Ветер не приносил ни запахов, ни звуков. Никогда в ночи еще не было так тихо. Сколько лет Эсхекиаль отвергал собственный дар, но сейчас отдал бы все, чтобы обладать хоть сотой его долей.

Может, смирись он раньше, Пламя вошло бы в прошлое и сожгло его грехи? Он знает, ему это под силу. Времени для Пламени не существует. Но оно предпочло дать Эсхекиалю сделать свой выбор, вместо того, чтобы спасти их. Этот выбор он сделал тридцать лет назад.

В этих местах ночь всегда была короткой — всего три часа от заката до рассвета.

Всего лишь сон из прошлого, а ощущения, как наяву. Он находился слишком далеко, чтобы Эсхекаиль мог расставить все по своим местам.

Морской бриз должен был принести запахи обгорелых домов, выжженных топливных элементов, сгнивших тел, в конце концов. Хоть чего-нибудь, чего им стоило бояться. Нужно пробежать тысячу метров до холма на горизонте и не попасть в ловушку. Эсхекиаль знал, что слишком слаб, чтобы учуять опасность без Пламени, но все равно встал и побежал. Остальные за ним.

Тихо шурша, в подошвы впивалась морская галька, только само море стояло неподвижно, как глянцевое зеркало, отражавшее небо. Впору ему называться мертвым вместо Красного.

Где-то за спиной вспенивали толстыми подошвами соленую воду его товарищи, кое-кто падал, истощенный долгой осадой. Острые от голода ребра впивались в кожу, все еще удерживая в костяной клети сердце, готовое выпрыгнуть наружу.

Южные деревья ауракарии возвышались над ними, словно судьи, на их хвойных ветвях повис сумеречный горизонт. Где-то вдали послышался звук моторов, прорываясь сквозь влажное марево ночи.

Они здесь, подумалось Эсхекиалю сквозь неистовое биение сердца. Они вооружены.

Страх тогда почти обездвижил его, ноги подогнулись сами собой и он рухнул на серую гальку. Боли он не чувствовал — только страх. Все они боялись, Эсхекиаль не был кем-то особенным.

Собираясь в стаю, любой зверь становится сильнее. Особенно человек. Тогда страх уходит, и стая свирепеет на глазах. Только не в этот раз. Их стая состояла из пятидесяти истощенных солдат, у которых давно закончились боеприпасы. Командир батальона погиб, его труп успел сгнить под стенами башни, обнажив плотные белые кости. Он так и лежал там в надежде, что кто-то вернется похоронить его.

Звери без зубов, не способные укусить. Будь со мной Пламя, такого бы не произошло. Они бы не посмели. Но оно предпочло прийти к нему слишком поздно, когда уже ничего нельзя изменить.

Первая вспышка разогнала ночь, повалив Андрея, бегущего справа. Импульс вошел ему в спину, оставив огромный ожог от плеча до плеча. В тот момент у Эсхекиаля внезапно появились силы, он вскочил с серой гальки и припустил, не оборачиваясь. Впервые он почувствовал запахи в этой безвкусной ночи — запахи пота, паленой плоти и жареной крови. Тишина тоже отступила, ее заменили крики.

Еще полгода назад он ни за что бы не подумал, что эти люди умеют плакать и просить пощады. Люди, сделанные из стали — так он считал. Всегда с гордо поднятой головой и открытыми глазами, даже когда смерть смотрит на них в упор. Он и сам был когда-то таким же. До тех пор, пока голод не иссушил его волю, а глаза не увидели казни товарищей, развешанных на деревьях внутренностями наружу. Умирать не страшно, если знаешь, что смерть быстрая, иногда думал Эсхекиаль. Быть храбрым легко, когда еще не сточилась твоя воля. У него было три года в аду, чтобы это понять.

Сначала черные джипы гнали их по побережью, потом окружили со всех сторон, словно жертвенную стаю. Он помнил черные стволы импульсников, устремленных в небо, будто они и ему угрожали. Посмей рассвет разлиться по горизонту, они сразу выстрелят в него, и снова наступит ночь. Просторные черные одежды хлопали за их спинами, когда с моря дул бриз. Среди них была одна женщина, у которой он помнил только глаза.

Кирилл стоял на коленях, показывая всем свои выступающие ребра — его раздели по пояс, сделав кровавые зарубки на теле, потом выстрелили прямо в лицо. Томаш закрыл глаза руками, роняя испуганные слезы. Миха скалился, как смерть. Максим плюнул им под ноги. Он тоже стоял на коленях, как Антон, как Эдвард, как Эсхекиаль — никому не позволили оставаться на своих двоих, с гордо поднятой головой.

Когда пленников осталось двадцать семь, они перестали стрелять. «Еще трое», — вспоминал Эсхекиаль каждый раз прямо во сне. Еще троим придется умереть, прежде чем ему предоставят выбор. Робкий утренний прибой, теплый, словно парное молоко, окрасится в багровый. А потом люди в черных одеяниях спросят, кто из них главный. Никто, но Эсхекиаль назовет себя.

В космосе трудно понять, день сейчас, или ночь, биологические часы Эсхекиаля давно сбились. Экономия энергии все превращало в сумерки, и кошмары приходили, когда им вздумается.

От места, где плескался багровый прибой храмовника отделяли миллионы километров и долгие годы, но те события находились гораздо ближе — в его голове. Иной раз Эсхекиаль просыпался голым по пояс, не помня, когда успел снять футболку. Он приучил себя надевать рубаху, что носил под кольчугой. Когда и это перестало помогать, принялся спать в доспехах. Но все равно порой просыпался обнаженным по пояс и трогал свои выступающие ребра, будто снова стоял на коленях с опущенной головой, высматривая в красной гальке хотя бы одну серую. Выступающие ребра возвращали его в прошлое — корабельная диета хорошо над этим постаралась.

С таким прошлым веселье редко захаживало к нему в гости. Угрюмый ты, смотри-ка. Анман не переставал упрекать его в мрачности. Мол, на его лице он никогда не видел улыбки. Дескать, он пугает пассажиров и создает напряженную атмосферу.

— Люди привыкли жить в постоянном страхе, от вашего кислого выражения дела никак не поправятся. Улыбайтесь. Пассажиры должны быть уверены, что у нас все под контролем.

— Фальшивая улыбка. Чистый обман.

— В этом-то и смысл, — пояснял Анман, словно ребенку. — Чем обманчивее улыбка, тем охотней в нее верят.

— Почему вы так решили?

— Опыт, господин Эсхекиаль. Уж поверьте тому, у кого улыбка — неотъемлемая часть профессии.

— Предпочитаю правду. Или молчание.

— Кому нужна ваша правда? Она же неприятная. Ложь не обременяет. Если вам трудно улыбаться, потренируйтесь у зеркала.

Видно, капитан уже запамятовал день, как он вытащил его из лужи крови. Спустя несколько мгновений он добавил бы туда свою. Эсхекиаль схватил за шкирку визжащего Анмана, сделавшего под себя. Капитан не с первого раза удержался на ногах. Храмовнику пришлось дать ему пару оплеух, чтобы тот пришел в чувство, прежде чем выкинуть его в рубку управления — выполнять свои непосредственные обязанности. Их спасение имело запах крови и испражнений. В тот момент капитану было совершенно плевать, какие гримасы строил на своем лице Эсхекиаль. Он мог прикинуться даже клоуном, Анман бы не заметил, испуганный, словно маленький ребенок. Он и ведет себя порой так же, не зря же его тянет к большим грудям, как молочного младенца. Надо было отдать его монстру.

В тот момент нейросеть была повреждена не так сильно, они смогли бы взлететь самостоятельно, а порядки на корабле он установил бы сам. Храмовник подарил власть не тому, и теперь ничего уже нельзя изменить. Быть может, стоит устранить его, но тогда придется делать что-то и с остальными. Связистами, инженерами, помощниками. Всеми, кто знал правду о Земле.

Приказ отдан, в глазах команды забрезжила надежда. Погаси он ее, бунта на корабле не избежать. Будет хуже. Как бы Эсхекиаль не сопротивлялся, прыжок состоится, хочет он того или нет.

Наверняка, Анман знал несколько десятков видов улыбок, и на своем круизном лайнере менял их каждый день. На «Гофоре-3» ему понадобилась только одна — пассажиры были рады любой и не требовали особого разнообразия. Жаль, что улыбка капитана не поможет остановить неизбежное.

— Помнишь, что я говорил тебе о гибернационных капсулах? — спрашивал Эсхекиаль, начищая масляной тряпкой стальной меч в своей затхлой каморке.

— Конечно.

Нэввид следил за ним, ловя каждое движение завороженным взглядом. Его-то меч сделан из ткани, настраиваемой на ДНК. Простой стальной меч для него был недосягаем, как и всем остальным храмовникам. Что и говорить, даже для большинства Проявителей стальной меч — роскошь. Признаться, Нэввид не припоминал, кто еще из Проявителей, кроме Эсхекиаля, мог спускать Пламя прямо по клинку и не нуждаться ни в каких настройках. Сталь чудесным образом впитывала его Пламя, не плавясь, и разрезала плоть чудовищ без особого труда. Возьми Нэввид клинок Эсхекиаля в руки, у него бы так не получилось. В его руках простая сталь не резала и не колола, все равно что пальцем в чудовищ тыкаться.

— Повтори все, что я сказал.

— Если откроется аномалия, вывести Медею со средних ярусов в отдел гидропоники. Но это ведь если совсем будет плохо, да? Моя задача защищать корабль…

— Продолжай.

— В случае вспышки Пламени перезапустить капсулы и задраить люки до полной герметизации отсека.

— Да… да… все так, — устало кивнул Эсхекиаль. — Капсулы имеют повышенный класс прочности, должны выдержать удар. Надеюсь, мне не придется… монстры не любят растительность. Ты знаешь об этом?

— Вы много раз говорили, — обескураженно ответил Нэввид. Прыжок через полчаса, а Проявитель такой рассеянный. Совсем на него не похоже.

— Это должно помочь. Спящие в капсулах не живые, ни мертвые. Они не пахнут, не дышат, не существуют. К тому же растения должны отпугивать. Да, это единственный выход, — тряпка ласкала клинок до блеска. — Не грызи себя, Нэввид. Когда откроется червоточина, от тебя не будет никакого толку. Добраться до капсул — уже подвиг. Помни, что основная твоя работа начнется после того, как ты проснешься.

— Я убью каждого, кто подойдет к пассажирам, — Нэввиду не хотелось ложиться спать, пока на корабле сражаются, но приказы Проявителя ставить под сомнение он не привык. Эсхекиалю виднее. Он спасет гораздо больше жизней, когда проснется, убеждал себя Нэввид. — Капитан Анман разрешил погрузить в спячку несколько пассажиров с верхних ярусов. Легли еще дети, инженеры, кое-кто из отдела гидропоники и завхоз. Свободными осталось три капсулы.

— Хватит и одной. Я надеюсь на тебя, — Эсхекиаль оторвал взгляд от клинка и обратил взор к молодому угловатому юноше, преданному ему до самой смерти. — Пора идти.

Он хорошо постарался за эти годы. Эсхекиаль воспитал храмовников, беспрекословно выполняющих его приказы. Анман настаивал, чтобы крестоносцы подчинялись его юрисдикции, и его влияние было неоспоримым. Доверить самую главную защиту корабля вечно улыбчивому младенцу? Эсхекиаль совершил много ошибок в своей жизни, но еще не сошел с ума. Отдать крестоносцев капитану — форменное безумие. Единственная ошибка, которую он, к счастью, не совершил. Нэввид боготворил его, всегда старался быть во всем на него похожим. Порой даже корчил угрюмые рожи точно так же как Эсхекиаль, будто это прибавляло ему силы. В глазах храмовников Проявитель был непогрешимым идеалом, за которым они готовы идти на край света, хоть в пекло. Видимо, это время как раз настало.

«Не сотвори себе кумира», — гласила вторая заповедь. Он позволил сделать из себя идола. Что ж, Эсхекиаль нарушил уже много правил, если нарушит еще одно, дважды в ад не попадет. В конце концов, как соблюсти остальные заповеди, не нарушив хотя бы одну?

— Пятеро единиц, не меньше! Если размером будут подходящие, могу довести до десяти, — юркий Минхо обогнал Пауло, подрезал Алисию и бросился под ноги Большого Сэма в надежде проскочить и там.

Большой Сэм, с недавних пор питавший сильную неприязнь к гибким и быстрым двуногим, протянул руку и метко схватил Минхо за макушку гигантской пятерней. Голова «красного» утонула в большой ладони Большого Сэма, Минхо дернулся тощим телом и притих. Вокруг раздался гогот взбудораженных бойцов.

— Десять монстров, — посмеялась Алисия, обиженная проворностью Минхо у себя под ногами. — Повезет, если зарубишь хотя бы одного, и то не больше мыши.

Большой Сэм разжал ладонь и пошел дальше. Минхо, получив внезапную свободу, ничуть не расстроился и выпорхнул из толпы «красных». Ловко запрыгнул на пластиковый ящик и перебрался дальше — на стальные перекладины. Прочно зацепившись ногами, он свесил вниз жилистое тело и стал болтать руками, словно обезьянка:

— Никто из вас не может сюда залезть. Когда побежите, я буду покрывать противника огнем прямо отсюда. Пах, пах, все полягут как семечки! Приму благодарность от каждого, кому я спас жизнь.

— Могу отдать в сахарных палочках, — съязвил Дэррел, и Минхо показал ему кулачок.

— Если обмочиться со страху — это тактический обстрел, то что для тебя тогда шумовые гранаты? — важно ответила Алисия и "красные" снова зашлись смехом.

— Ха! По крайней мере, я буду делать это сверху, — не растерялся Минхо, — И считать вас, как испуганных тараканов. Кроме Сэма. Он — жук.

Наступила минутная тишина, верно, никто не мог придумать достойный ответ, чтобы слышалось хлестко. Многим хотелось сбросить Минхо с перекладин, да как назло тот держался высоко, крепко и показывал им язык. Воспользовавшись заминкой, Эсхекиаль повернулся к бойцам:

— Большой Сэм, Алисия, вы у входа, — отдал он приказ. — Минхо, оставайся там, где висишь. Робрет… иди-ка сюда.

Еще один, преданный ему до самой смерти. Высокий старый храмовник, умудрившийся обогнать его по годам. Седина плотно въелась в его виски, в бороду, и даже в глаза — несколько белесых пятен медленно подбирались к зрачкам. Реберт отвратно видел, и полагался больше на интуицию. Для старика, что до пятидесяти лет высаживал ели по обочинам дорог она, надо сказать, была удивительной. К шестидесяти он научился держать меч и всегда попадал монстру в брюхо, а вот стрелять так и не научился. Так же он не носил кольчуги и не надевал брони — ему было тяжело. Храмовник ограничивался казенной формой и плотными башмаками. И все же, Эсхекиаль старался держать его при себе, несмотря на немощь. Роберт был обделен молодостью, а не мозгами.

— Присмотри за Марком, — Эсхекиаль указал на высокого задумчивого «красного», в черной футболке и темными волосами. — Он отлично держит периметр, но может сорваться в случае крайней опасности. Когда наступит этот край не ведомо никому, а посему надо за ним последить. Встряхни мальца, если надумает отлынивать от обязанностей.

— По хребту? — уточнил Роберт.

— Только не мечом.

— У него импульсник.

— И у тебя. Разрешаю устранить, если будет зарываться. Командование возьмешь на себя.

— А вы?

— Меня может не быть рядом, — или просто "не быть". Роберт понял, что имел ввиду Проявитель и просто кивнул. — Телепорт находится на нижних ярусах, если пространство разорвется, монстры пойдут именно оттуда. Скорее всего наверх — там, где есть мясо. Мне придется подняться, а уж что будет дальше только Господу известно.

Роберт снова кивнул. Эсхекиаль улыбнулся. Преданность на всех языках звучит одинаково. Храмовник будет послушен, и сделает все, как он сказал. Теперь он будет ходить по пятам за Марком и напоминать, для чего его назначили предводителем «красных». Хотя Эсхекиаль думал порой, что это слово ему не подходит. Заводилой — определенно, но не предводителем. У Марка было два больших недостатка: слишком большой страх смерти, другой — знание, как этой смерти избежать.

Пока молодые резвились и подкалывали друг друга, сдвигая аварийные модули к станам ангара, «красные» постарше встали на свои места. Не такие веселые, не такие энергичные, сосредоточенные. На их век досталось больше сражений, и осторожность их можно было понять. Эсхекиаль пытался подобрать командира из их числа, но ни один не имел авторитета удержать буйный нрав молодняка. Пришлось совершить сделку с совестью. Эсхекиаль выбрал Марка, и без того выделяющегося из толпы. Вожак стаи, готовый перегрызть глотку при малейшем непослушании. Он мог отдать приказ открыть все шлюзы, не надевая скафандров. «Вперед», — скажет Марк своим «красным», и они сделают шаг. Может, не из уважения, но из страха. Марк умел ввергать в страх. Да, они послушаются его. Как храмовники послушали бы Эсхекиаля. Наверное, Проявитель выбирал по себе… вот только Эсхекиаль такой приказ никогда не отдаст, а Марк мог и в бою.

Шестьдесят пять боевых единиц в лице «красных», и четыре храмовника, чудом обретших свой дар — вот и все, что предоставила Эсхекиалю судьба. Не густо. С таким раскладом каши не сваришь. Выбирать не из чего, поэтому крестоносец пытался действовать с умом: Нэввид и Ким всегда при мечах, как самые умелые, Роберт и Адам, как самые старшие, на посылках. В оружейной корабля имелось шесть мечей из кодируемой ткани Преданной, только рук для них не хватало. Была еще Медея… но Эсхекиаль не относил ее ни к первым, ни ко вторым. Слишком слабая, чтобы удержать меч, слишком мечтательная, чтобы ранить кого-то. Хорошо, если она сможет защитить хотя бы себя… самое сильнее ее оружие — улыбка из его кошмаров.

Стартовый ангар был выбран не случайно. Достаточно большой, чтобы встретить врага, когда он почует массовое скопление мяса. Все остальные пассажиры либо спят в гибернационных капсулах, либо закрыты в комнатах со щитами, словно в консервных банках. Если телепорт исказит ткань пространства, твари начнут расползаться с нижних ярусов. Непроявленные сущности не преодолеют щиты, проявленным помешают стальные стены. Потерпев неудачу, монстры начнут искать более доступный источник пищи, и придут в ангар. В узких коридорах, где не развернуться толком, бойцов перебьют по одиночке. Но на большой площади, спиной к спине, гораздо больше шансов дать достойный отпор.

Похожие на продолговатые отполированные рисинки, эвакуационные капсулы ровным строем жались ко входным шлюзам. Скоро их раскидают монстры, разломав некоторые пополам. Эсхекиаль все-таки надеялся, что этого не произойдет. От ангара шли два удобных выхода — центральный тоннель в технический отсек и тоннель на верхние ярусы, он находился справа. Все, кто обитал в VIP-зоне имели возможность покинуть тонущий корабль первыми. Будь то высокие военные чины, или избалованная отвратительной модой светская элита. Так решило общество, сходящее с ума по титулам и иерархиям. Эсхекиаль и с этим не мог ничего поделать.

После того, что случилось с Эрнестом, не все красные облачились в броню. Некоторые остались так — футболках и плотных кевларовых щитках. Многие не хотели рисковать, если вдруг забарахлит электроника. Броня могла стать их живой могилой. Большой Сэм броню не получил, потому что ни одна на него не налезала.

— Слезь, — Марк дернул за черную футболку Даррела, норовившего занять место на балках рядом с Минхо. — Встань рядом со мной. Наверху остается только тощий.

Следовало назвать их «красно-черные». Марк и его подчиненные любили красные цвета, но на корабле не так-то легко раздобыть их, и в основном бойцы щеголяли в черном. Назвать красных красными придумал Эсхекиаль, только в тот момент он совсем не думал о цвете крови. Красный — цвет действия и жажды, кто бы не утверждал, что это цвет красоты. Эсхекиалю подумалось, что жажда — подходящий оттенок для боевого крыла. Высшая степень опасности. Проявитель намеренно возвысил их цветом над остальными пассажирами, командованием и храмовниками, чтобы те не боялись отдавать жизни при опасности. Цвет объединял и задавал цель. Пусть только кто-нибудь попробует струсить — его растерзают свои же.

Марк имел большую красную эмблему на черной груди, в треугольнике, перечеркнутом параллельными линиями, застряла полая сфера.

— А я что, хуже? — рассмеялся Даррел, гораздо менее тощий, чем Минхо. Минхо пихнул его в бок, когда тот свесил рядышком ноги. Даррел намеревался исполнить такой же трюк, что и Минхо пару минут назад — спустить голову вниз, держась ногами за стальные перекладины. Через мгновение он уже полоскал руки в воздухе и громко смеялся. Общее веселье явно притупило его страх перед вожаком. — Не хуже, чем Минхо! Я гибкий. Дайте лучше мне помочиться сверху на монстров, у меня и пузырь в два раза больше.

— Да откуда ты знаешь? — смеялся кто-то внизу.

— Знаю, — отвечал Даррел. — Минхо бегает в сортир по два раза, когда я ни одного.

— Не верьте ему, — призвал Минхо.

Марк больше не стал тратить времени, схватил Даррела за волосы и резко дернул вниз. Послышался хруст позвонков, Даррел сорвался с перекладины и закричал от боли.

— Большой Сэм, отнеси его в лазарет. Если выживет, значит, вытянул счастливый билет. Чтобы через десять минут был здесь, — отдал приказ вожак, и с ним никто спорить не стал. Сэм уносил корчащегося от боли Даррела под молчаливые взгляды испуганной стаи. — Чего уставились? Открывать пасть перед боем — большая тупость. Если у кого-то есть вопросы, можете задать прямо сейчас.

Охотников проявить лишнее любопытство не нашлось, и «красные» заняли свои позиции.

После исчезнувшего в проеме Сэма вошла Медея. Осторожно отметив, что Ашера в толпе и не может испепелить ее взглядом, пробралась к храмовникам и встала рядом с Эсхекиалем. Чтобы наверняка. С такой-то защитой та не сможет дать ей еще одну затрещину.

— Фидгерт совсем раскапризничался, пришлось вколоть ему снотворное, — сразу сказала Медея, как только подошла. — Он не хотел лезть в гибернационную капсулу.

— Он всегда ее боялся.

— Ну вот. Я не специально опоздала.

Застенчивая улыбка, опущенный взгляд. Боится меня, хотя знает, что не обижу, подумал Эсхекиаль. Следовало бы отчитать ее при всех, пока не прыгнули, но храмовник снова не находил в себе сил сделать это.

— У тебя сегодня день рождения. У меня есть для тебя небольшой подарок, — сказал Эсхекиаль вместо выволочки.

Храмовники стояли рядом, Нэввид по благородству своему никак не отреагировал, Роберт едва покачал головой, но тоже промолчал. Медея подняла большие глаза и улыбнулась улыбкой из его кошмаров.

«Я нашел твоего отца, — оставалось сказать Эсхекиалю. — Я знаю, как его зовут».

Храмовник бы активировал браслет, пока он еще не вышел из строя, и показал ей настоящую историю. Прошлое, которого Медея была лишена. Она свыкнется с новой правдой. В конце концов, она все эти годы стояла у нее за спиной, нужно было лишь обернуться. Только с этого момента он перестанет быть ей отцом.

«Сегодня время великого выбора, — сказал в ту ночь человек в черном, протыкая соленый бриз дулом заряженного импульсника. Он знал эсператно, хоть и говорил с сильным акцентом. — Посмотри, как ярко светит луна. Подними свою голову. Да смотри же ты, дурак! Да, вот так. Нет ничего прекрасней, когда луна освещает тебе путь. Она великая ведунья! Могу поставить на кон жизнь одного из твоих солдат, что она уже знает о твоем выборе».

Мужчина спрыгнул с джипа, распихав гладкую гальку подошвами плотных сапог. Прежде, чем подойти к Эсхекиалю, он закинул импульсник за спину и отцепил кинжал от кожаного пояса на бедре.

Слишком складно он говорил для того, кто сжигает книги и стирает голограммы. Такие особенно опасны — они хотят быть единственными разумными в толпе, которую ведут за собой. Эсхекаиль это знал, как и то, что встретиться с таким хищником гораздо опасней, чем просто умереть.

«О каком выборе?»

«Вот видишь, ты еще понятия не имеешь, что должен сделать выбор, а луна уже знает, чем все закончится», — мужчина подкинул кинжал в воздух, поймав его за лезвие и протянул Эсхекиалю стороной рукояти.

Он до сих пор помнит, как он выглядел. Длинный узкий клинок, похожий на лебединое перо, ядовито-зеленые изумруды, рассыпанные по рукояти и круглый набалдашник с глубокими щербатыми бороздами. Эсхекиаль принял ядовитый дар и крепко сжал рукоять, сам не зная почему. Вскочить бы на ноги и всадить лезвие под густую черную бороду, да только их сразу расстреляют. А Эсхекиаль жить хотел. Не передать словами, как. Он чувствовал дыхание товарищей за спиной и знал, что они тоже хотели.

Тут он увидел золотистые локоны, серо-голубые глаза, белую улыбку… зачем она улыбалась, зачем? Неужели она не видела, кто окружает ее? Черные монстры, жаждущие только крови, и тощие монстры, утопающие по пояс в багровом прибое. И те, и другие хотят жить, и те, и другие способны на многое. А она просто улыбалась, не понимая, о чем они говорят.

Эсхекиаль знал девушку около двух недель, она носила молоко в кувшине и оставляла его у башни. Дожидаясь ночи, солдаты затаскивали кувшин за стены. Сначала они думали, что молоко отравленное. Гонимый голодом и жаждой, Эсхекиаль сделал первый глоток — на свой страх и риск. Сердце его не остановилось. Они продолжали жить.

Девчонка еще долго приносила им молоко, и они решили, что она делает это добровольно, украдкой. Теперь Эсхекиаль понимал, что она делала это, чтобы однажды он сделал свой выбор.

«Обычно мы не оставляем в живых таких, как вы. Каждому по кровавой улыбке на шее — и в море, — рассмеялся мужчина, возвышаясь над ним черной скалой. — Но сегодня необычная ночь, правда? Ах, как сияют звезды! Знаешь, чего я хочу? — Эсхекиаль не знал, он осмелился поднять голову и посмотреть мужчине в черные глаза, а вонзить ему лезвие в горло не решился. — Посмотреть, как вы уничтожаете все, за что боролись. Своими же руками. Зачем вы пришли сюда? Убивать нас?! Вы здесь чужаки. Уходите. Запомни, солдат: все, к чему ты стремишься — обман. Ты обманываешь сам себя, ничтожество».

Он помнил девчонку, вставшую перед ним на колени — именно ту, ради которой они прибыли в это пекло и должны были защищать, и помнил холодное лезвие, коснувшееся ее нежной шеи. А она улыбалась. Так беспечно, будто не понимала, что происходит. Без слов было ясно, что ум ее находился не на этой земле. Только улыбка.

«Я предлагаю тебе выбор, — услышал он там, в другой реальности. — Одно движение, и вам откроют дорогу за холм».

Эсхекиаль даже не спросил, обманывает ли он его, не осведомился, что случится, если он откажется. И даже не подумал, что их все равно убьют вслед за девчонкой, со смехом и издевательствами. Он слишком сильно боялся смерти. Он был готов поверить в любой обман.

Рука сама полоснула по бледной коже, оставляя другую улыбку — кровавую, о которой с таким упоением рассказывал мужчина в черном. Только наградил ею девушку не он, а Эсхекиаль.

Багровый прибой бился о ноги, золотистые локоны испачкались в крови, а она все еще улыбалась — уже двумя улыбками. Мертва, а глядит в никуда стеклянным взглядом, и алые волны загоняли соль ей в глаза.

«Помни. Все, во что ты веришь — обман!» — кричал мужчина, а его люди улюлюкали им в спины, и выстрелы звучали в ночи, озаряя вспышками предрассветное небо.

Эсхекиаль бежал, падая на гальку и поднимаясь вновь, легкие его превращались в горящие костры, сердце — в гудящий барабан, поющий за упокой его совести. Холм становился все ближе.

Помни, все, во что ты веришь — обман.

Тот мужчина был прав. Эхкекиаль пронес эти слова через всю свою жизнь. До того, как он наградил девчонку кровавой улыбкой, смысл наполнял его жизнь во всем, что он делал, а после… он лишь пытался доказать себе, что не так плох, как есть на самом деле.

Долгие годы улыбка преследовала его, и однажды пришла к нему не в кошмарах, а наяву, когда убитая девушка подсела к нему в кафе и сказала: «Вы кажетесь мне хорошим человеком. Я бы хотела, чтобы у меня был такой отец».

Кошмар вышел из снов и догнал его. Такой осязаемый, из плоти и крови, что у него зашлось сердце. Хотя он пил тогда уже три месяца и не мог поручиться, что это не горячка. Скорее всего, так и было.

Разве она не должна приходить к нему во снах? Стоять над кроватью и смотреть на него с укором? Вместо этого она приходит к нему наяву и желает, чтобы он стал ее отцом. Ничего более ужасного он еще не испытывал. Разве что ту ночь, в которую он лишил ее жизни…

«Вы кажетесь мне хорошим человеком. Я бы хотела, чтобы у меня был такой отец».

Эсхекиаль не выходил из запоя уже несколько месяцев и был настолько пьян, что едва ли держался на ногах. В кафе он зашел только потому, что еще не настолько потерял человеческий облик, чтобы мочиться на улице. Или в штаны, хотя такой вариант он вполне рассматривал. Силы его иссякли, и он присел за столик. Он был похож на бездомного, преступника, наркомана, на кого угодно, только не чьего-то отца. После этого он и ушел в монастырь.

С тех пор много лет утекло, и Эсхекиаль думал, что совесть совсем о нем позабыла. Вот только в следующий раз он встретил своего призрака на космодроме. Он, казалось, помолодел. Стал еще более беспомощным и невинным, чтобы поставить его перед еще худшим выбором. И Эсхекиаль снова сделал неправильный. Храмовник бросил лайнер с тысячами, чтобы спасти всего одного ребенка, приходившего к нему вместе с белой горячкой. Медея имела ее лицо, и волосы, и взгляд серых глаз, разве что на пяток лет моложе. Призрак ожил.

Оказыватеся, он умеет смеяться, не слушается его и постоянно хочет есть. А еще называет папой — теперь уже по-настоящему. Он привык к своему кошмару и полюбил его.

Эсхекаиль начал решать кому жить, а кому умирать вовсе не тогда, когда получил свой дар. Впервые он решил там, в райских кущах Антальи, под шум багрового прибоя. Они даже не дали закрыть ей глаза.

— Что ты мне подаришь, папа? — Медея смотрела на него с такой надеждой… будто он действительно приготовил для нее нечто особенное, что подарит ей радость.

Может ли подарить радость отречение отца от собственной дочери? И все-таки Анман был прав, когда сказал, что правда может причинить ей боль. Она считает отцом его. Сказала бы она ему такие слова, если бы он от нее отрекся?

Эсхекиаль приблизился, обняв дочь за плечи, мягкие локоны коснулись его щек, он улыбнулся:

— Я подарю тебе жизнь, — сказал он, поцеловав ее горячую раскрасневшуюся щеку.

Когда Эсхекиаль отстранился, он прочитал в глазах Медеи страх. Догадалась, понял Эсхекиаль, ведь он не может сказать подобные слова просто так. Значит, он знает то, что не знают другие. Ну ничего, чтобы выжить, нужно немного испугаться.

«Внимание! Включен подпространственный телепорт. Экипажу приготовиться к прыжку».

Храмовник вынул меч из ножен, встал на колени и прикоснулся острием клинка к металлическому полу. Ладони держали гарду, пока он шептал молитвы. На этот раз настоящие — те, что причиняли ему нестерпимую боль. Храмовник шевелил губами, впуская в себя Пламя. Оно касалось сердца, заставляя ныть в груди, боль ласкала оборотную сторону ребер, наполняя тело силой. Когда каноническая часть была закончена, иеромонах Сергий добавил от себя:

— Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои войне и персты мои битве*, — коснулся перстами лба, живота и плеч. *Псалом (143:1)

Сергий вынул крест на цепочке из-под кольчуги, поцеловал его и вернул на место. Цепочка успела прожечь ему кожу, крест сжег морщинистую кожу до крови. Храмовник поцеловал гарду меча и встал.

Тело Проявителя мерцало слабым светом, с каждым мгновением он усиливался, раздувался, пульсировал. Взгляд храмовника потерял зрачки, теперь они заполнились холодным белым Пламенем, оно танцевало и клубилось, выходя за пределы глазниц.

Время остановилось. Тела застыли, словно статуи, высеченные из камня, шеи вытянулись, глаза распахнулись, руки так и замерли в воздухе, с растопыренными пальцами, лица — с открытыми от радости ртами.

Прошлое, настоящее и будущее слилось воедино, пространство сжалось до размеров бутылочной крышки. Они видели, но то, что они видят превратилось в безмолвную картину, у которой не было никакого объёма. Медея успела только сделать вздох, отчетливо слыша, как воздух вошел в лёгкие. А дальше ее взметнуло вверх, отрывая подошвы от пола. Гравитация исчезла, и тело стало невесомым. Пространство схлопнулось.