Из всех пассажиров, населяющих корабль, доктор Грегори недолюбливал храмовника больше всех. И вовсе не потому, что никогда не видел, как тот улыбается. Вместе с ним приходили дурные вести. Храмовник мог неделями не показываться на глаза, а потом притащить за собой ворох пепла и крови. Виделись они редко, всего по нескольким причинам: кто-то умер, кто-то собирался умереть, или храмовнику приглянулись туловища чудовищ, от которых выворачивало наизнанку. Тогда он приносил их Грегори, требуя дать квалифицированную оценку. Он всегда требовал, даже когда говорил вежливо.

Доктора сковывали обязательства, негласно взятые при восхождении на борт — выполнять все гнусные поручения, отданные вышестоящими. Кто же предполагал, что придется подчиняться стальному мечу? Грегори становилось дурно сразу, как он видел его у себя на пороге. А ведь он врач, хирург. Отдельные части тел никогда не вызывали у него отвращения. К отрезанным лапам лисиц он относился с таким же трепетом, как и к человеческим пальцам. А вот монстры всегда его пугали.

Если потустороннее не прижилось в собственном мире, то в нашем ему точно делать нечего, порой размышлял про себя Грегори. Пришельцы жили по непонятным ему законам, питались и переваривали пищу странными способами — множеством способов, которым он даже потерял счет. Тяга к размножению тоже присутствовала, да порой такая явная, что в прошлое свое нападение Грегори даже не разобрал, хотело ли большое насекомоподобное существо с огромным жалом сожрать его или все-таки отложить в него пару яиц.

Голод и размножение — единственное, что понятно обоим мирам, и на этом совпадения заканчивались. Грегори неоднократно говорил об этом храмовнику, намекая о бесполезности препарирования образцов, но тот его не слушал. Таскал и таскал своих чудовищ, отбивая у него всякий аппетит.

— Вы опять кого-то убили.

— Добрый день, господин Грегори.

— Каждый раз, когда я слышу ваши шаги, мне хочется щелкнуть замком.

— Наши встречи всегда начинаются одинаково. Моя вина, что я не озаботился посещать вас как друг, хотя бы иногда. Обещаю, когда-нибудь я займусь этим вопросом, — Эсхекиаль шагнул через порог. Он держал на руках что-то, завернутое в простынку. На белой ткани проступили бурые пятна. — Это Лукас. Убил его не я, если вас это утешит.

— Лукас? Боже, кладите его на стол. Осторожней… вот так. Неужели, не было ни единого шан… — слова Грегори застряли в горле, когда Эсхекиаль откинул в сторону уголок ткани.

Лукас занимал разве что половину прозекторского стола, у парня отсутствовали ноги, часть туловища и правая рука. Монстр так сильно переварил его, что, казалось, в простыню был замотан ребенок.

— Вы совершенно уверены, что он мертв? — корабельный врач сделал шаг назад. Страха в нем оказалось больше, чем сочувствия.

— Я собственноручно пронзил его сердце мечом.

— Но вы же сказали, что не убивали его.

— Его убила плесень, я лишь избавил его от мучений.

— Выглядит так, будто его разъели кислотой… и внутри что-то шевелится.

— Я очень устал. Сегодня был долгий день, не делайте его еще длиннее. Неужели вы боитесь, что Лукас встанет и вцепится вам в горло?

— А он может? — с ужасом спросил Грегори.

— Нет. — отрезал Эсхекиаль. — У него нет ног. А если бы он и выжил, не догнал бы даже улитку. Я могу сам вспороть Лукасу живот, но мне нужно ваше профессиональное мнение.

— Мою работу вполне могут выполнить практиканты. У Медеи получается совсем неплохо.

— Незачем ей видеть такие вещи.

— А Андрей?

— Это работа не для практикантов.

— Что вы хотите от меня услышать?

— Что-нибудь, чего не знаю сам.

— Вряд ли я смогу рассказать больше, чем вы. Я мало что знаю о чудовищах, если честно, я вообще ничего о них не знаю. Они редко повторяются, так что о систематизации речи не идет. Как я дам характеристику организму, если мне не с чем сравнить? Я доктор, а не волшебник. Здесь справится только Проявитель.

— Проявители — не волшебники.

Грегори не видел большой разницы, но спорить совсем не хотел.

— Если не разрежете это сегодня, возможно, в следующий раз на этом столе будете лежать вы, — Эсхекиаль говорил правду. Кто виноват, что правда из его уст звучит как угроза?

— Что-то меня тошнит…

— Понимаю. Уборная у вас за спиной, — кивнул Эсхекиаль. — Я подожду. А потом приступайте к работе.

От двери тянулись большие следы армейских ботинок. Вечно за ним следует какая-то мерзость — слизь, содержимое кишок, разводы копоти. Таким должен быть Проявитель? Грегори не раз чертыхался, оттирая после него глянцевый пол. Все твердят, что Пламя очищает, а тем временем после храмовника не остается ничего, кроме грязи.

В большом медицинском блоке стояло множество приборов, только не все они пережили испытание временем. Операционная капсула вышла из строя сразу, как только они оказались в космосе. Прочную стеклянную крышку пробила нога гигантского членистоногого, так что его пришлось снять. Грегори жаловался, что не работает программа наложения швов. Аппараты диагностики работали как им вздумается, на информационных блоках, стоящих вплотную к стене, виднелись глубокие борозды. Пахло едкой дезинфекцией и Лукасом, начавшим разлагаться до того, как тот испустил дух.

Скорбел ли он когда-нибудь? Глядя на Лукаса, Эсхекиаль лишь хмурил брови. Многие хмурят брови, это вовсе не значит, что они страдают от утраты. Иногда Грегори казалось, что эмоции храмовника застряли между мирами так же, как монстры, которых он проявлял. Эсхекиаль легко разделывался с чудовищами и так же легко таскал на себе мертвых соратников — без малейшей эмоции скорби. Только сводил брови и о чем-то думал.

Хотя храмовник все-таки обронил однажды: "Наши планы не всегда совпадают с реальностью. В этом году больше, чем я планировал", — и положил на стол двоих детей. Поэтому Грегори все-таки решил, что тот ведет счет.

И все же, кто знает, что у него на уме? Грегори промокнул белым платочком вспотевший лоб. Где-то глубоко в горле застрял большой ком, мешавший дышать от страха и еще немного от отвращения. Выглядел он, конечно, по-дурацки.

— Запаха гари совсем не чувствуется, да и копоти на простыне я не вижу. Вы не поджигали его?

— Монстр получил столько Пламени, сколько необходимо.

Очевидно, это было не так — Лукас не был обуглен даже наполовину.

— Обычно вы выжигаете все дотла. Запах паленой плоти, знаете ли, успокаивает…

— Пламени хватило, чтобы проявить все ткани и не повредить системы жизнеобеспечения. В медицинском блоке все еще тепло, есть вода. Вы дышите.

— Дышать хотелось бы немного глубже, — в отсеке повис стойкий смрад.

— Жизнь на корабле учит терпению, — Эсхекиаль подошел ближе. — Когда я проявляю монстра, он выходит из пограничного мира и становится полностью видимым. Как мы с вами. Обретает плоть и кровь. Ну, хорошо. Пусть не кровь, а что-то другое, но он становится уязвимым для оружия точно так же, как любое живое существо в этой вселенной. Его можно убить. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Вы хотите меня успокоить.

— Когда я пронзил тело Лукаса, тварь умерла вместе с ним. Гнездо я выжег. В этом помещении нет ничего опасней вашего страха.

— Не думайте, что я такой трус. Просто… немного удивлен.

За десять лет он так и не привык.

На теле Лукаса проступали шипастые жилы, несколько вросших клешней и круглые маслянистые волдыри с серыми мелкими крапинками — в общем все то, что Грегори не любил и решительно не выносил. По телу несчастного рассыпались белые зубы с длинными алыми корнями, вероятно, принадлежащие ему же. Грегори насчитал не более тридцати, поэтому предположил, что монстр вытащил их у него изо рта.

— Думал, докторов трудно чем-либо удивить, — Эсхекиаль следил за дрожащими пальцами Грегори. Рука доктора ходила ходуном — не слишком полезный навык для патологоанатома. — Я видел, как вы штопали моих бойцов. Великолепные операции, аккуратные швы. После таких и шрамов не остается. Кажется, вы видели очень много. Тогда что вас так пугает? То, что вы увидели чуть больше, чем все?

— Можете говорить как угодно, — пробурчал Грегори. — Но то, что я вижу мне совсем не нравится.

— Таков новый мир.

— Отвернитесь, пожалуйста. Я позову, если замечу что-нибудь… необычное, — доктор не хотел, чтобы Эсхекиаль видел, как дрожат его руки.

Низкий и худощавый, Грегори никогда не снимал своего медицинского халата и почти никуда не выходил, за исключением столовой. Когда-то он был очень толстым. Он убеждал себя, что жир не сходит с его боков из-за генетического нарушения лептинового обмена, но на самом деле просто очень любил поесть. Лечение не помогло, и между жестокой правдой и жесткой диетой Грегори выбрал правду. Временами он мечтал, глядя в ночные небеса, что когда-нибудь станет легким как перышко и полетит к звездам. Мечта его сбылась, когда он оказался на корабле. Правда, сначала он полетел, и только потом стал легким — корабельная диета высушила его до стандартных размеров медицинского халата. С тех пор Грегори заправлял отвислые щеки в воротничок, чтобы они не сильно бросались в глаза.

Эсхекиаль направился к раковине, включил воду и окатил разгоряченное лицо водой. Ледяная… в ладонях таяли маленькие льдинки, острые, словно иголки, ранившие кожу. Корабль дрейфовал по ту сторону Плутона, далекий от солнца и всякой надежды. Львиная доля энергии уходила на обогрев. Замерзающая вода — недобрый знак. Сражение на нижнем ярусе всё-таки повлияло на системы жизнеобеспечения. Рядом располагался технический отсек, но монстр только частично глушил систему, он не мог вывести ее из строя. Сжечь оборудование способно только Пламя. Значит, он виноват. Не рассчитал силы. Нужно быть осторожней…

После того, как «Гофору-3» посчастливилось покинуть Землю, он лишился части жизненно-важных систем, одного двигателя и половины мыслящего ядра корабля. Кое-что погрызли монстры, где-то постаралась кислота, вытекающая из ядовитых голов. Монстры слепли от боли, когда Эсхекиаль проявлял их, вспышка за вспышкой, волна за волной, они бились хитиновыми головами о стены и в воздухе стоял треск и вой. Яд проедал металл, добираясь до схем и энерго-кабелей.

Знал ли он, когда принимал постриг, что его монашеская жизнь будет так далека от тишины и молитвы?

"Выбери себе имя. Николай, как Чудотворец, Иоанн, как Креститель или Сергий — к этому приглянись особо, — говорил ему настоятель монастыря. — Обычно я сам раздаю имена, но советовать воину, видавшему виды мне несподручно".

После первой же исповеди игумен понял, что ни одно из имён ему не подходило. Слишком святые, чтобы он был достоин носить хоть одно из них. Сергий… звучало, как обещание. Будто пригоршня благодати, брошенная к ногам в счёт будущих заслуг. "Не все, что творится на поле боя претендует на славу", — сказал тогда Эсхекиаль, теперь настоятель и сам это знал.

И все же имя взять пришлось — не ходить же ему безымянным, словно голым, без рясы. Но стоило принять постриг, как пригоршня благодати тут же превратилась в яд. Такова уж была его натура — морить все, к чему прикасается.

"Вы обманули меня, — говорил иеромонах Эсхекиаль, которого уже несколько лет почему-то называли Сергием. Его охватила пламенная лихорадка, и теперь это имя казалось ему чужим. — Сказали, что все поменяется. Обещали другую жизнь. Я пришел в монастырь за спокойствием, а обрёл новую войну. Ничего не изменилось. Ничего".

"Ты слишком молод", — ответил ему игумен.

И это все? Попытайся настоятель соврать, он бы поверил, как верил все эти годы, пока не получил Пламя. Разве он так много просил? Всего лишь немного лжи.

«Все пройдет, сын мой. Ты не первый. Каждый что-то искал, и каждый получил то, за чем сюда приходил. Спокойствие уже на пороге. Нужно только немного потерпеть», — скажи он это, Эсхекаиль не сопротивлялся бы Пламени. Он принял бы его со всеми грехами, что нажил, пока его носил.

Но даже лжи он не заслуживал. А ведь с ней легче засыпать и легче просыпаться. Человеку нужно во что-то верить, а верить в ложь слаще всего. Между тем его пытаются выставить сосунком. Ему уже исполнилось сорок два, и Эсхекиаль не знал, когда по мнению настоятеля он должен повзрослеть.

"Ты слишком молод", — повторял игумен раз за разом, изо дня в день, из года в год. Каждый раз, когда Эсхекиаль приходил с битвы, перевязывая свои ранения. Боль Пламени плавила ему кости, раздирала в клочья грудь, Эсхекиаль валился от усталости прямо посреди боя, не в силах даже произвести молитвы, а он все твердил: "молод, молод…". Будто это не он благословлял его на сражения, потому что Эсхекиаль умел убивать. В последнее время он делал это лучше всех.

Стирались воспоминания об атомных снах, дни и ночи сливались воедино, порой перед глазами не было ничего, кроме Пламени и гримас разъярённых монстров. Однажды Эсхекиаль пришел на пепелище, где раньше располагался его монастырь, и понял, что повзрослел. Не потому, что некому стало напоминать, что он все ещё молод — где-то там, под обломками, среди мертвых тел покоился его настоятель. Просто в тот момент Эсхекиаль обрел спокойствие. Не совсем то, за которым он приходил сюда, но как часто сбываются наши ожидания?

И все-таки игумен не соврал ему. Что-то, да посетило его душу. Не безмятежность, не тишина, о которых он мечтал пьяными осоловелыми вечерами, но хладнокровие.

Хладнокровие — все, чего он оказался достоин. Вот такая правда ожидала его спустя долгие годы соседства с Пламенем.

На том пепелище он не почувствовал ничего. Смерть казалась уже настолько привычной, что Эсхекиаль без скорби проводил игумена к его вечной жизни, о которой тот так часто говорил. Вряд ли они встретятся.

Хладнокровие упрочнялось в Эсхекиале изо дня в день, из года в год, пока намертво не вросло в характер. Многие вещи уже не трогали его как прежде, или он не позволял им воздействовать на себя больше, чем то было необходимо. Чем хладнокровнее он становился, тем больше они с Пламенем понимали друг друга.

Острый скальпель проходится по хлюпким покровам, мягкая грудная клетка разошлась — все это можно было увидеть на большом мониторе, но Эсхекаиль не смотрел. Сейчас он разглядывал большие банки с органами, выставлеными стройным рядом вдоль белоснежных полок медицинского блока. С каждой новой смертью количество таких банок увеличивалось. И все же есть у этого Грегори странность — так любить препарировать людей, и ненавидеть разделывать монстров…

Вспоротая грудная клетка Лукаса зияла набухшими внутренностями, опутанными упругими коричневыми нитями. Они были тонкими, тоньше медной проволоки, и начали уже рваться под весом отяжелевших органов. Казалось, монстр хотел собрать их вместе, усиленно стягивая друг к другу. Каждый орган, печень то или селезенка, и в особенности сердце, опутаны этими нитями. Чего именно добивался монстр?

— О Боже, — Грегори выронил скальпель.

В последнее время это слово слишком часто срывалось с губ перепуганных до смерти людей. Забавно, что сам Эсхекиаль уже несколько лет не упоминал Господа вслух. А ведь на целом корабле никто и не верил, кроме него.

— Что вы видите?

— То же, что и вы, — скривился Грегори.

— Я вижу только монстра, изуродовавшего человеческие органы.

— В моей практике еще такого не было. Думаете, это какой-то особый вид?

— Свои мысли я пока оставлю при себе. Мне интересны ваши.

— Обычно вы приносили нормальные останки, — доктор боялся, но и любопытствовал тоже. — Ничего в них такого не было. Оторванные части тел, руки там или ноги. Разорванные органы, раздробленные кости… зрелище ужасное, конечно, но в нем есть что-то привычное… если бы мне принесли оторванную руку на Земле, я сказал бы, что хозяина съели львы, или крокодил. Это не пугает, это нормально. А здесь… внутри как будто сидит паразит.

— Органы в таком состоянии вы видите впервые?

— Я бы поставил вас в известность.

— Скорее вы оповестите капитана, а не меня.

— Это почему?

— Чтобы заработать себе лишние очки.

Приятно посмотреть, как Грегори теряется и не находит, что ответить. Иногда откровенность приносила сладкие плоды, если не злоупотреблять ей лишний раз. Доктор слишком часто доносил капитану на Эсхекиаля, а тот слишком сильно стремился манипулировать храмовником. А для этого нужно как минимум больше знать. Так ему казалось, что он держит ситуацию под контролем. Мог ли Анман скрыть от Проявителя наличие странных монстров? Иногда ему казалось, что мог — желание прыгнуть выше чужой головы делает человека глупым, а капитан сам по себе был не то чтобы шибко умен.

— Вы… вы… Проявитель, и должны первым узнавать о таких вещах, — оскорбленно произнес Грегори. — Клянусь, что никогда ничего от вас не скрывал. Капитан понятия не имеет, что здесь творится.

— Тогда он очень скоро предъявит мне свои претензии, — Эсхекиаль указал пальцем на вспоротые внутренности. — Все пустое. Скажите лучше, в чем ненормальность этих останков.

— Когда вы нашли Лукаса, он был еще жив, — констатировал Грегори. Щеки, заправленные в узкий воротничок, выскочили из плена, когда он потянул шеей. — Видно, что органы ещё работали. Сердце билось, почки фильтровали биологические жидкости. По запаху я могу определить, что жертва несколько раз испражнялась. А в этом…

— …нет никакого смысла. Переваривать жертву и одновременно поддерживать ее жизнедеятельность — больше смахивает на бред.

— Тварь съела половину тела за сутки. Даже труп не разлагается так быстро. Легче было просто убить, а не морочиться с живым.

— Вы правы. Не слишком-то продуманная тактика.

— Хотите сказать, что у плесени не было цели съесть его?

Эсхкиаль промолчал — значит, так и есть. Грегори с интересом начал разглядывать органы, и на этот раз без брезгливости:

— А знаете, очень тонкая работа. Вот ещё одна особенность: после проявления нити стали твёрдыми и стали теснить органы друг от друга, но все равно поддерживали их работу. Понимаете? Даже после проявления. Удивительно.

Эсхекиаль понимал, и ему не нравилось то, что говорил ему доктор. Помимо множества лиц Лукаса в ангаре находились еще медведи, исполины и карлики. Откуда чудовище знало, что это такое? Если только не увидело их в сознании жертвы. Свои страшные догадки Эсхекиаль предпочел оставить при себе.

— Лукас все равно бы умер, — недовольно ответил храмовник. — У него не было шанса выжить ни с проявлением, ни без. К сожалению, я не обладаю навыками очищения тел. Монстры еще никогда не занимали тело жертвы.

Грегори нервно сглотнул.

— Хотите сказать, если монстр проник в органы… — он осекся, — …вы ничего не сможете сделать? И тело просто разорвет изнутри?

— Пламя проявляет, — отрезал Эсхекиаль. — От него никуда не деться. Монстр ты или человек.

— Следовало бы Пламени иногда думать, что делать, — пробубнил Грегори. — Мне совсем не нравится то, что я вижу. Совсем. В естественной природе попадается нечто похожее… очень, очень отдаленно похожее. Гриб кордицепс, зомбирующий свою жертву, или другие паразиты… например волосатик выедает внутренности богомола и управляет его поведением. Он заставляет свою жертву стремиться к воде. В итоге все жертвы умирают. Если бы вы оставили Лукаса в живых хотя бы ненадолго, мне бы удалось узнать больше. Не хотелось, чтобы подобное случилось на корабле.

— Уже не случится. Я выжег гнездо, — заверил Эсхекиаль. — А ставить эксперименты над страждущим я бы все равно не позволил. Собирайте свою коллекцию из мертвых, а живых оставьте в покое. — Следует ему присмотреться к увлечениям доктора, иначе однажды в одной из его банок может оказаться его голова. — Вы лучше скажите, знаете ли вы паразитов, способных имитировать… что-то?

— Что вы имеете ввиду?

— Рисовать узоры, моделировать внешность.

— Что-то не припомню, — доктор дыхнул на прозрачные стекла, за которым стояли его любимые банки. С любовью протер их рукавом халата. — Цель всех паразитов — насыщение или коррекция поведения с целью достичь какой-то стадии в своем развитии. Никто из них не задумывается о внешнем виде. И тем более не стремится выглядеть как жертва. Если только не хочет кого-нибудь приманить, чтобы сожрать, но тогда это будет уже не паразит, а хищник.

— Понятно.

— А что, черная плесень заделалась художником? — с подозрением спросил Грегори.

— Плесень не умеет рисовать.

— Ну вот. Было бы странно, если бы это было так. Это бы указывало на какую-то разумность. А ее поведение всё-таки похоже на обычное паразитическое… но с другой стороны, вы никогда не задаёте вопросы просто так.

— Вы становитесь любопытным совсем не вовремя, — прервал его Эсхекиаль. — Не ищите черную кошку в темной комнате.

— Вы же не сказали, что ее там нет.

— Паразиты не бывают разумными, — отрезал Эсхекиаль.

И точно не умеют разговаривать. Совсем не имеет значения, что Эсхекиаль, находясь под мороком Пламени, сам заговорил с безмозглым монстром. Гораздо страшней было то, что он ему ответил. "Арагна", — прошептал монстр голосом Лукаса, когда Эсхекиаль спросил его имя. Разве у монстров бывают имена? За каждым наречением стоял целый мир, и еще больше истории. Динозавры эволюционировали миллионы лет, а потом успели исчезнуть, прежде чем люди нашли их кости и дали им имена. А у этого чудовища уже было имя. И оно его произнесло, словно отдало самое сокровенное. Значит, он когда-то кем-то был. При этих мыслях Эсхекиаль ощущал страх. А ведь он давно уже отвык от этого чувства.

Пройдет совсем немного времени, как капитан Анман спросит за все белые пятна, которые он успел раскрасить в своем воображении. Слишком трудно будет скрыть обугленные черные лица с отвисшими ртами, и лопнувшими красными глазами. Они усыпали стальные стены ангара. Арагна не был художником, но претендовал на звание отличного скульптора. Существо, сумевшее повторить черты лица своей жертвы, не может быть рядовым пожирателем мяса.

Как быстро капитан начнет подозревать, что оно всё-таки разумно? Он был в ангаре, как и все остальные. Несмотря на свою недалекость, уже к утру Анман сложит дважды два, а доносы Грегори подольют масла в огонь. Эсхекиаль рассказал слишком много. Его ошибка. Паникеры всегда найдут, за что зацепиться. Но слишком уж он устал, чтобы подбирать слова.

Эсхекиаль поддел сухими длинными пальцами край простыни и прикрыл изуродованную жертву. Проявитель услышал все, что хотел. Больше ему было знать не нужно, а Грегори — незачем.

— Я бы мог подсоединить приборы и сделать примерный нейрослепок, чтобы узнать, что Лукас чувствовал, будучи… кхм… в плену, — предложил доктор. — Смерть произошла не так давно, данные должны быть довольно точными.

— И зачем же вам это нужно, господин Грегори? — строго спросил Эсхекиаль.

Неужто хотите прикоснуться к чужим страданиям? Не поэтому ли вы храните руки и сердца в больших стеклянных банках, подумал про себя Эсхекиаль, но в слух этого не сказал. Пора было заканчивать, смотреть на останки ему не доставляло удовольствия.

— Чтобы примерно знать, что там происходило. Дополнительная информация…

— Там были только кровь, пот и слезы, — прервал его Эсхекиаль. — А ещё грязь. Грязь и голод. В местах, где аномалии пропускают обитателей потустороннего мира в нашу реальность, всегда происходит одно и то же. Ничего нового вы мне больше не расскажете, так что не будем заставлять Лукаса ждать своего упокоения. Мой меч облегчил его страдания. Этого достаточно, — Проявитель подошел к выходу из блока и приоткрыл дверь. — Мика, Сливли, возьмите тело. Нужно его сжечь. Прощальную речь произнесем уже над прахом.