Talofa!

«Привет!»

(самоанский язык)

Теперь мой ход.

Я точно знал, что нужно сделать и даже когда: десятого августа.

В наше первое лето в Миазино мама подошла к календарю на кухне и обвела эту дату красным кружком. Она подписала: «Звездопад в 23.00».

– Неужели звёзды будут падать? – удивился я.

– Вообще-то они не падают, – ответил папа. – И это даже не звёзды, а просто метеорные частицы и космический мусор. Ежегодно Земля проходит рядом с созвездием Персея, от которого тянется шлейф пылевых частиц. Под воздействием силы трения эти песчинки сгорают в земной атмосфере.

– Это как?

– Поверхности двух предметов нагреваются при скольжении. Попробуй быстро провести рукой по ковру – ты сразу почувствуешь тепло. Это и есть сила трения.

– Я не знал, что вокруг Земли есть ковёр.

– Его и нет, – усмехнулся папа, – но есть атмосфера, которая нагревает пылинки, как ковёр нагревает руку. Даже сжигает их, поэтому мы видим свет. Иногда космическая пыль заморожена и напоминает крупинки льда. Сила трения раскаляет их, и лёд тает, а мы с Земли видим хвост от звезды. Но это не хвост, а просто пар, и вовсе не от звезды. Так что запомни: звёзды не падают!

– Какой же наш папа зануда! Он прав, но ты всё равно приходи ко мне вечером.

В 23:00 мы с мамой любовались звездопадом из двора нашего дома в Миазино. Небо было усеяно миллионами сияющих точек просто потому, что здесь нет светового загрязнения.

Рисуя на небосводе дуги, «незвёзды» пролетали в ночной темноте мимо настоящих звёзд, словно желая изменить привычное положение вещей в мире. И они не падали, они выпадали, как выпадает счастливый случай.

«Десятого августа звёзды падают только для тех, кто умеет их видеть», – сказала мама. А я сумел их разглядеть!

В общем, я дождался ночи десятого августа, отсчитав последние секунды до 23.00. Пять, четыре, три, два, один, сейчас!

А затем бесшумно подкрался к дивану, на котором папа читал. Нелегко было решиться на то, что вот уже несколько месяцев казалось сложнее всего на свете, почти невозможным. Я с ним заговорил.

– Пап, прости за беспокойство, я вижу, что ты читаешь, но ты мне нужен. Я должен тебе что-то показать.

Папа даже не вздрогнул и не поднял глаз. Он ответил: «Конечно, Тито, положи на стол. Я посмотрю, как только закончу читать».

Так я и предполагал, но решил сразу не сдаваться.

– Нет, – ответил я, – так не выйдет.

– Почему?

– Ты должен взглянуть на небо. Я не смогу притащить его сюда. Выйди наружу!

– Окей, Тито. Главу закончу и приду.

– Нет, – настойчиво продолжил я, – ждать нельзя. Слезай с дивана и пойдём со мной. Немедленно. А лучше: сейчас же.

Папа поднял голову и посмотрел на меня так, словно впервые в жизни увидел.

– Тито, что с тобой? Может, скажешь, что там снаружи?

– Конечно, скажу!

Развернувшись, я направился во двор, но через открытое окно увидел, что папа не шелохнулся.

– Брось книжку. Ты нужен мне здесь! – крикнул я.

– Тито, настроения нет, правда. Я лучше останусь.

– Ну пожалуйста!

Папа уткнулся в книжку.

– Нет, Тито, – опустив голову, он коснулся указательным пальцем уголка страницы, чтобы перевернуть.

Я подумал: «Вот он, решающий момент. Или сработает сейчас, или уже никогда».

Папа перевернул страницу и расправил изогнутый листок бумаги. Открылся новый разворот, как раз на него я тайком положил мой любимый фотоснимок.

Увидев фотографию, папа к ней присмотрелся, поправил очки, провёл пальцем.

На фото были я, мама и он. Мы лежали в ромашковом поле солнечным утром – вышло красиво. Снимок сделала мама, когда я был маленьким. Она попросила нас лечь поближе и прижаться плечом к плечу, а затем навела объектив со словами: «А это – снимок моей Вселенной».

Меня ослепила вспышка, и я зажмурился, а открыв глаза, увидел мир в красном цвете. Но на фото я улыбаюсь, мы все улыбаемся. А ромашки плывут, будто звёзды вокруг больших и круглых планет – наших лиц. Мама не ошиблась: это и правда была Вселенная. Бескрайняя Вселенная в форме нашей улыбки.

Папа взял фотографию и поднёс ближе, а затем взглянул на меня через окно. Пальцем он указал на верхний левый угол. В ромашках лежал мой красный велосипед.

– Отличный снимок. Ты помнишь, почему мы так развеселились?

– Ты научил меня кататься на велосипеде.

– А что случилось на обратной дороге?

– Я упал и ободрал коленки.

– Да уж, так и в жизни бывает. Не падает только тот, кто сидит на месте.

Он снова уткнулся в книжку и принялся читать. Да-да, читать. Читать. Читать. Читать!

В этот момент где-то глубоко внутри меня завязался тугой узел, стало тяжело дышать, а на голову будто упало что-то тяжелое – вот-вот раздавит. Я не мог поверить, неужели план не сработал?

– А тот, кто сидит на месте, – вдруг повторил папа и посмотрел на меня, – так никуда и не дойдёт.

И он поднялся.

– Тито, покажи, что там! – Он отложил книгу на диван и вышел ко мне во двор.

Мой папа встал!

В ночной темноте я увидел его глаза. Они сияли, ведь в них отражались звёзды. Много звёзд.

– Помнишь нашу с мамой игру? Мы вместе шли на кухню, ты надевал мне дуршлаг на голову, а мама велела сквозь дырочки смотреть на люстру. Они сияли, как звёзды, в темноте посудины! Пап, похоже, мы с тобой оба сейчас в дуршлаге Вселенной.

– Или лежим на ромашковом поле.

– Пап, а помнишь, как нужно искать созвездия? Мысленно соединять звёзды, проводя между ними линии, тогда становятся видны силуэты. Помнишь?

– Конечно, Тито, я же астрофизик.

– Здорово, а давай сыграем в шахматы?

– В небе?

– Ага, смотри на звёзды и следуй за моим пальцем. Соединяй их линиями, как будто рисуешь созвездие. Но только не те, что уже знаешь. Забудь об Орионе, Большой Медведице и Лебеде. Кит и Кассиопея тоже не в счёт. Нарисуй большой квадрат и проведи линии по вертикали и горизонтали. Вот и шахматная доска!

Я водил пальцем по сияющим в небе точкам, будто рисовал линии карандашом, пока отчётливо не увидел все шестьдесят четыре поля.

В ночном небе Миазино светило так много звёзд, что расчертить доску оказалось совсем несложно, почти как по миллиметровой бумаге.

– Теперь видишь? – спросил я ещё раз.

Папа наконец-то ответил «да».

– Запомни её положение. Ты играешь чёрными, вот твои фигуры. Пешки, кони, слоны, ладьи, король, королева. А с другой стороны стоят белые, вообрази их все. Ну что?

Как только папа кивнул, это случилось: царапнув небо, упала одна звезда.

Она пересекла шахматную доску по диагонали, оставив яркий светящийся след.

– А это что? – прошептал папа.

– Ты же сам говорил, «непадающая незвезда». Мама увидела тебя сверху и поставила «Новый Вояджер» на автопилот, чтобы сыграть партию. Это был ход слоном по диагонали. Ты же знаешь, как ходит слон? Теперь твоя очередь.

Папа устало взглянул на меня глазами, полными грусти, а затем вдруг улыбнулся. Его взгляд мигом раскрылся шире и засиял светом всех самых ярких звёзд, ведь только что папа чему-то научился.

– Значит, это наша мама на «Новом Вояджере», и она сходила слоном, верно?

– На сто процентов в квадрате верно! Ну же, твой ход. Не заставляй её ждать!

– Я ведь… я не умею играть в шахматы.

– Я помню, но знаю, кто сможет тебя научить!

Остаток ночи мы провели, наблюдая за звездопадом.

Я сказал папе, что без него не справлюсь, что он мне нужен ещё и днём, нужен каждый день, но особенно – первого сентября. Я объяснил почему, рассказал ему всю правду. Только самую настоящую правду, потому что ненавижу врать.

Папа переспросил:

– То есть мы будем тренироваться вместе? Ты, я, Вики и дедушка Механик?

– Да.

– А потом отправимся на остров Сан-Джулио и я приму участие в шахматном турнире?

– Ну да.

– Внимательно слушая ваши подсказки в наушниках?

– Именно. Это будет наше первое совместное приключение с тех пор, как мама улетела на «Новом Вояджере».

Папа выругался и, резко развернувшись, поспешил в дом с низко опущенной головой.

Я побежал следом и застал его уже на кухне…

– Пап!

…рядом с календарем.

– Пап, прости меня, пожалуйста!

В клетке с датой первого сентября…

– Пап, только не прекращай разговаривать со мной, пожалуйста!

…он написал красной ручкой: «Турнир на Шахматном острове».

– Значит, отправляемся! – радостно завопил я.

– Сейчас мы отправимся только в постель, – ответил папа. – Нужно отдохнуть и набраться сил, до сентября предстоит большая работа.

Прежде чем закрыть за собой дверь наверху, я спросил:

– Пап, значит, ты на меня не злился? И гримаса рождественского призрака на твоём лице – тоже не моя вина?

– О чём ты говоришь, Тито! Конечно, злился и по-прежнему зол, но не на тебя. А на всё то время, что провёл в печали. Спасибо за то, что растормошил, сынок!

Проснувшись наутро, я убедился, что папа не спал на диване. Наконец он вернулся в спальню, в их с мамой комнату.

Я не стал будить его, просто бесшумно выскользнул из дома и взял велик. Хотелось поскорее вдохнуть аромат свеже-горячих слоёных булочек Ирмы.

И всё рассказать Вики.