если объединятся с племенем инков, при этом, ведя переговоры, он предварительно выставлял на своих дорогах весьма угрожающего вида подкрепление.
— Типичная стратегия инков по привлечению сторонних общин к себе заключалась в том, чтобы приехать на окраину населенного пункта, где проживало, скажем, пять тысяч человек, с армией в 50 тысяч человек и сказать: «Мы приглашаем вас стать частью империи инков. Если вы согласитесь, мы построим вам здания, мы будем кормить вас, мы будем защищать вас. А если нет, мы проводим вас к границе империи. Так или иначе, эта земля наша. Не хотите ли присоединиться?» — рассказывает доктор Эдвин Барнхарт, археолог, специализирующийся на древних цивилизациях Америки. — Эта стратегия была весьма успешна и совершенно невозможна без Кхапак-Ньян.
Любые общины, которые сопротивлялись, были разгромлены постоянно растущей армией Пачакути, а те, которые смирились, мирно влились в мультикультурную империю инков{77}.
Когда армия инков маршировала по безупречно ухоженной Королевской дороге, на ночлег воины устраивались в похожих на бараки убежищах под названием тамбо (tambos), которые располагались на расстоянии дня ходьбы друг от друга (примерно в 20 километрах), и брали продукты из специальных каменных хранилищ кюлька (qullqas). Помимо запасов основных продуктов питания длительного хранения, таких как кукуруза, бобы и сублимированный картофель, в каждом из примерно 10 тысяч хранилищ инков также обычно устраивались склады одежды, одеял, инструментов и оружия. Все эти запасы записывались на кипу и передавались по всей империи через разветвленную систему связи, состоящую из гонцов, отправленных вдоль Кхапак-Ньян{78}.
Эти гонцы, известные как часки, были самыми быстрыми и сильными людьми из близлежащих к пунктам отдыха городов. Эти курьеры в белых одеждах преодолевали 10–15 километров от точки до точки по Королевской дороге через горы, неся заученные наизусть послания и сжимая в руках кипу, — они были настолько важны, что в случае неверного толкования могли повергнуть империю в хаос{79}. Пачакути и его преемники использовали кипу и часки для быстрой мобилизации и руководства армией инков прямо из императорской резиденции в Куско. Однако, в отличие от многих христианских империй, инки не вытесняли силой местные верования и обычаи по мере расширения своей территории. Вместо этого они впитывали новые культуры и традиции, внедряя характерные элементы инфраструктуры инков в каждую новую завоеванную коммуну: гонцов, хранилища и новые участки мощеной Королевской дороги.
— Инки явились и сказали: «Вам не нужно менять свою религию или образ жизни. Вы просто переходите под новое управление, поэтому, если умеете что-то делать — будь то гончарное дело, ткачество или металлургия, — то продолжайте заниматься своим ремеслом, а мы будем продвигать его через всю империю по нашей системе дорог», — говорит Барнхарт.
Эта новая система «управления» была одним из самых удивительных аспектов общества инков, и без нее многие из их ключевых достижений вообще никогда не состоялись бы. В стране, где не было тяглового скота, вся обработка земли, фермерские процессы и строительные работы выполнялись вручную{80}. Древние андские общества быстро поняли, что коллективный труд более эффективен, чем каждого отдельного работника, и единственной гарантией выживания в экстремальной среде было объединение усилий. В результате в отдаленных горных общинах возникла система взаимовыручки и общественного сотрудничества. Инки закрепили эту практику в законе и тем самым создали то, что некоторые называют первой социалистической цивилизацией{81}.
Инки управляли крупнейшей в мире империей без денег. Производство, хранение и распределение товаров полностью контролировалось центральным правительством. Понятия частной собственности не существовало, все активы и ресурсы были общими. Никому не нужно было ничего продавать, тратить деньги или что-либо покупать. Когда пара инков сочеталась браком, государство предоставляло им дом, землю, инструменты из ближайшего хранилища, а также двух лам и достаточное количество семян для выращивания собственной пищи. Часть продовольствия каждой семьи обязательно отдавалась в жертву богам. Все остальное, что не съедалось, сдавалось в хранилище в качестве налога. Самой распространенной формой налога было то, что называлось мита, или общественный труд{82}.
Если Кхапак-Ньян был магистралью империи инков, то мита — двигателем, и они работали в паре. С помощью миты правительство инков могло быстро организовать мобилизацию рабочих и солдат, в один день созвать огромные силы в 140 тысяч человек и отправить их по Королевской дороге решать задачи самых насущных гражданских проектов империи — завоевывать новые земли или строить новые дороги. Все мужчины в возрасте от 15 до 50 лет должны были выполнять эту имперскую повинность примерно три месяца в году. Мита — это секрет того, как инки смогли построить цитадели на высоте облаков и сплести две сотни подвесных мостов из травы за свое короткое столетнее правление{83}.
По иронии судьбы, та же самая система дорог, которая создала империю инков, привела и к ее краху, поскольку испанские войска (и, что еще более разрушительно, завезенная ими смертоносная оспа) двигались именно по Кхапак-Ньян, чтобы нанести поражение уже ослабленной армии инков. Однако даже столетия колониального правления не смогли вытеснить культуру инков с большей части бывшей империи. Сегодня восемь миллионов человек в Андах все еще говорят на официальном языке инков — кечуа. Обширные участки Королевской дороги по-прежнему используются от Аргентины до Колумбии. Радужный флаг инков гордо развевается над статуей Пачакути на центральной площади Пласа-де-Армас в Куско, где берет свое начало сеть дорог Кхапак-Ньян. А на отдаленных пастбищах, где-то вблизи моста Кэсуачака прямые потомки империи, минка, все еще поддерживают древнюю инкскую традицию мита{84}.
Для строительства Кэсуачака требуется более 25 километров плетеной веревки. Сотни сельских семей до сих пор пользуются этим мостом для переправы через Апуримак. Предполагалось участие каждого домохозяйства в империи в гражданских проектах общего назначения, и точно так же каждое домохозяйство всех четырех общин, окружающих мост, обязано было предоставить 80 локтей (примерно 70 метров) плетеной травы койа. Однако, в отличие от времен инков, это больше не обязательная повинность. Более того, никто даже не дает указаний ежегодно перестраивать Кэсуачака. По словам Гвидо Хара Угарте, антрополога из перуанского Национального университета Святого Антония Аббата, «реконструкция моста — это живое выражение времени и культуры, которые все еще глубоко типичны для этих общин». Местные жители с гордостью относят себя к инкам, и, хотя последние пять столетий находились под новым «правлением», они просто продолжали делать то, что умеют лучше всего: сплетать волокна.
— Кэсуачака — это прекрасно, потому что у нас есть, во-первых, физический артефакт эпохи инков, и также великолепно сохранившийся процесс организации и строительства инков, который дошел до наших дней вместе с мостом. Вместе это очень мощные символы, — говорит Хара Угарте. — Андское мировоззрение полно взаимодополняющего дуализма: хаос и порядок, вода и земля, жизнь и смерть. Кэсуачака воплощает эту двойственность, соединяя оба аспекта, физический и духовный.
Так продолжалось веками. В мире противопоставлений люди собираются на противоположных берегах реки и тянутся друг к другу, превращая напряжение в порядок, соединяя воду с землей и празднуя обновление жизни из года в год с каждым новым мостом. Таким образом они напоминают нам о том, что сделало «Четыре объединенных провинции» такими особенными. Каждая травинка в Кэсуачака символизирует жителей далекого царства инков, уязвимых поодиночке, но непобедимых, когда они объединяются.
Апуримак несется к реке Амазонке от своего истока в снежных ледниках горы Мисми вниз по скалам и узким протяженным каньонам, и его путь составляет 700 километров. Прорезая высокогорные луга пуна в южной части Куско, она делит округ Кеуэ на две части. С одной стороны находится административная столица, город Коллана-Кеуэ. С другой стороны лежат деревни Чокайуа, Чаупибанда и Уинчири. Традиционно жители этих деревень перебирались через реку только по мосту Кэсуачака, а труднодоступность данной местности помогла сохранить многие обычаи доколумбовой эпохи. Спустя примерно 200 лет после испанского завоевания здесь по-прежнему правили традиционные кураки (инкские магистраты). В результате ритм сельской жизни остался практически таким же, что и во времена инков. Более 90 % жителей используют язык кечуа как родной{85}. Немногочисленные жители региона по-прежнему носят традиционные домотканые юбки польера (pollera), накидки льикльа (lliclla) и шапки чульо (chullo), причем яркие цвета этих предметов гардероба контрастируют с сухими пыльными кустарниками, простирающимися до горизонта. Большинство жителей деревни ведут натуральное хозяйство, выращивая на склонах гор те же выносливые культуры, что и их предки. А в нескольких минутах ходьбы от места, где Кэсуачака склоняется над рекой Апуримак, в небольшом саманном доме на склоне горы в одиночестве живет последний инкский мастер мостов. Рост Аризапаны — 180 сантиметров; получается, что он выше большинства других потомков инков в этом регионе. Он немногословен, у него короткие иссиня-черные волосы, вечно обветренная от жизни на открытом воздухе кожа и высокие скулы, как бы сходящиеся к узкому подбородку. Когда я прибыл в Уинчири после крайне утомительной четырехчасовой поездки на юг из Куско, до трехдневного фестиваля строительства моста оставалось четыре дня, и каждый человек — включая самого мастера мостов — был занят приготовлением своей части плетеной травы. Сидя возле своего беленого дома на скошенном поле золотистой травы койа под пылающим закатным солнцем, Аризапана демонстрировал, как превратить срезанную траву в плетеную веревку.
Сначала он с помощью изогнутой косы срезает пучки койа у основания и раскладывает их на склоне холма, чтобы высушить на солнце. Аризапана требуется целый день, чтобы собрать достаточно койа для плетения 70 метров веревки, и несколько дней, чтобы срезанная койа высохла. Затем он сбрызгивает высушенную траву водой, кладет пучок на плоский камень и легонько стучит по нему маленьким круглым камешком, чтобы сделать стебли более податливыми, но не расслоить сами травинки. Когда стебли становятся пластичными, он берет влажную размятую койа и растирает ее между ладонями, скручивая в жгут и добавляя новые растения, чтобы уплотнить пасму травы, если она кажется ему слишком тонкой. Уже готовую часть веревки он придерживает ногой, чтобы по мере подплетания травяной канат оставался в натяжении. Аризапана рассказал, что в некоторых семьях на плетение этих 70 метров травы уходит целый день, а он занимается этим так давно, что может закончить свою часть работы менее чем за три часа, причем в одиночку. Скручивая койа между ладонями, мастер моста оглянулся на свою однокомнатную глиняную хижину, стоящую в нескольких минутах ходьбы от его родного дома, и объяснил, что всю жизнь прожил на этом небольшом участке земли. В детстве и юности он боготворил своего отца, Леонардо, который был мастером мостов до него.
— Я помню, как он плел Кэсуачака, когда мне было семь или восемь лет, и я хотел быть таким же, как он, — вспоминает Аризапана.
Он сидит со мной рядом, одетый в желто-красную чульо и белую шерстяную куртку. Леонардо настоял на том, чтобы Викториано получил образование, поэтому каждое утро он просыпался в 6:00 и два часа топал в гору в ближайшую школу.
— Я проучился в начальной школе четыре года, но часто сбегал и возвращался сюда, чтобы быть ближе к отцу. Я всегда был очень привязан к нему.
У Викториано было две сестры и ни одного брата, и Леонардо часто рассказывал своему единственному сыну о «гордости семейной родословной» — древней нити, связывающей поколения семьи его матери со времен империи инков. Когда Викториано было двенадцать лет, отец впервые позволил ему помочь строить мост, попросив его аккуратно встать на четыре несущих троса и сплести несколько балясин, соединяющих два поручня с основой моста.
— Я очень нервничал, боялся высоты и допустил несколько ошибок, поэтому отцу пришлось переделывать, — говорит он. — К пятнадцати годам я стал более уверенным в себе, а в шестнадцать начал монтировать отдельные участки, чтобы отец мог дать передышку своим израненным рукам.
Традиционно действующий мастер моста сам решает, кто станет его преемником, и после того как Викториано проявил себя в подростковом возрасте, отец однажды наклонился к нему и сказал: «Ты продолжишь дело после моей смерти, и, как я, станешь уважаемым человеком для всех в общине». Леонардо умер, когда Викториано было 35, и хотя под бдительным оком отца Викториано превратился в уверенного в себе ученика, стать одиноким чакакамайоком оказалось гораздо сложнее, чем он ожидал.
— Я боялся свалиться, сделать что-то не так без поддержки отца, — вспоминал Аризапана. — Первые три года, как я стал чакакамайоком, мне постоянно снились сны, в которых я падал с моста и попадал на небеса. Во время этих кошмаров я громко стонал и вскрикивал, будил жену. Мне потребовались годы, чтобы освоиться на этой работе.
В конце концов кошмары прекратились, но через несколько лет мастера моста постигла трагедия в реальной жизни. Однажды вечером во время вечеринки в деревне жена Аризапаны потянулась за стаканом, как ей казалось, тростникового ликера. Она сделала глоток, упала в обморок на руки Аризапаны и умерла на глазах десятков людей, которые в ужасе на это смотрели. Местный андский целитель позже сказал Аризапане, что, вероятнее всего, его супруга в разгар веселья случайно глотнула из бутылки с пестицидом, стоявшей неподалеку, но тот факт, что он был не в силах спасти ее, до сих пор преследует Аризапану.
— Это был самый печальный момент в моей жизни, — говорит он, отводя взгляд. — Я больше не женился и не хожу на вечеринки.
Вместо этого Аризапана посвятил себя своим маленьким детям и Кэсуачака.
— Мост — часть моей жизни, — говорит он, поднимая глаза и глядя вниз по склону горы на реку. — Я забочусь о нем, как о собственном сыне. — У Викториано двое взрослых сыновей, Видал и Юрий. Долгие годы он мечтал, чтобы старший, Видал, пошел по его стопам, но с годами эта надежда постепенно улетучилась. — Он знает ремесло, но нервничает и боится, — говорит Викториано. — Раньше он помогал мне во время ремонта, как я помогал своему отцу. Теперь у него другие интересы.
Из-за отсутствия работы на плато многие молодые жители, говорящие на языке кечуа, вынуждены переходить на испанский и переселяться в близлежащие города, чтобы содержать свои семьи. В результате население сельской провинции Канас, где расположен мост Кэсуачака, неуклонно сокращается на протяжении последних трех десятилетий{86}. Долгие годы Видал жил в Лиме, занимаясь музыкой и играя на чаранго, а затем поселился с женой и дочерью в столице соседней провинции Ливитаке. Из пятерых детей Викториано только Юрий по-прежнему живет в Уинчири, и Викториано не скрывает, что его «предсмертное желание» — чтобы Юрий «пошел по моим стопам и продолжил род инкских чакакамайоков», если Видал откажется. Во времена инков чакакамайок обычно жил в небольшой хижине возле самого моста или поблизости. Помимо обслуживания, хозяин моста также отвечал за его охрану. Посягательство на любую часть Кхапак-Ньян было серьезным делом, а разрушение подвесного моста могло остановить и движение, и сообщение на огромной территории империи. Как писал в 1653 году испанский миссионер-иезуит падре Бернабе Кобо, любой, кто сжигал мост инков, подлежал смертной казни, «применяемой неукоснительно»{87}.
В наши дни Аризапана — один из редких людей на плато, имеющих круглогодичную работу. Дважды в неделю он заходит на Кэсуачака, чтобы починить все разболтавшиеся и подплести распустившиеся канаты, поврежденные стихией, и обеспечить жителям деревни и их ламам безопасную переправу через реку. За эту работу он получает 200 солей (52 доллара) в месяц, а когда не занят мостом, живет так же, как и все остальные в этом отдаленном регионе.
За семь дней моего пребывания в городе температура воздуха каждую ночь опускалась до минус трех по Цельсию, так что ночами я сворачивался в клубок под одеялом из альпаки. Как и у других здешних жителей, в четырехкомнатном доме Аризапаны нет отопления. Над ним нависает прохудившаяся металлическая крыша, а в окнах где-то вставлены стекла, а где-то — просто хлопчатобумажные занавески. Сам он спит на тонком матрасе, а на глиняных стенах прикреплены календарь, газетные вырезки и фотографии его детей. В углу примостилась небольшая глиняная печь, а деревянная уборная находится рядом с домом, на пастбище. Он выращивает картофель, лимскую фасоль, ячмень, овес и киноа. В сухой сезон он выживает в основном за счет картофеля, который готовит в глиняной андской печи времен империи инков, называемой уатиа. В сезон дождей он ест суп из лимской фасоли и киноа и добывает птичьи яйца на берегах Апуримака. Если повезет, в горах удается поймать дикую куропатку. Раз в неделю он вместе с другими жителями Уинчири забирается в кузов большого грузовика и едет в Коллана-Кеуэ, чтобы купить рис, масло и сахар. До 1987 года грузовиков не было, поэтому он переходил Кэсуачака, шел три часа пешком, чтобы купить продукты, и три часа нес их домой.
У каждого из пятерых детей Викториано теперь свои семьи и дома, а после того, как умер Леонардо, Викториано еще заботился о своей престарелой матери Сесилии. Когда четыре года назад она наконец скончалась, последний в мире чакакамайок похоронил ее, а затем задумался о своей судьбе.
— Кто придет за мной? — Он посмотрел на пустые комнаты, где раньше спали его дети. — Мне так одиноко, когда я остаюсь здесь один. Иногда можно отвлечься: я включаю радио, слушаю музыку, но счастье наступает только когда приходят мои дети. Мост спасает меня от одиночества. Он приносит мне много радости, особенно когда наступает время ремонта. Пусть я живу один, но три дня в году я самый важный здесь человек.
В Уинчири я остановился за горой, у племянника Аризапаны, Грегорио Уайхуа Калласи, и его жены Хосефины, которая ткет и шьет одежду из шерсти овец и альпак. Грегорио — один из духовных лидеров общины, и когда за день до начала фестиваля он повел меня в поле, помогать собирать урожай койа для своей семьи, он прошептал имена четырех апус и бросил на землю три листка коки. Затем он положил горсть листьев в рот и мне также предложил пожевать. Я видел, как Аризапана и другие делают то же самое, и решил расспросить подробнее. Грегорио объяснил, что инки и их потомки считают, что перед любым вмешательством человека в мир природы — будь то вспашка поля, сбор койа или плетение моста — необходимо произнести имена местных апус, попросить их о защите, а затем совершить им подношение.
— Из четырех апус Кэсуачака самый важный, потому что он соединяет землю и может говорить со всеми остальными апус, — объяснил он. — Если не просить защиты у апус, могут случиться очень плохие вещи.
— Какие вещи? — спросил я, пытаясь изогнутой косой разорвать колючие снопы койа и в кровь стирая руки.
— Голод, болезни, боль и наказание, — ответил он довольно бесстрастно. — Если хочешь узнать больше, поговори с Балтазаром Пума. Он все помнит.
Балтазар Пума — андский шаман, ему 104 года, и он живет на самой вершине горы. Он также приходится дедушкой Хосефине. Когда я спросил, как добраться до дома Пума, она дала мне следующие указания: «Поднимись на гору, перейди ручей у водопада, там будут коровы — за ними налево, пройди мимо лисьих нор и иди по каньону до самой вершины». Поднимался я часа полтора и когда оказался на высоте 4 050 метров, воздуха мне уже не хватало. Когда я наконец добрался до глинобитного дома столетнего жителя, я обнаружил его сидящим на груде камней с деревянной тростью в руках и молча смотрящего на долину внизу. На нем была коричневая шапка-чульо, а сверху — серое сомбреро, украшенное белыми сухоцветами. Когда я представился, он попросил меня говорить громче, потому что 40 лет назад его прокляла одна ведьма и с тех пор он практически оглох. В течение следующих нескольких часов я задавал вопросы правнучке шамана на испанском языке, и она наклонялась и поднимала ухо чульо, чтобы прокричать вопрос в его более-менее рабочее ухо на языке кечуа, а Пума рассказывал всякие истории, которые скоро могут вообще исчезнуть из памяти. Например, он вспомнил, как прапрабабушка рассказывала ему, что ее предки перерезали мост, спасаясь от наступающей испанской армии во время восстания Тупака Амару II в 1780 году — это было крупнейшее восстание коренных народов в колониальной испано-американской истории. Он также вспомнил, что через каньон неподалеку были перекинуты и другие подвесные мосты, которые падали в сезон дождей, но мост Кэсуачака — никогда.
— У этого моста особая сила, — сказал Пума, глядя на меня стеклянными карими глазами, видавшими давно ушедший мир. — Мы почитаем его и боимся того, что может произойти, если его не уважать.
Шаман также объяснил, что может произойти, если люди не будут при строительстве моста обращаться к апус. Однажды в молодости он и другие целители не совершили подношение должным образом, и через три дня в автомобильной аварии погибли три человека. А 75 лет назад один врач, не веривший в апус, помогал рубить старый мост, потерял равновесие и утонул в реке. Около 20 лет назад какой-то сотрудник министерства культуры сказал андским целителям, что подношения вообще не нужны. Во время строительства моста этот человек упал в Апуримак и умер в больнице Куско. Однажды, вспоминал Пума, мост сняли и не стали восстанавливать, и тогда «град уничтожил большую часть урожая, животные погибли, и был сильный голод».
Пума также рассказал, что в нескольких минутах ходьбы вверх по реке от Кэсуачака находился еще более ранний памятник инженерной мысли инков, существовавший до сравнительно недавнего времени: оройя. Это был, пожалуй, самый страшный способ переправы через реку в империи инков: оройя представляла собой крошечные шаткие корзины, подвешенные на одном тросе, перекинутом через ущелье. Чтобы перебраться с одного берега на другой, нужно было подтягивать веревку руками и таким образом двигаться над ущельем. Пума рассказал, что он и многие другие пользовались оройя, когда Кэсуачака был занят, и что некоторым людям было настолько страшно, что они во время переправы попросту закрывали глаза. Только когда в 1960-х годах одна женщина выпала из корзины и разбилась насмерть, оройя наконец заменили стальным мостом.
И в этом кроется великая ирония Кэсуачака. Исчезла не только империя, которая давала бы указания строить и восстанавливать этот мост, но пропала и необходимость переправлять жителей и скот через Апуримак по этим шатким канатам. Стальной мост, расположенный всего в 200 метрах от Кэсуачака, был реконструирован в 2013 году. Теперь он достаточно прочный и широкий, чтобы выдержать большой грузовик. Но по причинам, которые, как я вскоре выяснил, толком никто не может объяснить, многие жители этих четырех общин по-прежнему предпочитают пользоваться шатким сооружением из сплетенной травы.
В первое утро после трехдневного обновления моста на обычно тихом плато царила бурная деятельность. По пыльной горной дороге в сторону Уинчири из трех близлежащих общин ехали грузовики, полные мужчин, сжимавших в руках семидесятиметровые мотки из койа. Женщины в ярких куртках хобона (jobona) с младенцами на спине собирались со всех сторон морщинистого нагорья, некоторые отправились в путь еще с наступлением ночи. После того как Грегорио и Хосефина поднесли рис, нут и анис своим апус, а их четырехмесячная альпака Куйя («Королева» на языке кечуа) потерлась о мою куртку, я спустился по крутой горной тропе от их дома, чтобы принять участие в обряде, которому более 500 лет. К полудню все окрестные общины собрались вдоль одинокой грунтовой дороги Уинчири над Апуримаком. Некоторые семьи еще доплетали веревки до длины в 80 локтей, поэтому пока женщины сидели на склонах холма, деловито скручивая в ладонях последние пасмы койа, назначенный от каждой деревни теньенте измерял длину веревки тех, кто ее уже сдал, вычеркивая их имена из списка, если она была достаточной, или приказывая доплести, если длины не хватало. Семьи наливали соседям чашки желтой инка-колы, а по обоим берегам реки разносился запах жареного мяса морских свинок. Пробираясь по современному стальному мосту от места, где ютилась одна община, к другой, я спрашивал жителей, почему они продолжают восстанавливать Кэсуачака, ведь есть современный мост.
Серапио Диас из Чаупибанды сказал мне, что строительство моста и переход по нему «приближает к предкам-инкам». Сиксто Уанка из Уинчири признался: «Я чувствую этот мост, когда перехожу по нему». А Уолтер Ороче из Коллана-Кеуэ объяснил: «Кэсуачака — это часть Кхапак-Ньян, и, проходя по нему, мы чувствуем связь с нашими предками, с апус, с горами, рекой и долиной. Мы получаем их энергию». Все это указывает на большую истину, которую попытался мне открыть Хара Угарте: инки верили, что мир природы наполнен духами, которых люди должны почитать, и точно так же были убеждены, что у Кхапак-Ньян есть свой собственный дух, который проникает в людей, когда они путешествуют по этим дорогам. «Люди говорят, что когда они идут по уцелевшим частям Кхапак-Ньян, то ощущают определенный тип энергии. Они никогда не устают, в отличие от других дорог, — сказал он. — Дорога инков — живая».
В каком-то смысле эта живая дорога является идеальным олицетворением поразительно разных мировоззрений двух империй, которые столкнулись здесь самым роковым образом. Инки прокладывали свой путь через тщательно выверенный танец двойственности, оценивая, будет ли каждый рукотворный акт экологически нейтральным или разрушительным, впитывая новые культуры и полагаясь на систему подвесных мостов, сделанных людьми, прилагающим для их установки одинаковое усилие с разных сторон одной территории, чтобы соединить части своей вселенной. Мировоззрение испанцев было прямо противоположным: территории должны были быть завоеваны, люди обращены в веру, а земли соединены системой жестких арочных мостов. Это была философия силы. Удивительно, как что-то из этой прошлой вселенной смогло устоять перед такой силой, не говоря уже о чем-то столь внушающим благоговейный трепет, как Кэсуачака.
К полудню каждая семья с плато наконец закончила свою необходимую часть работы по плетению. Когда теньенте зачитывал фамилию каждой семьи из списка, люди клали конец уже проверенной веревки под один из трех больших камней, а другой конец вытягивали на 70 метров в сторону, укладывая его на грунтовую дорогу по прямой линии. Для создания целого каната требуется примерно 40 веревок, но, как объяснил Аризапана, поскольку у каждой семьи веревка может быть разного калибра в зависимости от толщины травы, единой нормы не существует. Вместо этого мастер моста ходил вверх и вниз по грунтовой дороге, осматривая каждый пучок веревки и давая указания теньенте добавлять или убирать веревки, чтобы канаты получились примерно одинаковыми по толщине.
Когда Аризапана окончательно одобрил все сложенное, примерно по 50 мужчин из каждой общины взяли в руки эти семидесятиметровые пучки и совместными усилиями медленно скрутили их в канаты по всей длине. Затем они определили, где находится середина каждого такого жгута, разделились на две команды и устроили нечто вроде игры в перетягивание циклопического каната, чтобы надежно укрепить его. Это заняло больше часа и потребовало силы и координации каждого трудоспособного мужчины в деревне — или, как в моем случае, любого трудоспособного постороннего человека, готового помочь. Как только мужчины стянули один канат, они взяли следующий пучок из примерно 40 веревок, и потом следующий — чтобы сделать еще два толстых жгута. Эти три каната образовали один несущий трос. Деревенские жители заплетали эти канаты, как волосы, перекладывая один конец в середину, наступая на него, чтобы затянуть, потом заводя в центр боковой конец и повторяя это действие снова и снова. Пока мужчины по очереди скручивали и натягивали канаты, Аризапана проверял руками каждый метр и указывал рабочим, где трос получается слишком тонким, а где слишком толстым. Всего для Кэсуачака нужно шесть таких тросов — четыре для основания и два для поручней, и они тоже должны быть примерно одинаковой толщины. Поскольку никаких письменных инструкций не существует, Аризапана может полагаться только на свой опыт и осязание.
В 17:30 целая армия мужчин из Уинчири спустила последний трос по крутой, извилистой лестнице, ведущей к каменной опоре. Когда солнце село за горы и отбросило тень на стену каньона, я не мог не задаться вопросом, как инкам вообще пришел в голову подобный проект. Придумать сплести кучу травы, чтобы пройти через каньон, — это одно, но меня жуть берет, когда я представляю, сколько проб и ошибок нужно было совершить, чтобы выработать общий план, в котором целые общины режут, плетут и стягивают койа в тросы весом почти 450 килограммов, а затем перебрасывают их через пропасть. Я заметил, что Аризапана смотрит с причала на стремительную реку, и даже было решил высказаться, но не успел. Он опередил меня словами: «Сегодня только первый день. Настоящая работа начнется завтра».
Каэтано Канауири Пума был последним, кто покинул каньон ночью, и первым, кто прибыл на следующее утро. Как главный андский жрец этого района, он единственный может напрямую общаться с апус, так что во время строительства Кэсуачака он и его помощники постоянно поддерживают огонь возле каменной опоры, подпитывая его жертвенными подношениями.
— Я прошу Землю поддержать мост, а воду — принять его присутствие, — сказал он, когда Аризапана спустился по ступеням и положил в огонь три листа коки. — Если апус примут подношения с радостью, они будут защищать нас. Если же они отвергнут подношения, то могут наказать нас. Мы должны получить их разрешение, чтобы заменить Кэсуачака.
В отличие от прошлых лет, в этом году Аризапане и его команде не пришлось рубить старый Кэсуачака, когда строили новый. За три недели до моего приезда Министерство культуры решило, что круглые кольцевые крепления в каменной опоре, на которых держатся тросы, нуждаются в ремонте, а для того чтобы их укрепить, нужно было разрушить старый мост раньше обычного. Поэтому вместо того, чтобы перебрасывать новые тросы по старому мосту с одной опоры на другую, как это обычно делают рабочие, в этом году Аризапане пришлось придумать другой способ преодолеть ущелье, и для этого он привлек своего ученика, Элеутерио Кальо Тапиа.
Первые несколько лет после смерти Леонардо Викториано сам плел Кэсуачака от края до края, и на это у него уходила вся ночь. Поэтому, по примеру Леонардо и других предыдущих мастеров мостов, когда его сыновья еще пешком под стол ходили, он назначил и обучил помощника, чакарувака, и этим человеком стал Кальо Тапиа. С тех пор Аризапана и Кальо Тапиа начинают плести мост с противоположных концов и каждый год встречаются в середине. Кальо Тапиа сейчас 64, он на четыре года старше Аризапаны, но ему приходится подчиняться приказам одинокого чакакамайока. Он признался мне, что надеется однажды стать мастером моста, если Видал или Юрий не согласятся на эту роль. В его взгляде читается леденящее душу бесстрашие и решимость, которые контрастируют с чувствительностью и ранимостью Аризапаны.
Положив листья коки в костер, Аризапана выглянул из-за края каньона, чтобы убедиться, что Кальо Тапиа добрался до назначенной ему позиции на дальнем берегу Апуримака. Затем Аризапана приказал человеку на своей стороне реки найти камень, обвязать вокруг него кусок плетеной койа и перебросить веревку через Апуримак к Кальо Тапиа. Когда конец веревки долетал до него, он и тот, кто бросал, медленно несли веревку каждый со своей стороны к стене каньона, к противолежащим опорам. Рабочие на одном из устоев привязывали эту веревку к концу толстого троса, и по команде Аризапаны 15 человек на противоположной стороне мало-помалу тянули его через реку, пока он не повисал над стремниной. К началу дня четыре массивных троса, образующие несущий настил Кэсуачака, свисали над Апуримаком. Оставалось только закрепить их, что, как я вскоре узнал, было очень трудоемкой работой.
Чтобы Кэсуачака оставался в натяжении и выдерживал нагрузку, каждый из 450-килограммовых тросов должен быть зафиксирован массивным узлом вокруг одного из шести толстых кольцевых держателей в каменной опоре. Помимо Аризапаны и Кальо Тапиа, торнильерос, отвечающие за эту задачу, выполняют самую важную работу на строительстве моста, и им, как выразился Грегорио, один из главных торнильерос, «приходится изрядно попотеть». Когда торнильерос заняли свои места под кольцевыми креплениями, Аризапана встал на краю опоры, повернувшись лицом к своей команде, как капитан на носу корабля. Затем он закричал: «Uno, dos, tres… Tira! Tira! Tira!»[10] При каждой команде стоящие на ступенях опоры 75 мужчин в одинаковых белых сомбреро и шерстяных куртках синхронно подавались назад, натягивая трос с такой силой, что на висках вздувались вены. Аризапана повторял этот приказ десятки раз для каждого троса, пока совсем не охрип. С каждым рывком торнильерос старались плотнее обернуть трос вокруг каждого кольца, и только когда трос был натянут настолько туго, насколько это вообще возможно, мастер моста переходил к следующему. Однако вскоре обнаружилась серьезная проблема.
Каждая из четырех общин отвечает за свою часть моста, но, когда торнильерос несколько часов безуспешно пытались закрепить трос, сделанный в деревне Коллана-Кеуэ, стало ясно, что каждый из трех канатов слишком толст, чтобы обвязать его вокруг кольцевого захвата. Аризапана сообщил об этом Кальо Тапиа, стоящему у противоположной опоры, и тот подошел, чтобы разобраться в проблеме.
— За этот трос отвечал Элеутерио. Его назначил Викториано, — прошептал мне Грегорио; он беспокоился, с него ручьями лился пот. — Видишь костер, вон там? Когда мы подносим яйца апус [и кладем их в огонь], они должны взорваться, но в этом году этого не произошло. Нехороший признак.
Уставшие и разбитые, мужчины, пошатываясь, поднялись по лестнице к дороге, пообещав Аризапане, что после долгого ночного отдыха они вернутся на следующий день рано утром, чтобы закончить работу — с божьей помощью.
К половине девятого утра отдохнувшие рабочие начали занимать свои места на опорах. Вскоре они перебросили через каньон два троса с перилами и уложили их в желобки, за долгое время протершиеся в камне. Четыре общины ожидали, что мост будет восстановлен к сумеркам, и в звенящем воздухе Анд чувствовалось напряжение. Но когда Аризапана глотнул сброженной кукурузной чичи и оценил успехи команды, он осторожно улыбнулся. «Работаем вместе, — сказал он. — У нас все получится». Затем он отломил сосновую веточку и велел группе мужчин собрать 30 веток с близлежащих кустов, точно такой же длины, как у него. Они с Кальо Тапиа закрепят их в основании моста по ходу плетения, чтобы те служили поперечными балками для стабилизации пола. Чтобы натянуть толстый трос Коллана-Кеуэ, Аризапана приказал двум десяткам помощников перейти с противоположного берега на его сторону, и, когда оглушительные команды «Взяли!» эхом отражались от стен каньона, 100 человек наваливались со всей силой.
Когда спустя несколько часов два помощника андского священника положили в потрескивающий костер окровавленное овечье сердце, казалось, что апус наконец-то смирились с появлением нового моста: торнильерос каким-то образом удалось закрепить огромный трос в кольце, и Аризапана, уже едва хрипя, призвал оставшиеся силы команды подтянуть четыре троса, чтобы они образовали ровную дорожку. Когда поручни и основание были установлены, мастеру моста и его ученику оставалось только встать над ущельем. Кальо Тапиа первым шагнул в пустоту. Он осторожно опустился по четырем тросам на дальнем берегу реки и начал привязывать веревки от поручней к несущим тросам, сплетая ограду со своей стороны моста. Затем настала очередь Аризапаны: среди моря рабочих в сомбреро я заметил человека в желто-красном чульо. Он медленно сошел со скалы, встал на тросы, а затем быстро оглянулся на берег. Но это был не Викториано, а его сын Юрий.
За несколько дней до этого Викториано сказал мне, что, как и его отец, он благословит на этот труд Юрия или Видала, только когда они проявят себя. Сейчас выпал шанс Юрию. Пока Кальо Тапиа связывал, балансировал и медленно двигался вперед с плавностью канатоходца, Юрий изо всех сил пытался дотянуться до канатов над головой, замирая каждый раз, когда тросы под ним ходили ходуном. Через некоторое время несколько торнильерос оглянулись на Аризапану, который спокойно наблюдал за происходящим, стоя у опоры. Затем мастер моста надел чульо, перекинул через каждое плечо по золотому мотку веревки и подошел к краю обрыва. Не говоря ни слова, он решил, что с его сына хватит. Время Юрия наверняка еще придет, но не в этом году.
Наблюдать, как кто-то делает то, чего не умеет почти никто в мире, — это поистине уникальный опыт. Это как подсмотреть тайну. В одной из наших первых бесед я спросил Аризапану, что происходит в его голове, когда он стоит там, на высоте семи этажей над Апуримаком. Глубоко вздохнув, он ответил:
— Я полностью сосредоточен, абсолютно спокоен. Я не думаю ни о своем отце, ни о предках, ни о реке. Мой долг — сделать идеальный мост.
Наблюдая за его работой, я понял, что он имел в виду. Здесь нет места импровизации или сентиментальности; это древний танец, который руки мастера повторяют раз за разом, пока он не становится второй натурой: дотянуться, связать, согнуть, передать, закрепить, повторить. Эта хореография дана ему от рождения, она — его идентичность, но она не принадлежит ему. Как и все чакакамайоки до него, Викториано следует за своим призванием — служить обществу. Когда ты — одна травинка, связанная с тысячами других, ты никогда не бываешь по-настоящему одинок. Возможно, именно поэтому одинокий мастер моста продолжает работу.
За десять минут двое мужчин продвинулись, сплетая траву, на метр вперед, и через каждые несколько шагов Аризапана и Кальо Тапиа прикрепляли к основанию моста деревянную поперечную балку. Чем дальше они удалялись от края каменной опоры, тем сильнее раскачивался мост. Никто не осмеливался разговаривать, и тишину нарушал только шум бегущей внизу реки. Каждое движение Аризапаны и Кальо Тапиа заставляло тросы вибрировать и ощущалось человеком на противоположной стороне вдвое сильнее. Когда по каньону пронесся ветер, заставив тросы качнуться взад-вперед, мастер и его помощник даже выронили свои веревки и попытались вместе восстановить равновесие. И только я начал отворачиваться, опасаясь увидеть худший из исходов, Аризапана повернулся к соседнему утесу, откуда я наблюдал за происходящим вместе с другими жителями деревни, закрыл глаза и улыбнулся. Он живет ради этого.
Через два часа после начала работы их ноги уже почти соприкасались в центре моста. Прежде чем солнце скрылось за горами, оно отбросило тени Аризапаны и Кальо Тапиа на стену каньона — два силуэта, медленно сближающиеся в танце под колеблющимися струнами, как марионетки в человеческий рост. Когда Аризапана закрепил последнюю поперечину, Кальо Тапиа помог ему подняться на ноги. Мастер моста выпрямился, поднял глаза к небу и закричал: «Hailli Huinchiri! Hailli Quehue!» («Да здравствует Уинчири! Да здравствует Кеуэ!»), а толпа притихших зрителей, выстроившихся по обе стороны каньона, вторила ему. Вскоре мужчины из Чокайуа расстелили на мосту настил из веток, перевязанных полосками воловьей кожи, чтобы на канатах не скользили ни ноги, ни копыта. На этом строительство Кэсуачака было завершено. Женщины спустились с грунтовой дороги, чтобы найти внизу своих мужчин, а рабочие вместе со своими семьями пошли на другой берег по новому мосту.
Вскоре на ночном небе высыпали звезды, и среди веселой толпы я заметил Викториано, который молча стоял в стороне рядом с Юрием. Его руки были изранены. Он сказал, что после двух часов балансирования на плетеных тросах едва способен переставлять ноги. Я не мог не задаться вопросом, сколько еще лет осталось в запасе у мастера моста, и вдруг осознал, насколько я потрясен его самопожертвованием. То, как он и Кальо Тапиа рискуют жизнью, чтобы продолжить традицию, соединяющую века, империи и сообщества, оказалось одним из самых потрясающих зрелищ за всю мою жизнь, и я сказал ему об этом. В ответ на мое признание он опустил глаза, улыбнулся несколько смущенно, а затем снова поднял взгляд и стал искать кого-то в темноте. За несколько дней до этого он сказал, что надеялся на возвращение в Уинчири старшего сына, Видала, к ремонту моста, и когда он осматривал толпу, я увидел в его глазах нотки грусти. Когда Викториано снова посмотрел на меня, я спросил Юрия, что он чувствует, наблюдая, как его отец плетет Кэсуачака. Юрий обнял Викториано и ответил:
— Я люблю своего отца. Я могу только надеяться, что когда-нибудь стану таким же человеком и таким же чакакамайоком, как он.
Я никогда раньше не видел, чтобы мастер моста бурно проявлял эмоции, но тут его лицо вспыхнуло. Возможно, призвание Аризапаны — служить обществу, но я знал, что самое важное в его жизни — это сыновья и мост, за которым он ухаживает, как за еще одним сыном. В тот вечер я был последним, кто прошел по Кэсуачака. Когда я сошел с каменной опоры, было так темно, что я не видел Апуримака; я только слышал его — невидимый призрак, несущийся, как ветер, где-то подо мной. Я ухватился обеими руками за толстые перила и ступил на неровную, выложенную ветками опору, ориентируясь на сияние луны, которая направляла каждый мой осторожный шаг. По правде говоря, было невыносимо жутко. Мост не только раскачивался взад-вперед от ветра, но и с каждым шагом сперва прогибался вниз, а затем снова вздымался вверх, как волна. Будто пытаешься идти по канату, проложенному по водяной кровати. Единственное, что не давало мне повернуть назад, — это осознание, что Аризапана и его предки-инки уже сотни лет надежно соединяют землю и небо.
Каждый год на следующий день после завершения строительства моста тысячи людей со всего плато собираются на склоне Уинчири, чтобы потанцевать, пообщаться и отпраздновать обновление Кэсуачака и самой жизни. Когда я тем вечером медленно переходил по мосту с одной стороны на другую, я знал, что, скорее всего, никогда больше не увижу Аризапану. У каждого начала в Андах есть конец, у каждой силы — противостоящая сила. Человек, который объединяет эти сообщества, живет в полном одиночестве. Без него не обходится ни один праздник, но он больше не может выносить вечеринки. На следующий день звучали речи и тосты, шла вечеринка, но я так и не нашел среди этого веселья мастера моста. Мне хочется думать, что он вернулся в свой саманный дом, смеялся с Юрием, ждал Видала и надеялся, что его шрамы заживут и он сможет сплести Кэсуачака и в следующем году.