Человек всегда оставляет следы. И без тени людей не бывает.
Хеннинг Манкелль, «Неугомонный[6]»
Стояла сырая ноябрьская ночь, холодный ветер завывал над Балтийским морем и проносился по узким мощеным улочкам Истада, расположенного на южной оконечности Швеции. Укрывшись под зонтиком, я проследовал вдоль хаотичных рядов фахверковых коттеджей к церкви XIII века, чей темный шпиль возвышался над средневековым рыночным городом словно ведьминский колпак, и осторожно постучал в деревянную дверь внизу. Мне неспешно открыл мужчина в длинной синей тунике, тень широкополой фетровой шляпы скрывала его лицо.
— Я Роланд, — сказал он, выходя из дверного проема и глядя на стрелки часов на башне. — И нам уже пора.
В мгновение ока 74-летний крепыш захлопнул дверь и быстро зашагал по ступеням, ведущим от основания башни к его каморке на четырнадцатом этаже, над колокольней. Я последовал за ним по тускло освещенной и покрытой паутиной винтовой лестнице, ее сто десять изношенных деревянных ступеней стонали при каждом шаге. Отперев стальную огнеупорную дверь в верхней части лестницы, Роланд ненадолго остановился, чтобы дать мне перевести дух, затем быстро поднялся еще на два этажа и протиснулся мимо трех громадных колоколов к последней лестнице. Затем, пригнувшись под толстой деревянной балкой, он через небольшой люк пробрался в темную комнату смотрителя башни. Там он зажег два светильника, со скрежетом повернул металлический рычаг, чтобы закрыть люк, и улыбнулся.
— Вы же не хотите стоять прямо на колокольне, когда часы пробьют девять? — спросил он.
Мгновением позже деревянные половицы завибрировали: металлические шестеренки с диким скрежетом вывели колокол весом в три тонны и 300 кило на орбиту прямо под нашими ногами, создавая лязгающую какофонию, от которой содрогнулись недра святилища. Я схватился за балку, чтобы устоять на ногах, а Роланд, держа медный рог длиной четыре фута, спокойно смотрел из окна в северной стене колокольни на раскинувшийся внизу город, осматривая горизонт на предмет пожаров и любых других признаков опасности. Когда звон колоколов стихал до гула, он просовывал рог через открытое оконное стекло и истошно, жутко дудел в него, заверяя 29 тысяч жителей города, что все в порядке. Он повторял эти призывы каждые пятнадцать минут, поочередно высовываясь из четырех окон башни в направлении север — восток — юг — запад с девяти вечера до часу ночи, точно так же, как делал это на протяжении последних 57 лет.
Сегодня Роланд Борг — один из последних ночных дозорных в мире и, вероятно, самый близкий — по современным меркам — к средневековым стражам человек. Почти каждую ночь последних 500 лет с наступлением в этом прибрежном поселке темноты на башню истадской церкви Святой Марии поднимался одинокий дозорный, чтобы наблюдать за распростертым внизу городом, и на протяжении последних 103 лет такими дозорными становились мужчины семьи Борг. Дед Роланда, Фриц, взял на себя эту роль в 1921 году, и его шерстяной плащ весом в целых восемнадцать кило, в котором он отважно спасался от холодных шведских зим, до сих пор висит в углу на стропилах храма. Двадцать лет спустя сын Фрица, Хелмер, сменил его на посту; он же отлил семикилограммовую геральдическую трубу, в которую Роланд трубит по ночам.
Роланд — единственный оставшийся в Скандинавии ночной дозорный — играет поистине уникальную роль. Ночь за ночью в одиночестве, невидимый, словно призрак, он бродит по башне и замечает все, при этом оставаясь никем не замеченным. Закутанный в плащ до пят и идущий на свой пост в мерцающем свете, он — персонаж совсем другого времени; его невысокая фигура, медный инструмент и округлые очки делают его похожим и на умудренного опытом чародея, и на седовласого Гарри Поттера. В скромном жилище Роланда, обшитом деревянными панелями, нет ни ванной, ни кухни, ни кровати, ни беспроводного Интернета. Здесь нет даже центрального отопления, и единственным спасением от долгих холодных шведских ночей является крошечная утепленная угловая каморка, в которую удалось втиснуть лишь электрический обогреватель, икеевское кресло, телевизор, старый кнопочный телефон для вызова пожарной службы в случае необходимости, а также коллекцию плакатов Элвиса и рисунков внуков Роланда, которые он развесил по стенам.
Последние 49 лет никому не разрешалось подниматься на башню вместе с Роландом.
— Когда работал мой отец, посетителей пускали сюда с девяти до одиннадцати вечера, — говорит он, заводя перемотанный изолентой будильник, который он использует вместо наручных часов, чтобы следить за временем.
По иронии судьбы, в 1975 году пожарные сочли старейшую пожарную каланчу в Истаде пожароопасной и фактически закрыли ее от внешнего мира для всех, кроме дозорного. Но когда Роланд узнал, что я хочу поговорить с ним, он настоятельно попросил городские власти сделать исключение и пустить меня в башню, чтобы я мог понаблюдать за работой дозорного.
— Роланд совершенно не привык к тому, что люди интересуются его работой. У ночного дозорного там образовался свой собственный пузырь, своя собственная вселенная, — сказал мне один из сотрудников администрации перед приездом.
«Он с нетерпением ждет встречи с вами, — написал другой. — Это очень важно для него».
Мне же показалось, что Роланд чувствует близкое окончание своей службы в башне, и догадывается, что ему, возможно, выпадает последний шанс поговорить с кем-нибудь о деле всей своей жизни. Итак, в течение семи дней в Истаде и четырех холодных ночей, проведенных в сторожевой каморке вместе с Роландом, я узнал совершенно невероятную историю о том, как этот идиллический средневековый городок стал вымышленной столицей убийств в Швеции, как полуслепой дозорный помог защитить его от одного из самых известных преступников страны и как этот хладнокровный беглый преступник пообещал вернуться в Истад, чтобы отомстить. Но прежде всего, в век датчиков дыма, уличного освещения и видеонаблюдения, я задумался о том, кому нужен последний ночной дозорный, когда за всем следят технологии.
Ночные дозорные так или иначе существовали с незапамятных времен, начиная с тех дней, когда люди только научились бояться темноты. Исследования показывают, что наши древнейшие предки, по видимости, спали большими группами под открытым небом, бодрствуя по очереди, чтобы кто-то всегда был начеку в случае потенциально таящейся в темноте опасности{33}. На самом деле уже давно можно утверждать, что древнейшая из профессий — это не «женщины ночи», а как раз мужчины ночи.
Первым ночным дозорным был пророк Иезекииль, которому, согласно ветхозаветной истории (Иезекииль 33:1–9), Господь повелел предупреждать народ Израиля о возможных захватчиках{34}. Это была задача жизненной важности, и Бог предупредил: если Иезекииль, заметив опасность, не протрубит в свою трубу, и по этой причине кто-то погибнет, то «кровь его взыщу от руки стража». В Древнем Риме император Август ввел должность вигилов (сторожей) после того, как в VI веке н. э. в городе вспыхнул пожар. Именно их принято считать первой в мире общественной пожарной дружиной — они служили официальным ночным дозором империи, патрулировали улицы и, когда не заливали пожары водой из ведер, следили за ворами и грабителями{35}.Однако знакомый многим образ ночного сторожа восходит к Средним векам, когда развитие сельского хозяйства привело к тому, что европейцы начали переселяться из разрозненных сельских общин и феодальных поместий в укрепленные города для торговли излишками урожая{36}. И когда на людные, неосвещенные улицы опускалась темнота, вместе с ней приходила и потенциальная опасность. Помимо того, что ночь служила укрытием для карманников, грабителей и чужеземных врагов, города были наиболее уязвимы перед гораздо более серьезной бытовой угрозой, чем чума или нападение врагов, — пожаров.
В мире, наполненном термостатами и электричеством, легко забыть, какой холодной и темной была прежняя жизнь и как сильно выживание людей зависело от огня.
— Если вы хотели согреться, вам нужно было развести огонь. Если вы хотели что-то приготовить, вам нужно было развести огонь. А если вы хотели увидеть что-то ночью, нужно было зажечь свечу, — говорит Ингела Бергильс, антиквар из истадского аббатства Грейфрайерс XIII века. — Но поскольку развести огонь было порой непросто, часто приходилось одалживать горящую головешку у соседа и нести ее по мощеным улицам, на которых довольно легко споткнуться и упасть, особенно в ночное время.
Поскольку многие средневековые города были плотно застроены деревянными зданиями с соломенными крышами, открытый огонь мог быстро охватить весь район, если его сразу не заметить. Поэтому уже в IX веке города по всей Европе стали нанимать ночных дозорных, чтобы защитить себя от многочисленных опасностей ночного времени. Патрулируя темные улицы и объявляя время, следя за приближающимися врагами, бурями и дымом с церковных парапетов, эти зоркие стражи порядка были в равной степени разведчиками, хронометристами, средневековыми метеорологами и пожарными, которые будили народ в случае чрезвычайной ситуации с помощью серии условных сигналов, известных только местным жителям.
В Истаде эти сигналы менялись в зависимости от положения часовых стрелок на башне.
— Если пожар или преступление случались днем, сторож спускался вниз к колоколам, бил по ним молотком и вывешивал на башне красный флаг с нужной стороны, чтобы люди знали, куда идти, — рассказывает Роланд, проводя рукой по вмятине на самом большом колоколе на колокольне. — Ночью вместо флага зажигался красный фонарь.
Эта практика продолжалась до 1884 года, когда на башне установили первый в Истаде телефон, чтобы связать сторожа с пожарной службой и полицией.
— В свое время по всей Европе были, вероятно, десятки тысяч ночных сторожей, — говорит Кэрол Роуклифф, почетный профессор средневековой истории Университета Восточной Англии и соредактор книги «Городское патрулирование в досовременной Европе» (Policing the Urban Environment in Premodern Europe). — Они были простейшими полицейскими силами еще до того, как появилось само понятие полиции, и, несмотря на то что в целом их задачи выглядели примерно одинаково, в разных регионах их работа могла значительно различаться.
В Вене, Зальцбурге и городах Германии по улицам бродили дозорные с длинными топорами-алебардами, таким образом демонстрируя господство закона и порядка. На датских территориях от Рейкьявика до Рибе они предпочитали булавы с шипами по типу «утренней звезды». Стражники в Праге часто работали в тандеме и сообщали друг другу о положении дел в городе, дуя в бычьи рога{37}. Стражники в Брюгге перекликались с помощью шалмеев, деревянных предшественников гобоя. Когда же они научились играть на своих дудках больше нот, чем одну, но долгую, знатные семьи стали нанимать их для выступлений на банкетах и свадьбах, превратив ночных дозорных в первых профессиональных духовых музыкантов Европы{38}. В Мадриде XVI века так называемые серенос играли более знакомую нам роль: их называли так потому, что они, объявив время, добавляли «Sereno!» (дескать, все спокойно), эти патрульные работали за чаевые — открывали двери, выполняли разные поздние поручения жителей и даже устраивали тайные свидания между влюбленными, подавая тайный знак «все чисто» хитрецам, когда те потихоньку выскальзывали из домов{39}.
Одна из самых ранних и обширных национальных сетей дозорных была создана в Англии. Уже в 1252 году согласно ассизе «О вооружении» был установлен следующий порядок: правление регионов (оно носило название shire-reeve — буквально «глава графства», — от него позднее произошло слово «шериф») назначало ночных дозорных, которые бы «несли вахту всю ночь от захода до восхода солнца»{40}. На протяжении сотен лет эти люди отвечали за все — от звонка в комендантский час и охраны городских ворот до обязанностей «полиции нравов». В Лондоне эти дозорные часто задерживали пьяниц, справлявших среди ночи нужду в общественных местах, и следили за тем, чтобы проститутки не выходили за пределы отведенных им кварталов. Они также носили с собой палку, которой толкали и закрывали незапертые двери, и использовали деревянные погремушки, чтобы предупредить спящих граждан об опасности{41}. Англия распространила эту практику на свои колонии в Новом Свете, и первыми общественными полицейскими в США были как раз дозорные с фонарями, которые начали патрулировать улицы Бостона, Нью-Йорка и Плимута в 1630–1670-х годах — такая традиция сохранялась в этих местах в течение следующих двух сотен лет{42}. Помимо того, что сторожа должны были следить за очевидными опасностями, им также поручалось защищать свои города от невидимых угроз вроде болезней.
— Когда в Европе бушевала чума, людям из семей, в которых был инфицированный, предписывалось не выходить из дома, — говорит Роуклифф. — Нужен был кто-то, кто следил бы за соблюдением этих правил, и таким человеком был ночной дозорный. Так выглядела средневековая изоляция.
Но хотя ночной дозорный и занимал одну из самых важных должностей в обществе, желанной эта профессия не была. Во многих городах, таких как Истад, сначала искали добровольцев, призывая всех трудоспособных мужчин по очереди выполнять эту роль в течение года в качестве гражданского долга, наряду с их обычной дневной работой.
Предсказуемо, что мало кто хотел подписываться на бесплатную опасную работу с неудобным графиком, поэтому богатые семьи по всему континенту стали нанимать людей, чтобы те служили вместо них. К XVI–XVIII векам во многих городах Европы была создана система наемных профессиональных ночных дозорных, труд которых оплачивался за счет обязательных для каждой семьи регулярных церковных пожертвований. Но когда в период с 1500 по 1750 год население Европы удвоилось и культурный сдвиг эпохи барокко привел к резкой популярности ночных театров, опер и развлекательных заведений, роль ночного дозорного стала постепенно терять свою актуальность. И хотя обязанности ночного сторожа были по-прежнему значительны, их репутация двигалась ровно в противоположную сторону.
В некоторых частях Германии единственными профессиями, имевшими в обществе еще меньший статус, чем Türmerin (охранник башни), были могильщик и палач. Детям сторожей даже запрещалось вступать в другие гильдии{43}. В Англии дозорные были печально известны как пьяницы, лентяи и коррупционеры. В пьесе Шекспира «Много шума из ничего» констебль Догберри говорит своей комически неуклюжей группе сторожей, что спать на посту — это совершенно нормально, и что если они увидят вора, то, конечно, могут попытаться его задержать, но не замечать злодея — еще проще. «Чарли» — так их назвали после того, как Карл (он же Чарльз) II в 1663 году учредил штат оплачиваемых дозорных — часто были чудаковатыми стариками с трещотками, которые брали взятки, вступали в сговор с преступниками и играли в карты, прозябая в пабах. В георгианскую эпоху скучающие подростки вообще часто развлекались тем, что опрокидывали деревянные сторожевые будки, в которых нагрузившиеся выпивкой «чарли» засыпали на работе{44}. Когда в 1666 году Великий лондонский пожар сжег треть города и оставил без крова 100 тысяч человек, по всей Европе в последующие десятилетия начали активно создаваться пожарные бригады{45}. В том же году Людовик XIV учредил в Париже первую в Европе централизованную полицию в специальной униформе, а к концу 1800-х годов в большинстве крупных европейских городов появились как профессиональные пожарные, так и полицейские подразделения. Когда две главные функции дозорных были переданы другим ведомствам, эта уже устаревшая к тому времени профессия оказалась фактически за бортом{46}.
Сегодня в Европе много людей, изображающих таких дозорных, но настоящих сторожей практически не осталось. Во многих популярных туристических городах в сумерках туристов по улицам водят гиды в костюмах дозорных, повторяя заученные фразы, показательно «совершая обход». Удивляет тот факт, что при наличии во многих городах программ распознавания лиц, искусственного интеллекта и тепловизоров это, казалось бы, устаревшее занятие не исчезло совсем и вопреки всему сохранились элементы такой средневековой практики.
В швейцарской Лозанне уже более 600 лет существует должность официального городского хронометриста, который встает на крыше собора и, сложив ладони рупором, объявляет каждый час с 22:00 до 02:00, и эта традиция идет с 1405 года{47}. Как минимум с 1392 года в польском Кракове группа музыкантов (каждый раз в разном составе) каждый час играет пять нот на горне с башни церкви Святой Марии{48}. В немецком Нёрдлингене с башни церкви Даниэля за городом наблюдает некий Хорст Леннер вместе со своим котом по имени Вендельштейн и несколькими амбарными совами. Над круглым грузовым лифтом, который когда-то приводили в движение заключенные, бегавшие в нем, словно в гигантском колесе для хомяков, Леннер подносит руки ко рту и кричит: «So, G’sell, so!» («Все хорошо, друзья! Все хорошо!») каждые 30 минут с 22:00 до полуночи{49}. В еще одном немецком городе, Аннаберг-Буххольц, Маттиас Мельцер и его жена Марит живут в маленькой квартирке, приютившейся под шпилем церкви Святой Анны, и часто сушат мокрое белье на готических шпилях церкви{50}. В немецком городе Мюнстере некто Мартье Салье стала первой женщиной-сторожем за более чем 600 лет, причем в 2014 году ее официально благословили на должность в церкви Святого Ламберта{51}. А в английском Рипоне с 886 года каждый вечер в 21:00, без перерыва, трубач в треуголке «заводит часы», торжественным звуком рога. По словам Дэвида Уинпенни, вице-президента Гражданского общества Рипона и автора многочисленных книг по истории города, когда в 1604 году в Рипоне прекратилась ночная вахта, начальник дозорных стал первым мэром города. Он не был уверен, что трубач с рожком нормально справится с обязанностями, поэтому назначил еще одного, и эта должность сохраняется до сих пор.
— Каждый вечер, заведя часы на Рыночной площади, он должен найти мэра, где бы тот ни находился — в пабе, церкви, у себя дома, — снять свою треуголку и сказать: «Господин мэр, часы заведены».
— А как он узнает, где находится мэр? — спросил я.
— О, в наши дни это очень легко, — ответил Уинпенни. — Он просто пишет ему сообщение.
И хотя в каждом из этих мест упорно сохраняются свои традиции средневекового хронометража, в Истаде они особенно поддерживаются. Начнем с того, что этот город — единственное место на планете, где 365 дней в году работает штатный башенный сторож, в обязанности которого входит слежение за пожарами. В Лозанне, Кракове, Нёрдлингене и Аннаберг-Буххольце башни превратились в популярные туристические достопримечательности. В Истаде существует милая традиция, согласно которой, если помахать рукой сторожу, он всегда помашет в ответ, а тот факт, что башня и ее хранилище закрыты для посторонних глаз, придает ей флер застывшей во времени тайны. Дозорный — неотъемлемая часть жизни Истада. В отличие от больших городов, Истад довольно компактен, так что медный рог, появляющийся каждую ночь через крошечное окошко в шпиле, виден практически из любой точки города, причем игнорировать его звук, похожий не на пение, а на рев туманного горна, не получится при всем желании.
— Мы живем с этими сторожевыми сигналами так же, как с ветром и морем, — говорит Петер Шёнстром, чей отель Sekelgården, построенный в 1793 году в бывшем средневековом кожевенном заводе рядом с башней, оснащен звуконепроницаемыми окнами. Но самое главное, из всех немногих оставшихся в мире ночных сторожей никто не продолжает традицию так долго, как семья Борг.
— Это удивительно. Истад — единственное место в Европе, где традиция передается строго внутри одной семьи, — говорит Йоханнес Тьер, глава Европейской гильдии ночных дозорных и башенных стражников, ассоциации гидов и реконструкторов, представляющей десять стран и 67 городов, где когда-то работали такие стражники. — В других городах традиция в большей степени поддерживается ради образа, но в Истаде это настоящая работа.
Дед Роланда, Фриц, уже был трудоустроен в 1921 году, когда начал работать в ночном дозоре. Неприхотливый тюремный охранник из Истада, который умел выполнять приказы и не задавал лишних вопросов, был идеальным кандидатом, и ему даже не пришлось подавать заявление.
— Все было очень легко: деда просто спросили, хочет ли он получить эту работу. В отличие от других мест, здесь профессия считалась уважаемой, к тому же выдавали униформу, так что он сказал: «Почему бы и нет», — вспоминает Роланд, выдыхая облака пара: желтый термометр, прибитый к центральной балке хранилища, показывает четыре градуса по Цельсию.
Когда Фриц начинал, здесь не было ни отдельной комнаты, ни радиатора, чтобы спастись от холода, ни электричества. Сторожа дежурили с 22:00 до 04:00, а в конце 1920-х годов город обустроил первое помещение, неутепленную угловую комнату, куда Роланд нынче приходит погреться. В ней был короткий соломенный матрас, на котором Фриц помещался лишь поджав ноги, и ему категорически запрещалось зажигать свечи и курить, чтобы случайно не поджечь соломенную подстилку. Фриц оставался на своем посту в течение 20 лет, вручную звонил в церковные колокола, высматривал дым в темноте и дул в свой рожок один раз в четверть первого, два раза через четверть часа, три раза — за пятнадцать минут до того, как пробьет следующий час, и четыре — в час ночи, как всегда было принято.
— Спустя два десятилетия дед сказал моему отцу: «Ладно, теперь тебе пора вступать в должность», что он и сделал, — сказал Роланд.
Отец Роланда, Хелмер, был очень занятым человеком. Днем он работал резчиком по листовому металлу, просыпаясь в шесть утра, чтобы провести весь день на кровельных работах. Затем он приходил домой, ужинал и отправлялся на вышку, где работал с 22:00 до 04:00. Одни из самых ранних воспоминаний Роланда — это как Хелмер, шатаясь, возвращался домой перед рассветом, шел на кухню и, прислонившись к стене, засыпал на часок, пока не наступало время начинать новый рабочий день.
— Между прочим, он всегда брился и причесывался перед тем, как идти в башню, — вспоминал Роланд, глядя на черно-белую картину, изображавшую Хелмера, дующего в рог, выставленный в башенное окно. — Он был очень, очень гордым человеком — гордился своей работой, гордился городом.
У Хелмера было восемь детей, и если первые семеро не слишком стремились к семейному ремеслу, то самый младший — весьма. Хелмер построил для своей семьи дом в непосредственной близости от башни ночного дозорного, и Роланд помнит, как в трехлетнем возрасте он не спал, чтобы услышать глубокий, гулкий зов своего отца.
— Поскольку я проявлял интерес к этому с самого раннего возраста, отец решил, что я стану сторожем после него, — говорит Роланд.
В пять лет Роланд уже взбирался по винтовой лестнице, сопровождая Хелмера на вахту. Во время монаршего визита в Истад в 1956 году король Густав VI Адольф не мог поверить, что где-то в его стране до сих пор существует ночной дозорный, и настоял на том, чтобы подняться в башню и увидеть его своими глазами. Роланд говорил, что, когда король появился в люке, пожал Хелмеру руку и сказал, что очень рад знакомству, сам Хелмер не услышал ни слова.
— Он оглох от звона колоколов, — сказал Роланд. — Уже когда дед ушел со службы, на колоколах закрепили веревку, чтоб было легче звонить, и она была такой тяжелой, что поднимала моего отца с земли, как Горбуна из Нотр-Дама!
С 1937 года Ролан работал в башне вместе с отцом, познавая все тонкости ремесла: как отличить дым от световых бликов, как издавать одинаковые звуки, глубоко вдыхая животом и долго и равномерно выдыхая. В тот год на Истад обрушилась страшная буря, сорвав со шпиля металлическую обшивку и раскачивая башню во все стороны на полметра. Когда буря утихла, Хелмер, которому уже стукнуло 64 года, собственноручно отремонтировал кровлю и еще четыре года обучал Роланда. И вот однажды, в 1971 году, после тридцати лет службы, Хелмер понял, что что-то не так. Сперва ему стало тяжело подниматься по лестнице. Вскоре у него даже не осталось сил, чтобы нормально дуть в горн. Хелмер был из тех мужчин, которые не ходят по врачам, но и глупцом он тоже не был. Выглянув в южное окно, выходящее на гавань, Ролан вспомнил, как отец, заболев, взял его однажды за руку и сказал: «Ты готов. Возьмись за эту работу — и никогда не пожалеешь».
Родные отвезли Хелмера к врачу. Тот сообщил, что у него крайне агрессивная форма рака с метастазами по всему организму. Спустя три недели его не стало, и Ролан стал последним в длинном роду истадских дозорных, упорно поддерживающих городскую традицию. Проблема была только в одном: оказавшись на башне в одиночестве, Роланд вдруг осознал, что боится темноты.
Как и в случае с происхождением самого явления ночного дозора, никто в точности не знает, когда и как эта работа появилась конкретно в Истаде. Однажды утром в аббатстве Грейфрайерс Бергильс передала мне стопку старых архивных документов и объяснила:
— Я думаю, что ночные дозорные появились в Скандинавии около 1300 го-да, а к 1500-м годам в датских городах стало появляться все больше и больше изображений людей этой профессии, — сказала она, отметив, что Истад и вся южная часть шведского округа Сконе входили в состав Дании до 1658 года. — С Истадом же другая история. Мы знаем, что город был основан примерно в 1200 году, и что церковь — самое старое здание в городе, но все городские архивы были уничтожены в 1569 году. — Она сделала паузу. — Шведы все сожгли. Часто случались пожары, сами понимаете.
В 1748 году шведский король Фредерик I издал документ, определяющий функции и обязанности ночных сторожей по всей стране, копию которого Роланд до сих пор хранит в башне как напоминание об ушедших временах. В нем говорится, что «сторож должен быть трезвым и бодрым и внимательно следить за угрозой пожара». Если он приходит на работу поздно, засыпает или курит во время дежурства, наказание варьируется от «увольнения» до «18 пар прутьев» или «в тяжелых случаях — казни». К 1913 году порка и повешение считались в Истаде уже не актуальными, и мэр города полагал, что роль сторожа тоже устарела. Когда он предложил упразднить эту должность, начальник пожарной охраны Истада выразил протест, заявив: «Мы должны использовать все средства для предотвращения пожара!», так что городской совет подавляющим большинством голосов проголосовал за сохранение этого института.
— Люди здесь чтят свои традиции и установленные порядки, — сказал мне однажды вечером Роланд, помахав рукой паре на Сторторгет, центральной площади Истада, где стоит церковь. — Каждый раз, когда нам предлагают покончить с этой традицией, жители протестуют.
Прогуливаясь по городу, не сразу поймешь, почему это уже непопулярное занятие до сих пор сохранилось в таком месте, как Истад. С его извилистыми каменными улочками, деревянными домиками, раскрашенными в веселые цвета пасхальных яиц, и краснокирпичной готической архитектурой, город выглядит по-средневековому идиллически. Здесь больше фахверковых домов, чем где-либо еще в Скандинавии (около трехсот), и многие из них датируются XV веком. Здесь также находится самый хорошо сохранившийся средневековый монастырь Швеции (аббатство Грейфрайерс), самый старый отель страны («Continental du Sud») и один из старейших театров (Ystad Teater). В день моего приезда рой розовощеких детей помогал родителям устанавливать рождественские елки на главной улице Истада, на Сторе Остергатан, и когда они запели колядки, мне показалось, что я попал прямиком в адвент-календарь.
Город расходится от площади Сторторгет — причудливого рынка, окруженного зданиями с двускатными крышами, где торговцы продают все: от свежесобранной малины до местной сельди, как это было во времена основания Истада как рыбацкого поселения в начале XIII века. В подтверждение многонационального прошлого Истада на многих домах гордо развевается флаг Сконе, сочетающий красный цвет датского знамени с желтым шведским крестом, а несколько переселенцев рассказали мне, что местные жители по-прежнему говорят по-шведски с датским акцентом. Даже в угрюмую осеннюю погоду в воздухе царит размеренное спокойствие. Велосипеды снуют по мощеным улицам, предназначенным только для пешеходов, а после обеда, когда компании приходят сюда на ежедневный кофе-брейк fika, все кафе забиты битком, и по стенам коттеджей в центре города, похожих на лилипутские домики, вьются розы.
Это не совсем то место, которое обычно ассоциируется у меня с убийствами и хаосом, но благодаря бестселлеру Хеннинга Манкелля о детективе полиции Истада Курте Валландере этот тихий приморский городок стал в Скандинавии бесспорной столицей расследования убийств. Благодаря одиннадцати книгам, шведскому телесериалу и хитовому спин-оффу Би-би-си с сэром Кеннетом Браной в главной роли миллионы людей по всему миру следят за Валландером — разведенным и обрюзгшим любителем виски, эдаким антигероем — и за тем, как он гоняет тени убийц и злодеев по узким переулкам Истада. В «Истаде» Манкелля за ярким фасадом города таится зло, и этот контраст распространяется на окружающие его кинематографические пейзажи с широко распростертым небом, рапсовыми полями и крутыми прибрежными скалами, где регулярно находят трупы.
— Истад славится прежде всего двумя вещами: сторожем и Валландером, — говорит Джек Лофвинг, разработчик бизнеса на студии Ystad Studios, расположенной в бывшей военной казарме в километре к востоку от башни Святой Марии. С 1994 года здесь было снято 54 фильма о Валландере. Благодаря этой франшизе Ystad Studios стала крупнейшей киностудией в Скандинавии — а также благодаря тому, что почти каждый житель Истада в тот или иной момент невольно становился статистом: вымышленные злодеи взрывали машины и таскали по улицам залитые кровью тела. За эти годы Валландер сражался с криминальным авторитетом, вознамерившимся обрушить мировую экономику на площади Сторторгет, противостоял террористу-смертнику под башней и загнал в угол захватчика заложников, взорвавшего себя прямо у церкви Святой Марии. В каждом случае режиссерам приходилось подстраивать съемки к сигналам Роланда, которые раздавались каждые четверть часа.
— Меня как-то спросили, не могу ли я перестать дудеть хотя бы ненадолго, но я сказал, что не могу, — рассказывает Роланд, разворачивая домашнюю выпечку и наливая себе газировку карамельного цвета, пока мы с ним сидим у радиатора во второй вечер нашего пребывания в башне. — Когда я дую в горн, все спокойно. Когда я перестаю дуть, значит, есть проблема. Жителям Истада нужен свой сторож.
Для поклонников триллеров Истад может быть синонимичен самому Валландеру, но для местных жителей сторож является образным, а в некоторых случаях и буквальным символом города.
— Церковь находится в центре города, а ночной дозорный — на вершине церкви. Он всегда был сердцем Истада, — говорит Йохан Леннгерд, управляющий местным отелем Hotell Tornväktaren («Башенный страж»).
За выпечкой в кафе «Lurblåsaren» Анна Рёинг, владеющая антикварным магазином в фахверковом здании 1500-х годов, прямо сказала: «Истад без ночного дозорного не был бы Истадом. Это был бы просто еще один старый город».
Рёинг также помогла мне разгадать загадку, над которой я долго ломал голову. Ежедневно бродя по Истаду, я часто заглядывал в закрытые окна коттеджей, чтобы полюбоваться их подвесными каминами, функциональным минимализмом и лаконичными интерьерами в стиле сканди, взятыми как будто прямо из дизайнерского каталога. А ночью, когда температура опускалась ниже нуля и ветер продувал город насквозь, я замечал, что почти в каждом доме окна распахнуты настежь. Может, это какой-то странный шведский обычай сна, о котором я не знал?
— Нет, это такая местная особенность, — улыбается Рёинг. — Многие люди в Истаде открывают окна, чтобы лучше слышать сигнал. Они не могут уснуть, пока не услышат его. Он дает нам спокойствие, особое чувство комфорта. Мы привыкли к нему, как дети, и любим его.
За семь дней, проведенных в Истаде, почти все коренные старожилы, с которыми я беседовал, выражали те же чувства, включая 77-летнюю Лену Пальмгрен:
— Иногда в город приезжают новые люди, они селятся рядом с башней и думают: «Ой, каждые четверть часа? Я так не усну!». Но я живу рядом с церковью и как раз не могу заснуть, если он не дудит. Здорово же, что у нас есть сторож, который присматривает за нами. В детстве я чувствовала себя в безопасности, когда выходила в город, зная, что он там, в башне, — вспоминает Пальмгрен, рассказывая, как она забиралась на башню и навещала отца Роланда, когда это еще разрешалось. — Я была очарована ночным дозорным с самого детства. Когда мы учились в школе, у нас был конкурс поделок, я изобразила ночного дозорного и получила приз. Он вдохновил меня вот на это, — говорит она, протягивая мне глиняную фигурку сторожа, дующего в медный рожок.
Вот уже 61 год Пальмгрен обжигает, раскрашивает вручную и продает маленькие фигурки дозорных в своем магазине «Krukmakaren Ystad» («Истадский гончар»), построенном в 1600-х годах и расположенном на площади Сторторгет, стараясь изобразить им глаза «добрые, как у Роланда». Заворачивая для меня маленького трубача, Пальмгрен говорит: «Все традиции хороши, особенно старые. Истад бы опустел без ночного дозорного».
Но что же именно в ночном дозорном и конкретно в Роланде вдохнуло в это место столько жизни? Чтобы выяснить, я разыскал Фредрика Сьёстранда, репортера местной газеты «Ystads Allehanda» («Истадская всячина»), который за последние 24 года брал интервью у Роланда почти 50 раз. Когда мы встретились у его офиса, я поднял голову и заметил вывеску с логотипом газеты, на котором, что неудивительно, изображен ночной дозорный.
— Невозможно обойти стороной тот факт, что жители Истада очень гордятся своими традициями и историей, — говорит Сьёстранд. — Вот человек, который олицетворяет это явление. Он надевает свой костюм и шляпу и становится символом города. Он мало говорит, но много значит. Ему нравится то, что он делает, и, как оказалось, он отлично справляется со своей работой.
Однако ему пришлось учиться, и после смерти Хелмера, оставившего Роланда коротать ночи в башне в полном одиночестве, ему потребовался целый год, чтобы преодолеть страх темноты.
— С отцом нас было двое, но когда я оставался один, то постоянно слышал какие-то скрипы и думал: «О, что это было?» — рассказывает Роланд следующей ночью под звуки дождя, который хлещет по медной крыше, восстановленной Хелмером. — Раньше здесь не было столько света. До прошлого года здесь едва горел только один фонарик, и тот совсем тусклый, как в фильме ужасов.
Роланд был не первым ночным дозорным, которому стало страшно на шпиле Святой Марии. Копаясь в городских архивах, Бергильс обнаружила записи о том, что на протяжении веков сторожа башни якобы сталкивались с некой Иоганной, безголовой дочерью священника 1600-х годов, которая, по слухам, проникала сквозь стены во время дождя. Один молодой дозорный был так напуган этим явлением, что попросил старшего сторожа проводить его вниз по лестнице и больше не вернулся. Хелмер тоже предупреждал Роланда, что многие охранники часто чувствовали, будто за ними кто-то следит, когда спускались по винтовой лестнице после смены.
— В тот первый год я изо всех сил боролся со своими страхами, и чтобы их преодолеть, лучше всего годилось чтение ужастиков. Я открывал какой-нибудь триллер и сразу же погружался в его мир, — сказал Роланд, широко распахивая зеленые глаза.
Несколько мгновений спустя, как по заказу, два светильника в башне внезапно погасли, и все вокруг стало черным. Я услышал, как Роланд пробирается в темноте через хранилище к свету от люка, и, щелкнув выключателем, он появился снова.
— Такое бывает, — сказал он невозмутимо. — Когда кто-то выключает свет внизу, в церкви, он гаснет и здесь. На чем я там остановился?..
1971 год выдался для Роланда мрачным: сперва умер отец, потом его самого в башне одолели страхи, но в середине года неожиданно забрезжил свет. Однажды вечером, когда на дежурстве был заместитель дозорного, друг потащил Роланда на местные танцы. Его внимание привлекла одна женщина в другом конце зала, и он набрался смелости заговорить с ней.
— Она была привлекательной, стильной, честной, а я танцевал, как верблюд, — сказал Роланд без улыбки.
Он узнал, что ее зовут Ивонна, и они договорились встретиться снова. Ивонна не возражала против ненормированного рабочего дня Роланда — она пела в хоре, любила вязать и имела достаточно разных хобби, чтобы не тосковать от безделья. Они поженились тем же летом, и даже 52 года спустя Роланд говорит, что первое впечатление не подвело его: «Она самый красивый и искренний человек на свете».
А еще она спасла Роланду жизнь. Помимо того, что Роланд унаследовал работу Хелмера, он также глубоко принял жесткую трудовую этику своего отца, потому в течение 40 лет он днем работал оператором погрузчика, а затем ночью приходил на башню.
— Между этими двумя работами перерыва почти не было, и я работал очень интенсивно, спал всего два часа каждую ночь, — говорит Роланд.
Однажды утром в 2000 году, после двойной смены, Роланд проснулся рядом с Ивонн, отчаянно пытаясь ухватиться за что-нибудь. Она спросила его, что случилось, но он не отвечал. Ивонна сразу поняла, что у него инсульт, и вызвала скорую помощь. В больнице врачи сказали Роланду, что, если бы он не поспешил обратиться за помощью, инсульт повредил бы его мозг или вообще убил бы его. Вместо этого пострадали только глаза.
— У меня нет периферического зрения в правом глазу, — признается Роланд.
И тут возникает вопрос: как ночной дозорный может наблюдать, если он плохо видит?
Роланду велели отдохнуть и не возвращаться на башню в течение месяца, что он назвал «ужасным» опытом. Но за это время он постепенно приспособился к своему новому зрению.
— После стольких лет я научился смотреть. Вперед я вижу идеально, как сокол. Единственное, что я теперь делаю по-другому, — это чуть активнее верчу головой, — объясняет Роланд, демонстрируя, как он поворачивает голову влево-вправо у каждого окна, прежде чем дать сигнал о том, что в Истаде все в порядке. — Это не повлияло на мою работу.
Однако это повлияло на то, как Роланд добирается до своей работы. После инсульта Роланду запретили водить машину, поэтому последние 23 года он ходит пешком от своего дома в крошечном городке Гярснас до железнодорожной станции, едет полчаса поездом до Истада, а затем пешком поднимается на холм к башне Святой Марии. Каждый вечер, опустив люк и подав первый сигнал, он первым делом достает из кармана плаща свой старый сотовый телефон, открывает его и сообщает Ивонне, что прибыл в целости и сохранности. Ивонна всегда говорит Роланду: «Я не против, чтобы ты работал по ночам — главное, чтобы ты возвращался домой», и после очередной поездки на поезде он в конце концов возвращается — далеко за полночь.
Поездки Роланда — не единственное, что изменилось с тех пор, как он начал работать дозорным. Три колокола на колокольне в 1980 году были автоматизированы, а до этого звонить в них входило в обязанности Роланда. «Правда, в отличие от моего отца, я надевал защитные наушники», — говорит он, когда мы между сигналами смотрим документальный фильм о природе в его утепленной каморке. Телевизор — еще одна роскошь, которой Хелмер не пользовался. Когда в 1971 году Роланд собрал достаточно денег, чтобы перевезти сюда черно-белый телевизор, он хорошо помнит, что показывал только один канал, и вещание прекращалось в 22:30. Сейчас у него шесть каналов, а благодаря полному шкафу DVD-дисков, которые он собирал годами (включая все фильмы про Валландера), ему никогда не бывает скучно. На удлинителе над люком висит старый магнитофон, и Роланд каждый вечер слушает диски и радио. Он любит классическую музыку, особенно Бетховена и Вагнера, и говорит, что иногда смотрит на город внизу, представляя, что пение его горна, огни и люди — это все участники огромного оркестрованного концерта.
— Но кое-кого я слушаю особенно часто, — признается Роланд, подводя меня к восточной стене комнаты, где собраны более тридцати плакатов Элвиса, от пола до потолка. — Элвис стал великим артистом, но как человек он был обычным, земным. Мне всегда это нравилось, — говорит он. Затем Роланд направляет свой горн в открытое окно, тихонько напевая «Are You Lonesome Tonight?», а потом подает сигнал жителям Истада, греющимся в своих постелях. Примечательно, что за 57 лет работы Роланд забыл подать сигнал только один раз, и было это в 1970-х годах.
— Владелец отеля «Continental du Sud» очень гордился традицией ночных дозорных и выводил всех своих гостей на балкон в час ночи, — вспоминает Роланд. — Он сказал им: «Посмотрите на башню. Вы сейчас услышите!», но никто ничего не услышал. Через некоторое время он позвонил мне по телефону и спросил: «Какого черта ты там делаешь?» А я ответил: «Простите, но должен признаться, что я тут заснул». Это случилось единственный раз в жизни, и я пообещал себе, что больше никогда не буду спать на работе.
Естественно, за последние полвека у Роланда сформировались свои собственные ритуалы. Каждую рождественскую ночь, когда друзья и семьи поют псалмы в залитых теплым светом домах, Роланд в одиночестве смотрит в башне «Леди и Бродягу»[7]. В канун Нового года он подносит магнитофон к восточному окну и врубает Элвиса, пока веселящиеся на площади внизу люди отсчитывают время до полуночи. Летом Роланд проводит большую часть времени дежурства, глядя на улицу через стекло. Больше всего ему нравится вид из наружного окна, где над Балтикой мерцает луна, а на набережной покачиваются лодки. Поскольку в июне и июле на севере светло до 22:30, Роланд говорит, что нагретая солнцем каморка превращается в духовку, а температура воздуха поднимается до 40 градусов. «Иногда я тут в одних шортах сижу», — усмехается он. Зимой, когда в неизолированной части помещения пробирает до костей, Роланд обычно устраивается в своем теплом углу у радиатора, а когда приходит время открывать окно и подавать сигнал, кутается в дедушкин шерстяной плащ.
— Раньше по ночам бывало до минус двадцати, — говорит он, слушая звучащую из магнитофона песню Отиса Реддинга. — А теперь климат переменился, стало полегче.
Если учесть, что Роланд проработал на своем посту достаточно долго, чтобы почувствовать физические перемены на планете, страшно представить, насколько мир вокруг Роланда изменился в целом с тех пор, как он сидел в башне и отмерял время пятнадцатиминутными интервалами. Через два года после того, как он начал работать вместе с отцом, человек впервые побывал на Луне. Он помнит, как в 1980 году, находясь на посту в башне, услышал, что «звезда западного кино» Рональд Рейган станет следующим президентом США, как в 1986 году был прерван выпуск ночных новостей для объявления, что премьер-министр Швеции Улоф Пальме был застрелен, как в 1989 году по его черно-белому телевизору показывали молодых людей, бьющих кувалдами по Берлинской стене. В 2000 году вокруг взметались фейерверки, а он выглядывал из окон башни — средневековый хронометрист, возвещающий о наступлении нового тысячелетия.
Истад тоже изменился. По сравнению с тем временем, когда Роланд только приступил к работе, он стал больше. Город разросся за пределы порта, а пригороды поглотили фермы. Когда начинал работать Фриц, газовые фонари Истада каждый вечер загорались усилиями одного человека с горящей палкой. Теперь фонари на солнечных батареях включаются в сумерках автоматически, освещая прежде темные переулки. В 1970-х годах жители могли набрать номер 112, чтобы быстро сообщить о пожаре, краже или чрезвычайной ситуации. В 1980-х годах в домах Истада появились детекторы дыма. В наши дни семьи и предприятия полагаются на сигнализацию, системы видеонаблюдения, полицию и пожарную охрану, и хотя в должностные обязанности Роланда входит дозор города, он понимает, что его реальная роль в большей степени связана с сохранением культурного наследия.
— Современные технологии позволяют обнаружить начинающийся пожар гораздо быстрее, чем его замечу я, но, если в поле моего зрения попадает что-то необычное, из ряда вон выходящее, я сразу вызываю полицию или пожарных, — объясняет Роланд. — Это моя работа, мой долг, и я исполняю их, как завещали мне отец и дед. Продолжаю дело их жизни.
Роланд говорит, что за долгие годы он звонил в специальные службы раз 20, увидев из башни нечто из ряда вон выходящее. Как-то он заметил пожар в порту, когда старые краны грузили тюки сена, или увидел банду воров, ворвавшихся поздно вечером в радиомагазин на площади Сторторгет, недавно был сигнал SOS в море и многое другое. За месяц до моего приезда Роланд услышал взрыв к западу от башни. Диспетчер службы 112 спросил его, откуда раздался грохот, и Роланд, который всю жизнь только и делал, что всматривался и вслушивался, не только назвал улицу, где, по его мнению, произошел взрыв, но и указал номер дома. Диспетчер перезвонил Роланду через час и подтвердил точность данных, а также добавил, что пожарные обнаружили в указанном здании взорвавшуюся бомбу.
Однако в промежутках между пожарами, грабителями и бомбами роль Роланда может показаться абсурдной. Когда ничего необычного не происходит — часто годами — его работа заключается в том, чтобы каждые пятнадцать минут высовываться из окна, выдавать повисающую в воздухе долгую ноту и успокаивать людей: «С вами все в порядке». Как сказал мне Сьёстранд, «он у нас вроде антипода спецназа».
— Реальность такова, что с виду кажется, будто в современной Швеции эта профессия не нужна, — говорит Тина Вестергрен, сотрудница муниципалитета Истада, ответственная за найм ночного дозорного. — Можно решить, что, мол, раз мы живем в современном обществе, то уже много веков как не нуждаемся в ней, верно?
Но, как известно любителям «скандинавского нуара», даже в таком, казалось бы, идиллическом месте, как Истад, могут происходить жуткие вещи.
В 2000 году человек по имени Ульф Боргстрём начал систематически устраивать пожары по всему югу Швеции. Боргстрём, вечный аутсайдер, над которым издевались в детстве и который не раз в подростковом возрасте попадал в тюрьму за кражи, выбирал для поджогов сооружения культурного или исторического значения, пытаясь отомстить обществу, которое, по его мнению, поступило с ним несправедливо. В течение следующих десяти лет Боргстрём сжег более двухсот строений, наводя ужас на жителей по всему Сконе. Здание за зданием сгорало дотла, и власти были уверены, что в поджогах виновен Боргстрём, но ему постоянно удавалось ускользать от полиции, не оставляя после себя ни малейших улик. Он как будто бросал вызов властям — мол, попробуйте поймать меня на месте преступления. Он опустошал регион все наглее и наглее, так что шведская газета Expressen даже назвала его «самым разыскиваемым преступником страны»{52}. После поджогов церквей и домов XVIII века по всему Сконе Боргстрём взял курс на Истад. Он поселился в вагончике на окраине города и использовал его как базу, откуда отправлялся вершить акты сожжения, уничтожая все — от близлежащей фермы XIV века до исторической бумажной фабрики.
— Местные были напуганы, никто не знал, на что он способен, — вспоминает Лофвинг. — Это был лишь вопрос времени.
Однажды ночью, в 2003 году, во время дежурства Роланд выглянул из окна башни и увидел то, чего не видел ни один сторож Истада: в городе одновременно полыхали четыре пожара — по одному с каждой стороны света.
— Я позвонил в пожарную охрану и закричал: «В Истаде везде горит!» — вспоминает Роланд. Его быстрые действия не только помогли спасти людей в двух ресторанах, молодежном центре и жилом доме, но и обеспечили прозвище самому печально известному поджигателю Швеции.
— СМИ стали называть его «Рассветным пироманом», потому что поначалу он устраивал пожары ночью, но Роланд и другие дозорные его замечали, поэтому он стал ждать рассвета, когда на вахте никого нет, — говорит Лофвинг, отмечая, что на истории Рассветного пиромана впоследствии был основан один из сюжетов про Валландера. — Полиция ни разу не застала его на месте преступления. К тому времени, когда приезжал наряд, он всегда был уже далеко. Дело оказалось долгим, запутанным. В течение многих лет оно попадало в национальные и международные новости и изменило шведскую криминальную хронику.
Оно также заставило многих жителей Истада пересмотреть свое отношение к символической роли ночного дозорного. Пожарная служба Истада, которая уже давно считала башню пожароопасной, начала расспрашивать Роланда, можно ли использовать ее в качестве ежедневного наблюдательного пункта. Поэтому, закончив ночную смену, Роланд оставлял ключ от башни для пожарных в крошечной щели за дверью. По мере того как в Сконе сгорало все больше зданий, а полиция не находила ни следов, ни отпечатков пальцев, имея в качестве улик лишь скомканные газеты и полусгоревшие свечи, национальные СМИ начали спрашивать Роланда о том, когда и где, по его мнению, Рассветный пироман совершит следующее преступление.
— Когда начались пожары, произошло нечто любопытное: по идее, люди должны были смотреть на полицию и просить: «Защитите нас», но все наши взгляды были обращены к Роланду, — вспоминает Лофвинг. — Как будто прежде это все было только историей, уходящей вглубь веков, а теперь все происходило в настоящем, и он делал свою работу, а мы чувствовали себя в безопасности.
Как и Валландер, который погружается в свои дела в ущерб здоровью, поиски Рассветного пиромана не прошли даром и для Роланда. Несмотря на то, что Боргстрём теперь работал после окончания вахты дозорного, Роланд стал гораздо внимательнее относиться к мелким деталям, видимым с башни, — свету в домах, который обычно не горел, теням, которых не было накануне вечером, — всему, что могло помочь полиции. Он стал меньше спать и начал внимательно следить за новостями о Боргстрёме. «Это был самый тяжелый период в моей карьере, — признается Роланд. — Мерзавец был повсюду одновременно».
Так продолжалось годами, причем поджоги Боргстрёма, казалось, вообще не подчинялись никакой закономерности. Он поджигал дом в городе Виммербю, а на следующий месяц — древний исторический амбар в 250 километрах от Кристианстада. Он сжигал новые виллы в Истаде, а затем — фахверковые дома в Хамменхёге. Спалил завод по производству ножей в Море, и в ту же ночь сжег фабрику мороженого. Боргстрёму предъявляли обвинения, он несколько раз представал перед судом, но его так и не посадили из-за недостаточности доказательств.
Роланд собирался было сдаться и оставить все на усмотрение полиции, но однажды вечером в 2009 году после смены он спустился по винтовой лестнице башни и обнаружил нечто такое, от чего волосы у него на затылке встали дыбом. К двери была привалена стопка скомканных газет и рваного тряпья, облитого керосином. Похоже, Боргстрём нацелился на церковь Святой Марии — или на хранителя ее башни. «Он уже поджигал другие церкви, и я подозревал, что эта будет следующей», — говорит Роланд.
Поимка Рассветного пиромана вскоре стала вопросом национальной безопасности, и в 2010 году шведская полиция применила новую тактику. Впервые в истории страны Швеция выделила из средств налогоплательщиков примерно семь-восемь миллионов крон на круглосуточное наблюдение за Боргстрёмом. Они назвали это операцией «Персональная опека» («Punktmarkering»). Двум гражданским лицам под прикрытием и двум офицерам в форме было приказано постоянно находиться в пределах полутора метров от него. Они должны были дежурить у палатки в центре Истада, где Боргстрём ночевал, следить за ним, когда он гулял в парках Истада, и сопровождать его, когда он ужинал в ресторанах Истада. Удивительно, но ему по-прежнему удавалось ускользать от них.
— Полный сюрреализм. Куда бы он ни направился, они ходили за ним, как приклеенные. Эти группы полицейских от него не отставали, и все думали: «Ну все, он попался», — говорит Карл Юхан Энгвалл, репортер газеты Ystads Allehanda, освещавший это дело. — Помню, однажды они потеряли его, он сел в поезд, потом пересел на другой и умудрился сжечь старую ветряную мельницу.
Боргстрём в итоге был осужден за поджог при отягчающих обстоятельствах в декабре 2010 года: его «опекуны» заметили, как он покинул жилой дом в Истаде, и через несколько минут здание загорелось. Его приговорили к восьми годам лишения свободы, и с тех пор он неоднократно сбегал из-под стражи. В 2018 году он окончательно вышел на свободу и сразу же поджег офис социальных служб в Кёпинге. За месяц до моего приезда он ухитрился срезать ножные кандалы, сжег еще одно здание и снова был задержан. Все это время он неизменно обещал вернуться в Истад и спалить его дотла. «Месть — это то, ради чего я живу, — сказал он шведским журналистам из-за решетки. — И пылать ей в Истаде»{53}.
— Ни у кого нет сомнений, что он вернется и устроит здесь ад, — сказал мне Лофвинг. — Мы надеемся, что Роланд будет на месте, когда это случится.
Однако после пятидесяти семи лет охраны Истада будущее Роланда в башне — как и сама эта пятивековая традиция — вызывает все больше сомнений. Когда Роланд только вступил в должность, ночной дозорный дежурил с 21:00 до 3:00. В 2005 году муниципалитет сократил временной интервал до часу ночи, а в 2021 году — до полуночи. В декабре 2019 года городские власти поняли, что условия работы в башне не соответствуют нормам, и отправили Роланда в отпуск на целых шесть месяцев, пока в башне модернизировали освещение, чинили несколько деформированных и шатающихся ступенек и заменяли подоконники, принявших гребенчатую волнистую форму за сотни лет ложащегося на них горна. По словам Бергильс, это был самый долгий перерыв в службе дозорного за всю историю Истада. Тем не менее Роланд приходил в канун Рождества и Нового года, чтобы посмотреть «Леди и Бродягу», послушать Элвиса и поработать бесплатно.
— Вряд ли у нас когда-нибудь появится другой ночной дозорный, настолько же преданный своему делу, как господин Борг, но он, к сожалению, не будет здесь вечно, — сказал Андерс Андерссон, управляющий церковью Святой Марии. — Мы очень много раз обсуждали, как сохранить эту вакансию после него. Можно ли нанять кого-то взамен? Он же не такой, как все. Он всем сердцем любит и эту работу, и эту традицию.
— Поймите, это тяжелая работа — подниматься в холодную башню и сидеть там в одиночестве, — говорит Сьёстранд. — То еще удовольствие. И не очень хорошо оплачивается. И график ужасный. Но для Роланда это место, где он черпает энергию. Так что да, сегодня трудно представить, кто мог бы его заменить.
Но если спросить Роланда, он скажет, чтоб выбор очевиден.
Однажды в 1985 году, во время ночного дежурства, Роланд смотрел репортаж о гражданской войне в далекой-далекой стране, о которой он никогда не слышал. Правительство Гватемалы истребляло десятки тысяч этнических майя и оставляло сиротами бесчисленное множество младенцев. Не в силах сидеть сложа руки, Роланд рассказал Ивонне о геноциде. Супруги давно хотели иметь детей, но у них ничего не получалось. И вот, в разгар гуманитарной катастрофы Роланд и Ивонна договорились с одной монахиней о воздушной перевозке осиротевших брата и сестры из Гватемальского нагорья в Швецию, чтобы усыновить их — одному из детей требовалась срочная операция по устранению паховой грыжи.
— Монахиня не говорила нам о состоянии ребенка, пока мы с ним не познакомились. Она боялась, что мы не захотим его брать, — говорит Роланд, вытирая слезы. — Но мы бы захотели. Как иначе-то?
Сегодня Роберту и Каролине Борг 39 и 37 лет, а у Роланда и Ивонны семь внуков. В отличие от Фрица и Хелмера, Роланд обещал, что никогда не попросит своего сына заняться семейным ремеслом — он просто надеялся, что тот сам заинтересуется. Какое-то время так и было. С 2000 по 2006 год Роберт стажировался вместе с отцом в башне, как в свое время Роланд.
— У него есть нужная жилка. Он все чувствует и быстро учится, — радуется Роланд. — Моя семья занимает эту должность уже больше сотни лет, и я мечтаю, чтобы он тоже встал на мое место, хотя заставлять, конечно, не буду.
Как у Фрица, Хелмера и Роланда, у Роберта теперь есть своя семья, которую нужно содержать. Роланд зарабатывает 137 шведских крон (12,55 доллара) в час как последний ночной дозорный в Швеции, что намного ниже средней зарплаты по стране, составляющей 193 шведские кроны (17,70 доллара). Как и все предыдущие дозорные Истада, Роланд считается работником с почасовым наймом, то есть у него нет отпуска и мало льгот. Поэтому, по горькой иронии судьбы, когда у Роберта появились дети и ему понадобилась зарплата на полный рабочий день, чтобы содержать их, он оставил работу средневекового сторожа и стал сторожем современным.
— Он работает охранником в Ландскроне, — невозмутимо сообщает Роланд. — У меня еще теплится надежда, что он захочет пойти по моим стопам, но будущее всегда туманно.
Пока же во время отсутствия Роланда вместо него работают три сменщика. Один из них — Ларс Перссон, бизнесмен, коллекционирующий статуэтки сторожей со всего мира. Другой — Ева Милберг, бывшая сотрудница «IBM» из Стокгольма, которая стала первой ночной женщиной-сторожем в Истаде, когда Роланд рекомендовал ее на эту должность в 2020 году. («Это не исключительно мужская работа, — сказал мне Роланд. — Она справляется с ней ничуть не хуже меня».) А третий — Людвиг Олссон, 42-летний сотрудник пожарной службы Истада, который обычно играет в башне на своей 200-летней скрипке-башмаке (скрипку в виде деревянного башмака иногда называют «национальным» инструментом Сконе). И хотя каждый из них твердо сказал, что даже после отставки Роланда традиция должна продолжаться, они также опасаются, что она может исчезнуть вместе с ним.
— Здесь буквально вся жизнь Роланда, и когда он больше не сможет находиться в башне, то просто начнет угасать, — сказал мне Перссон. — И в таком случае у нас останутся только рассказы: «Давным-давно жил один человек, который сидел в башне...» Наша история будет забыта.
Никому в семье Роланда не приходилось подавать заявление на должность ночного дозорного: Фрицу просто выдали форму, затем он велел Хелмеру занять это место, а предсмертным желанием самого Хелмера было, чтобы Роланд стал его преемником. По словам Перссона, 24 года назад, когда он только собирался стать сменщиком, в аббатстве Грейфрайерс ему задали три вопроса: «Вы курите? Пьете? Боитесь ли привидений?»
— Я ответил «нет» на каждый из них, и меня приняли на работу. В сторожа не берут кого попало, — сказал он без малейшего намека на шутку.
Но как стать стражем сегодня? Если главный вопрос заключается в том, кто заменит Роланда, то как происходит этот процесс? Существует ли алгоритм подачи заявок? Или муниципалитет просто размещает информацию на LinkedIn?
— Я тоже задавалась этим вопросом, и мне в целом тревожно, потому что нанимать его должна я, — сказала мне Вестергрен, когда мы с ней встречались в ее офисе. — Правда в том, что единых правил не существует. Никто не продумал эту процедуру. Роланд уже пожилой, но никто не задумывается об этом всерьез. Я беспокоюсь, что у нас в итоге просто появится еще одна история об утраченной профессии. А когда что-то потеряно, это уже не вернуть.
Мне было трудно принять, что последнего настоящего ночного дозорного в мире, скорее всего, вытеснят не технологии, а бюрократия и плохое планирование. Когда Валландеру нужно побыть в тишине, чтобы собраться с мыслями, он часто отправляется в Алес Стенар — мегалитический памятник к востоку от Истада. Поэтому в свой последний день пребывания в городе я одолжил у Вестергрена велосипед и проехал против ветра 19 километров через лоскутные сельскохозяйственные угодья и отвесные скалы, омываемые холодным, грохочущим Балтийским морем. Алес Стенар, который иногда называют шведским Стоунхенджем, — одна из величайших неразгаданных загадок Европы. Монумент расположен высоко над обрывом на южном побережье, где материковая Швеция резко обрывается над морем. Древние жители Сконе каким-то образом умудрились затащить на этот холм 59 каменных валунов весом около двух тонн каждый, чтобы сформировать 67-метровый овал в форме корабля викингов. Эксперты считают, что это загадочное образование появилось около 1 400 лет назад, но никто точно не знает, как и почему.
Поскольку камни расположены таким образом, что солнце каждое лето заходит точно на «форштевень» «корабля», а зимой встает на его «корме», некоторые историки считают, что это «судно» представляет собой древние астрономические часы, и это свидетельствует в пользу гипотезы, что люди в этих местах следили за временем задолго до появления ночных дозорных. Глядя на море, я вспомнил написанный несколькими годами ранее рассказ о последнем смотрителе маяка на одном из островов. Как и Роланд, он работал один на башне, где сотни лет непрерывно дежурили люди, где до него работали 88 сторожей, и ему сказали, что скоро его заменит автоматизированный пульт управления, которому не нужны ни сон, ни зарплата. В каком-то смысле работа смотрителя маяка была куда более простой, чем у Роланда. Ночь за ночью он вглядывался в океан, выискивая одинокий проблеск в бесконечном черном море. Задача сторожа несколько противоположна: просканировать ночной пейзаж, все больше заполняемый искусственным светом, и найти огонек, появившийся не на своем месте. Тем не менее все капитаны и рыбаки, с которыми я разговаривал, признавались, что больше всего им будет не хватать не практической функции маяка, а его физического присутствия — ощущения комфорта от того, что кто-то там наверху наблюдает за тобой. То же самое происходит и в Истаде. Уже несколько столетий в гавани нет вражеских кораблей, а к воротам не подбираются закованные в броню захватчики. Здесь нет комендантского часа. Люди узнают время по наручным часам и мобильным телефонам. Но, как сказала мне Пальмгрен, гончар, «когда я слышу, как Роланд трубит в рог, я чувствую себя дома».
Ходят разговоры о том, чтобы установить инфракрасные камеры на шпиле Святой Марии и автоматизировать сигнал рожка, как в свое время — церковные колокола. Но я ни разу в жизни не видал такого места, где люди в мороз распахивают окна, чтобы услышать автоматический церковный колокол. «Пение горна — это часть нашего наследия, нашей истории. В нем особый смысл», — говорит Андерссон.
Возможно, я ошибался. Может быть, самая важная часть работы ночного дозорного заключается не в том, чтобы разносить по воздуху теплую ноту, успокаивающую людей («вы в безопасности»), а в том, чтобы напоминать им, что такая безопасность была не всегда. Что задолго до того, как нам стало уютно и тепло в наших постелях, в темноте таились реальные угрозы, и что нынешняя жизнь — это результат миллионов невидимых выборов, жертв и чудес из прошлого, о которых мы никогда не узнаем. И тем, кто верит, что благодарность и удивление — это навык, я не могу предложить ничего более волнующего, чем этот ночной призыв к созерцанию.
Я крутил педали, возвращаясь в Истад, чтобы провести последнюю ночь в башне с Роландом, но ветер так яростно хлестал по забрызганному солью побережью, что меня сдуло вместе с велосипедом и швырнуло в придорожную картофельную грядку. Когда я вернулся на площадь Сторторгет, уже наступили сумерки, и в воздухе чувствовалось заметное напряжение. Обычно веселые продавцы на площади выглядели озабоченными, и жители сбивались в кучки, молча глядя в свои мобильные телефоны. Я спросил у бариста в ближайшем кафе, все ли в порядке.
За те шесть часов, что меня не было, Рассветный пироман был освобожден из тюрьмы строгого режима в Кумле после отбытия срока{54}. Тем вечером, когда мы смотрели вечерние новости в его комнатушке с радиатором, я спросил Роланда, что он думает по этому поводу.
— Он всегда говорил, что, когда его выпустят, он вернется и сожжет весь Истад дотла, но я сам в это не верю. Пустые угрозы. Тем не менее я слежу за ним отсюда, — сказал Роланд, бросив взгляд на окна башни.
Только время покажет, вернется ли Боргстрём, чтобы снова терроризировать Истад, и будут ли Роланд, Роберт или кто-нибудь еще здесь, в башне, если он это сделает. Я спросил Роланда, как бы он поступил, если бы однажды проснулся и обнаружил, что ему больше никуда не надо ездить по ночам, и у него есть все свободное время в мире. Он заколебался. Может, съездил бы в Грейсленд, сказал он, или стал бы путешествовать по Швеции. Он никогда не летал на самолете, потому что боится высоты. Но здесь, в четырнадцати этажах над Истадом, все было по-другому.
— Когда я начинал, отец сказал мне: «Ты никогда не пожалеешь об этой работе», и я не пожалел ни об одном дне, — говорит Роланд, потянувшись к горну, чтобы подать последний в этой ночи сигнал. — Как и он, я буду делать это до тех пор, пока не перестану подниматься по лестнице.
Я ухватился за вертикальные перила и осторожно спустился по скрипучей, заросшей паутиной лестнице вместе с Роландом, чтобы попрощаться. У подножия башни средневековый дозорный сунул свой плащ в сумку, застегнул черную мембранную куртку и исчез в ночи. Вскоре Роланд станет просто еще одним человеком, едущим на скоростном поезде домой.