Некоторые из листьев были настолько широкими, что не умещались на ладони. Поливочные системы работали несколько часов кряду, периодически щелкали датчики подачи питательного субстрата. Сегодня было особенно влажно. В отделе гидропоники люди старались подолгу не задерживаться. Здесь тяжело дышалось, и кожа становилась рыхлой.

По окончании рейда Медея не могла найти иного места, чтобы спрятаться, иначе погонят еще на один. После обстоятельных замеров Меннив вырвало ей прямо под ноги, туда же полетела и бутылка с кислым вином. Медея не помнила, чтобы когда-то так широко шагала. Переступив через лужу кислой вони, она вышла из комнаты под злые проклятья и требования все убрать.

Ничего из того, что Меннив ей щедро наобещала, не сбудется. Она не станет потрёпанной потаскухой, и уж точно не облысеет, а если и закончит свою жизнь где-то в закоулках большого корабля, то не сдохнет, а, наверняка, погибнет.

На верхние ярусы она больше ни ногой. За несколько лет Медея успела проникнуться ненавистью к пестрым коридорам. Ровно с тех пор, как впервые туда поднялась. Пока что дар приносил ей только неприятности, хотя должен был славу и восхищение. Там, наверху, его уж точно не ценили. Поэтому Медея предпочитала проводить время в ожидании признания в отделе гидропоники. Здесь ее ищут гораздо реже. Это, конечно, слегка успокаивало, если не думать, что приказ о рейдах отдавал сам Эсхекиаль. От него не скрыться, сколько бы раций не было случайно потеряно по углам.

Прошла каких-то пара часов, и Эсхекиаль появился в проёме отсека тихо, молчаливо, словно совесть, которую только-только удалось усыпить. Лицо у такой совести вытянутое и сухое, с короткой рыжеватой бородкой. Серые глаза взирали спокойно и безразлично, по шершавой кольчуге, которую он никогда не снимал, спускалась туника с черным крестом на груди. Храмовник был очень высок, он упирался макушкой в верхний порог проема, обрамлявшего длинное жилистое тело, словно рамка от картины. Справа и слева ползли стебли ползучей клубники. В руках Эсхекиаль держал обнаженный меч. С ним же он прошел до стола с удобрениями, и его же положил на стол прямо перед Медеей.

— Я просто мечтаю стать рыцарем, — тут же сказала она.

— А я думал, ты всегда мечтала влюбиться.

Влюбиться оказалось не так уж и сложно. Стоило только Эуридиду посмотреть на нее украдкой и нагло улыбнуться уголком рта, как она тут же пропала. Гораздо трудней стать рыцарем так, чтобы и другие в это поверили.

На мече светилась ее ДНК-метка.

— Одно дело мечтать, другое — ставить свою метку на ткань Преданной, — недовольно проговорил Эсхекиаль. — Нэввид сказал мне первым, так что тебе повезло не оказаться в карцере.

— Но ведь мечей в несколько раз больше, чем храмовников. Они простаивают без дела.

— Оружие может понадобиться, когда мы доберемся до Марса. Ткань преданной портится, если ее перенастраивать каждый раз на новую ДНК. Ты все равно с ним не управишься. Зачем он тебе понадобился?

— Рыцарь не ходит без меча.

— Разве ты можешь его поднять?

Оба они знали, что нет. Мечи, коими был снабжен Гофор-3, имели вес не менее двух килограммов, и предназначались для крепких мужчин. Орудовать тяжелым одноручником хрупкой девушке было трудно. Когда Медея настраивала ткань преданной, то стаскивала его со стола двумя руками. Тогда он показался ей не таким тяжёлым, если не поднимать его слишком высоко. А сейчас Медея взялась за рукоять и так же стащила меч со стола, показав, что может держать его — даже одной рукой. Вторую руку она не подключала.

— А теперь замахнись, — спокойно попросил Эсхекиаль.

И Медея замахнулась, довольно лихо поначалу, срезав помидор с ближайшего куста, а потом ее повело, и она тотчас завалилась назад. Храмовник быстро оказался рядом, не дал ей упасть и вынул меч из ее рук. Тот успел прочертить рваную линию по стальной решетке пола, выбив из металла несколько жирных искр.

— Мне просто нужно лучше питаться, — Медея размяла заболевшее запястье. — Если привести себя в форму, я буду держаться уверенней.

— Дело не в питании.

— Остальные учатся сражаться с монстрами и всегда готовы к нападению. Мне тоже нужны навыки, чтобы давать отпор.

— Другие учатся защищать пассажиров, — Эсхекиаль хмуро вернул меч на стол. — Ты учишься защищать саму себя. Ты не должна заботиться об остальных, стремясь убить как можно больше чудовищ. Достаточно быть меткой и быстро бегать. Для этого меч не нужен, он только сделает тебя неповоротливой. Хватит и кинжала, с которым ты неплохо управляешься.

— Это не кинжал, а зубочистка.

— Когда-нибудь эта зубочистка спасет тебе жизнь.

— А как же "меч — продолжение нашего сердца"? Ты часто говоришь это храмовникам.

— Красивая фраза, но не всегда стоит гордиться тем, что сталь торчит у тебя из груди. Девушкам это ни к чему.

Медея прикоснулась к холодному металлу, расстроившись, что меч больше ей не принадлежит. Отец сбросил настройки.

— Знаешь, я иногда представляю, как спасаю людей. Вокруг крики, мольбы о помощи… и вдруг появляюсь я, с мечом в руках. Мечтать о таком приятно. Только не говори, пожалуйста, никому, я только тебе рассказываю. В моих мечтах я умею делать все то, что умеют делать настоящие храмовники. В моих мечтах я тоже храмовница.

— Нэввид увлек тебя пустыми россказнями о рыцарях, я говорил ему, чтобы он не забивал тебе голову.

— Разве они не существовали?

— Рыцари? Были.

— Тогда что плохого в моих мечтах?

— В таких мечтах нет ничего худого, если ты не хочешь, чтобы они сбылись. Путь будет долгим, и может стоить тебе жизни.

— Скорее мы умрем от голода.

Запрокинув голову, Эсхекиаль оглядел отдел гидропоники.

— Мне кажется, вы неплохо справляетесь. До Марса не стоит беспокоиться о недостатке витаминов.

— Работы очень много, — охотно согласилась Медея. — Мне не хватает времени даже на рейды, но ведь я не о том говорю. Посвяти меня.

И каждый раз одно и то же. Будто она забывает все, что он ей говорил. Поразительное упрямство.

— Ты знаешь мой ответ, — терпеливо ответил Эсхекиаль, — На своем веку я не встречал ни одной женщины Проявителя. Это слишком тяжкое бремя. Пламя приходит с болью и сжигает до тла. Многие мужчины пытались вместить в себя силу, и большинство из них не дожило до рассвета. Если бы Пламя могло прийти к женщинам, оно бы пришло, но на этом корабле я — единственный Проявитель. Значит, таков закон. Не я его придумал, и не мне его нарушать.

— Я не чувствовала никакой боли.

— Вспомни, каково было Нэввиду.

После похода вниз, к гравитатору, Нэввида внезапно охватил жар, кости выходили из его суставов, он метался в бреду, повторяя имя умершей матери. Несколько раз Медея заходила к нему, чтобы подержать за руку, и каждый раз закрывала глаза и сжимала до скрежета зубы. Мальчик был слишком горячим. Медея специально не отпускала его ладонь, чтобы он не подумал, что она плохой друг. Однажды она обожгла ладонь, и с тех пор Эсхекиаль запретил заходить к Неввиду, пока тот не поправится, или пока не умрет.

С утра до ночи Эсхекиаль отирал дрожащее в лихорадке тело влажной тряпицей с уксусом, и только спустя семь дней и семь ночей объявил, что родился будущий храмовник.

— Мужское Пламя приходит с муками, зато сидит прочнее. Кто знает, что случится с твоей силой завтра? — Эсхекиаль положил сухую ладонь на кудрявую макушку названной дочери. — Что легко приходит, то легко и уходит. Да, Неввид не Проявитель, но ему было тяжело. Значит, его Пламя сидит прочно. А твое шаткое, и может исчезнуть в любой момент. Что, если это произойдет во время атаки? Из-за тебя могут погибнуть люди.

— Если бы ты обучал меня лично, об этом не стоило бы беспокоиться. Но ты не берешь меня на занятия, а Пламя не хочет меня испытывать.

— Стоит поблагодарить его за это, — Эсхекиаль притянул к себе Медею и обнял ее.

— Не обижайся, пап, но мне кажется, что все это ерунда.

— Нет это — объективная реальность.

— Ты так часто это говоришь, — произнесла Медея ему в плечо. — Но ведь твое определение совсем не соответствует действительности.

— Опять что-то прочитала?

— «Параллельные кривые» Виктора Андерсона.

— Хорошая книжка.

— Объективная реальность — все существующее в материальном мире, независимо от человеческого сознания, восприятия и воли: пространство, время, движение и формы материи. Ничего из того, что ты обычно перечисляешь, к реальности не относится.

— Придет время, когда в это понятие включат и другие вещи.

— Какие?

— Невидимые глазу, не ощущаемые кожей. Иногда несуществующее бывает очень громким, — взгляд Эсхекиаля упал на стеклянную коробку около колбы с удобрениями. — Это все еще Оливер, или уже кто-то другой?

Таракан соскочил с комка грязи и обеспокоенно забегал кругами.

— Другого у меня нет. Оливер самец. Марли убил всех, так что он единственный в своем роде — последний. Прошло уже восемь месяцев с его младенчества, ему, наверное, недолго осталось. Я буду очень скучать, когда его не станет.

— Когда мы прибудем на Марс, я подарю тебе котенка, — улыбнулся Эсхекиаль.

— Но пока что мы здесь. Я придумала для Оливера погребальную песнь.

Нередко таракан подолгу прятался в своем пряничном домике в большом стеклянном кубе. Медее нравился ее питомец, когда она дала ему имя, он полюбился ей еще сильнее. Девушка сделала все, чтобы он был счастлив. Организовала ему большой прозрачный дом — куб, куда поместила несколько игрушечных домиков с большими резными окнами, постелила полянку из мха, смастерила капельный полив внутренней экосистемы, бросала Оливеру остатки со своего стола, а иногда и свежие фрукты, всегда поила его сверхмеры и никогда не делала ему больно.

Каждый месяц она клеила микроскопический колпак на тараканий день рождения, надевая его на голову Оливера пинцетом. На пятый месяц, юбилейный, она надела ему целых два. Потом оставила кусочек сахара размером с полногтя и не уходила, пока он его не попробует.

Однажды Оливер выбрался из стеклянного куба и попытался удавиться. Пролитая на стол компостная смесь для вариативных баклажан закупорила его дыхательные пути, через некоторое время он перевалился на спину и сложил лапки. Медея провела полный курс реабилитации, за что потом схлопотала от капитана, и от доктора Грегори за использование ресурсных мощностей.

Почуяв прохладный поток воздуха из приоткрытой крышки, Оливер заработал лапками по стеклянной стенке. Медея отпрянула от храмовника, приподняла крышку и шлепнула его по голове кончиком ножа. Иначе опять застрянет в щели и повредит себе крыло. Оливер упал на влажный мох, над его головой сомкнулась непроницаемая крышка.

Эсхекиаль отцепил рацию от пояса и протянул Медее.

— Не стоит терять ее там, где ее ни за что не найдут, — усмехнулся по-доброму храмовник, — Ее будут искать там в первую очередь.

Медея опять выбросила рацию около кабелей, глушивших сигнал.

— Ты назначил меня на верхние ярусы для того, чтобы богатые бездельницы не приставали к парням. Так вот, теперь они пристают ко мне. Помнишь, ты говорил, что от скуки могут родиться пороки, которых и в помине не было?

— Все пороки уже заложены в человеке, но не все они поднимают голову.

— Для их пороков не хватает голов, — пожаловалась Медея. — Амелия недавно ходила передо мной голой, Хаеши не разрешала войти, если я с ней не выпью, а Кейтлин… она предложила лечь с ней в постель.

— Разница между тобой и парнями в том, что может наступить момент, когда они согласятся на такое предложение, а ты — нет. Поэтому я и поставил тебя на верхние ярусы.

— Ты им не доверяешь? — поразилась Медея. — Даже Нэввиду?

— Не ему, а его молодости. Гормоны сгубили ни одного, и не двух храмовников. Я не хочу давать ему лишнего повода для соблазнов. Будь мы на Земле, я бы гонял Нэввида по горам, пока он не выдохнется и не сможет мечтать ни о чем, кроме мягкой постели и теплого ужина. Но мы на корабле, в замкнутом пространстве. Здесь люди думают только о еде, сексе и выпивке. Им скучно, им нужно девать куда-то свою энергию. Особенно верхним ярусам. Особенно если у них огромное количество денег и статус, которым где-то, да нужно пощеголять.

— Это не статус, а фантом какой-то. Кто знает, может и нет у них уже ничего? Что сейчас творится на Марсе?

— Именно поэтому щеголять нужно быстрее, — усмехнулся Эсхекиаль. — Пока капитан на их стороне, мы обязаны выполнять приказы. Пойми, лучшего кандидата для верхних ярусов мне не найти. Нэввид хороший парень, усердный, но он — не ты.

— Хоть в чем-то ты находишь меня полезной.

— Если бы польза измерялась умением раздавать тумаки, мир бы уже давно рухнул, — ответил Эсхекиаль. — Но мир держится на совсем другом, менее осязаемом умении.

— А оно относится к объективной реальности? Не к твоей. К настоящей.

— Ещё как, — усмехнулся Эсхекиаль. — Любовь — чем не объективная реальность?

Оглядываясь назад, в прошлое, он поражался, как любовь может родиться из крови и хаоса. Немного слез, немного безысходной назойливости и очень болтливый язык — вот и все необходимое, чтобы назвать его отцом. Как оказалось, любовь такая неудержимая сила, что может появиться из чего угодно.

Медее было всего семь, когда он вынес ее с горящего космодрома, атакованного воздушными копьеносцами. Проявители назвали их так, потому что монстры имели на носах длинное жало, плюющееся кислотой. Кислота проедала металл, кожу и кости.

Никто не видел копьеносцев, кроме Проявителей, люди даже не понимали из-за чего погибали. Медея стояла на коленях, схватившись ладошками за мертвую женщину. Судя по тому, что они поразительно походили друг на друга, наверное, это была ее мать. Вокруг творился хаос: люди спасались от внезапных пожаров, от смертельной толкотни и национальной гвардии, стрелявшей в каждого, кто пытался прорваться к кораблям, минуя списки. Воздух наполнился криками и острым запахом гари. Женщина лежала на мокром бетоне, созерцая небо стеклянными глазами.

Удар — Эсхекиаль пустил волну, и позади Медеи что-то шлепнулось о бетон и завыло. Девочка крикнула, попыталась встать, но не смогла — ноги не держали. Монстр уже начал проявляться за ее спиной: огромный, бугристый, с глазами по разные стороны от широкой морды, и один выше другого. Эсхекиаль ударил еще одной волной, не дав девочке обернуться. Медея так и не увидела, кто убил ее мать. Эсхекиаль поднял лишившуюся чувств девочку на руки, грубым рывком заставив ее отпустить мертвую ладонь. Он и сам не понимал, зачем поступил так, осознание к нему пришло много позже. Видеть, как гибнут женщины и дети храмовнику было не в первой — к тому времени он уже наловчился выбирать, кому жить, а кому умирать.

Но в тот вечер, когда с неба лилась кислота, он понес ребенка к ближайшему кораблю, хотя должен был сделать совсем другой выбор.

Судьба завела Эсхекиаля далеко. Лайнер, на котором он должен был улететь, находился на другом конце космодрома. В пылу боя храмовников оттеснили к крайней полосе, даже Проявители были бессильны перед воздушными копьеносцами — те находились слишком высоко, чтобы сила Пламени дотянулась до неба. Эсхекиаль не смог бы преодолеть такое огромное расстояние с ребенком на руках. Он бросил несколько тысяч людей, оставив корабль без Проявителя, и поднялся на борт боевого линкора с пассажирским потенциалом всего в девятьсот пятьдесят человек. Капитан пропустил его без всякой субординации. Проявитель на борту — неслыханная удача, и плевать, что он, скорее всего, предназначался кому-то другому.

Пока «Гофор-3» прорывался в стратосферу, Эсхекиаль наблюдал, как внизу полыхала «Мириам» — тот самый лайнер, на котором он должен был подняться в космос. Копьеносцы спалили его дотла.

— Нужно протирать снизу вверх, а не наоборот.

— Почему же? — спокойно спросил Эсхекиаль, его уже не трогала назойливость маленькой девочки.

— Потому что иначе мечу будет щекотно.

Несколько дней назад ей исполнилось восемь. После катастрофы прошло несколько месяцев, и девочка только недавно начала говорить. Эсхекиаль полагал, что первое ее слово будет «я с тобой», но она сказала «я хочу есть». Медея преследовала его до самой оружейной, зашла следом и забралась на бочку с техническим маслом. Она болтала ногами, поедая бутерброд из пшеничного хлеба, с ломтиком бекона и парой листочков салата. Его выдали храмовнику в столовой из корабельных продовольственных запасов. Раз уж она хочет есть, значит, на то есть веские причины — Эсхекиаль в очередной раз отдал ей половину своего обеда. Более прожорливого ребенка он еще не встречал. Ее голод был сравним только с ее прилипчивостью и с целым потоком глупых замечаний, свойственный только очень болтливым детям. Эсхекиаль, по обыкновению, занимал место на стуле около груды перепачканного в масле тряпья.

— И где же твой отец? — спросил однажды Эсхекиаль. Куда делась мать храмовник помнил хорошо.

— Я папу никогда не видела, — пожала плечами Медея, отправив последний кусок в рот.

— А кем он был, ты знаешь?

— Мама говорила, что он был негодяем.

Стоило только прикормить ее, пару раз не прогнать, и девчонка уже прилепилась к нему, неотступно следуя по пятам. «Ты хороший, — заявила Медея после того, как он принес ей редкое мороженое из запасов. — Будешь моим папой». Видимо, вместо того, которого она никогда не видела.

Как оказывается все просто. Наверное, так это и происходит. Просто однажды что-то входит в твою жизнь, занимая все жизненное пространство. Эсхекиаль не совсем понимал, хорошо ли, что маленькая девочка назвала отцом первого встречного. Он просто позволял ей быть рядом, раздражаясь неуемному детскому любопытству. Молчал, сжимая зубы, когда Медея пела высоким писклявым голосом, сидя на бочке, отбирал мечи, которые она неуклюже таскала их по полу без его разрешения. Острие меча проделывало глубокую щербину на стальной решетке, следуя за клинком. Проявителю приходилось фиксировать оружие кодом, чтобы Медея до него не добралась. Ведь он часто чистил их, а она помогала ему делать это правильно — снизу-вверх, как сама учила.

Со временем Эсхекиаль обнаружил, что привязался к Медее гораздо больше, чем рассчитывал.

— Прозвучала тревога. Вы опять искали эту девочку в вентиляции? — даже капитан начал замечать, что при объявлении тревоги Эсхекиаль прежде всего заботится о Медее, а потом уже об остальных.

— Искал. Вас это беспокоит?

— Подобная симпатия — непростительная слабость для храмовника. Если она повлияет на безопасность корабля… — Анман помедлил, не решившись упрекнуть Эсхекиаля в его методах. — Научите девчонку соблюдать технику безопасности, вы же столько времени проводите вместе. Ребенок совершенно не понимает, что такое опасность.

— Не волнуйтесь, капитан. Когда я соберусь отлупить Медею, она будет знать, за что.

С тех пор он только грозился, но ни разу не поднял на нее руку. Однажды его мягкость кого-нибудь погубит.

— О, господин Эсхекиаль. Неужели у нас завелись чудовища? — в отсек гидропоники ввалилась Дарина, невысокая женщина лет пятидесяти, с грубыми морщинами на лице и конским хвостом седеющих волос. В руках она держала ящик с луком, уперев его в бедро.

Вслед за ней забежали дети.

— Никаких чудовищ, кроме тех, что поедают клубнику, — Эсхекиаль уже привык, что дети бывают очень прожорливы.

За последние десять лет рождение Фидгерта и Анны было единственным чудом на корабле. Кто мог решиться на детей в замкнутом пространстве, наполненным чудовищами? Некоторые называли Берту сумасшедшей, иные считали ее слишком эгоистичной и не забывали упрекать каждый раз при встрече. Все упреки прекратились после третьей волны нападения, когда Берта родила близнецов прямо под чудовищем, наставившем на нее свои острые жвалы. Эсхекаиль успел снести ему башку, но Берта умерла от разрыва сердца, тихо плача и накрывая детей своим телом. Храмовник поднял младенцев, обрубив пуповины мечом и отнес их доктору Грегори.

«Семь месяцев, организмы вполне жизнеспособны», — тогда сказал он. — «Им повезло, что эта тварь не напала на мать месяцем раньше. Я попробую выходить их, но ничего не обещаю».

Отсутствие гарантий храмовника не смутили. Если ничего не обещают, значит, будут стараться изо всех сил. Этого было вполне достаточно.

— Куда?! — воскликнула Дарина, удерживая за шкирку белокурого Фидгерта, метнувшегося к клубнике. — Клубнику не драть! А ну марш отсюда! Господин Эсхекиаль, могу я чем-то помочь?

— Да. Разгрузи Медею от лишней работы, ей нужно совершить несколько рейдов по расписанию.

— Так нет никакой работы. Охотников помочь здесь хватает. Половина шатается туда-сюда, чтобы не отскребать грузовые склады от остатков плесени. Капитан Анман сказал, чтобы я не принимала никого. Бездельники.