Спрут не хотел идти на войну. Он до самого последнего момента не понимал, что происходит. Какой-то клочок бумаги, называемый повесткой, менял окончательно его размеренную жизнь. И это несоответствие между тленностью бумаги и великой властью написанных на ней слов превращало всё происходящее в игру, какой-то нереальный сон. Спруту казалось, что всё это происходит не с ним, всё понарошку, не взаправду. Худощавый военком с аккуратными арамисовскими усиками собрал их в аудитории, усадил за парты, как школьников, и сказал: – Вы едете на войну. Обратно вернутся не все. Это были не те слова, которые Спрут хотел услышать перед отправкой на фронт, но выбора уже никакого не было. Из учебки его отпустили на одни сутки, и он торопливо, без банкета и без гостей, расписался в ЗАГСе со своей невестой. Невеста плакала. Сам он стоял перед сотрудницей ЗАГСа неловкий, неуклюжий в новенькой, не по размеру выданной юдашкинской «цифре», и не знал, радоваться или плакать вместе с женой. Настроение было не праздничное. – К лету вернёмся, наверное. – Ты обещаешь? – жена продолжала реветь и смотрела на него снизу вверх заплаканными глазами. – Ну, конечно! Не может же война так долго длиться. Глядишь, и не отправят никуда, отсидимся на границе. Мы же не профессиональные военные. И когда он говорил ей слова утешения, Спруту казалось, что он сам в них верил. К лету они не вернулись. К лету стало понятно, что война в этом году не закончится. Полгода они топтались перед Авдеевкой. Шёл контрнаступ хохла на запорожском направлении, заруба была жестокая, но под Авдеевкой было относительно спокойно. А потом началась операция по освобождению посёлка. На вторую неделю боёв пришёл приказ штурмануть мосты на южном фланге, и Спрут попал в штурмовую группу. И снова, как год назад, всё происходящее показалось ему сном. Он глядел на свою фамилию в тексте боевого приказа по роте и не понимал, что завтра утром надо идти на смерть. Вот есть приказ, есть мосты перед «Царской охотой» и есть он, Спрут. И вот эти три величины пересекаются в одной точке. Но смерть как факт вообще выпадала из этого уравнения. Её просто не могло быть, потому что не могло быть никогда, ни при каких обстоятельствах. И Спрут, который ещё год назад был никакой не Спрут, а Леонид, не испытывал страха. Только необъяснимая тяжесть поселилась в грудной клетке, а в сердце заползла тревога. И даже когда он собрал рюкзак, проверил броню, снарядил патронами дополнительные магазины, уложил в подсумки гранаты, всё происходящее не перестало казаться игрой. Мелкими пацанами в деревне они играли в ковбоев и индейцев, носились с самодельными луками и копьями, придумывали себе кричащие прозвища. Так и здесь они по собственной воле отказались от имён и придумали себе позывные. Они не говорили, что такой-то убит, такой-то погиб… Нет. Хопеш – двести. Это «двести» звучало грубее, но в цифрах не было смысла смерти. Сами по себе это были просто цифры. Бойцы в роте не говорили «я пошёл воевать» или «я иду убивать» – нет. Я ушёл работать. Отработали по блиндажу. Затрёхсотился. Глаза в небе. Арта, «полька», «Дашка». Накрыло. Плюс. Не прошло. На задаче. Весь этот военный сленг был придуман с единственной целью: он старательно маскировал смерть, чтобы она не убила твою душу раньше, чем убьёт тело. Ротная «буханка» увезла двоих сапёров, Спрута и Колпака, в ночь на Дозор-один. Выход к мостам был назначен на утро. Перед выходом штурмовую группу инструктировал плотный, гладко выбритый молодой полковник с позывным Поляк. Он говорил короткими, рублеными фразами: – Короче, братцы, никто точно не знает, что под первым мостом. Может, хохлы уже ушли, а может, ждут нас. Тогда придётся штурмовать. Будут погибшие. Да. Но никто не останавливается, не пятисотится. Все идут вперёд. Пятисотых лично в расход пущу. Это понятно? Спруту это было понятно. Он не знал, исполнит Поляк свою угрозу или нет, но сам смысл был более чем понятен. – И ещё, – продолжал Поляк. – Ваша задача дойти, при необходимости осуществить штурм первого моста и закрепиться. Надо будет продержаться три дня. Потом вас поменяет другая группа. И по тому, каким уверенным тоном это было сказано, Спрут понял, что никто их через три дня не поменяет. Холодные глаза Поляка красноречиво говорили, что он отправляет группу в один конец и не испытывает никаких угрызений совести по этому поводу. На военном языке это называется разведка боем. Военный язык тем и хорош, что на каждую неприятную ситуацию есть внятное определение без рефлексий и двойного дна. Уже потом, спустя много месяцев, штурмов и потерь, Спрут понял, что инструктаж Поляка был достаточно честным, и это было всё, что он мог для них сделать. Обычно в такой ситуации говорят: идите спокойно, там хохлов нет. Но хохлы почему-то всегда там оказывались. Рация была одна, и она была у командира группы со смешным позывным Лапка. – А почему Лапка? – спросил Спрут. – А тебе зачем, боец? – зло ответил штурмовик. – Для тебя я товарищ лейтенант. Выдвинулись на рассвете, «по серому». Сначала шли по лесополке, которая называлась Туманы. На Тумане-пять лесополоса редела, кусты и деревья стояли лысые, посечённые осколками, обгоревшие. Потом лесополоса оборвалась, и надо было наискосок пройти метров двести по полю, по открытой местности. Спрут был сапёром, поэтому его поставили первым номером в цепочке. Он не понимал, как он будет искать мины без щупа, без металлоискателя, без возможности остановиться и внимательно осмотреть территорию. Надо было очень быстро пересечь открытое пространство, и что-либо разминировать в такой ситуации можно было только ногами. Своими собственными ногами. Спрут шёл к мосту, тяжело дыша, в каком-то трансе, не понимая, почему он до сих пор не наступил на мину, не сорвал ни одной растяжки. Каждую секунду он ждал взрыва, но взрыва не было. С каждым шагом разрушенный мост приближался, и ему было непонятно, почему хохлы не открывают огонь. Несколько месяцев назад его товарищи, Якут и Инженер, попытались пройти до середины поля, чтобы подорвать там несколько противотанковых мин и с помощью подрыва сделать промежуточное укрытие для штурмовых групп. Сапёры поползли в сумерках, укрываясь в зарослях высокой травы, накинув на себя антитепловизионные пончо, но им и тридцати метров пройти не дали – накрыли из АГС. Якут получил осколок в спину, Инженера затрёхсотило в бок. Парни чудом выскочили. Задача была провалена. Её просто нереально было выполнить. А сейчас группа идёт в полный рост, и никто по ним не стреляет. Наконец, они дошли до моста. Сам мост был давно подорван противником, и пролёты сложились латинской буквой V. Но на изломе каждого пролёта были оборудованы блиндажи, пулемётные гнёзда, смотревшие в аккурат на Туманы. Группа коротким рывком нырнула под ближайший пролёт. Хохлов под мостом не было. – Спрут, осмотри блиндажи, укропы могли заминировать. В блиндажах всё было так, словно люди ушли отсюда час назад. На самодельном столе стояли чашки, банка кофе, сахар в пакетиках. На земляном полу россыпью валялись патроны калибра 7,62. В ящиках у стены громоздились нераспечатанные цинки с патронами того же калибра. Под столом в строительном мешке лежали консервы и две баклахи с водой. Спрут взял в руки одну банку. На зелёной этикетке белыми печатными буквами было написано: «КАША РИСОВА З ЯЛОВИЧИНОЮ». Оружия в блиндаже не было. Хохлы ушли, забрав стволы и всё, что могли унести на себе. Не ясным оставалось только одно: почему они ушли? – Поляк Лапке, Поляк Лапке… – старший группы пытался выйти на связь с командованием. – Поляк Лапке… Черт, не берёт… Надо наверх. Лапка вылез из-под пролёта и по взгорку пополз на шоссе. – Поляк Лапке… – На приёме Поляк. – Мы на месте. Мост за нами, закрепляемся. Противник не обнаружен. Повторяю. Противник не обнаружен. – Понял тебя, Лапка. Выставляй посты, контроль обстановку… И в этот момент раздался резкий свист, от которого заложило уши, и сразу же оглушительный взрыв. Взрывной волной Лапку сбросило вниз, он покатился по насыпи, рация выпала из рук и полетела в другую сторону. По мосту начал работать танк. Лапка был тяжело контужен. Он пытался встать, упирался в землю руками и одним коленом, но руки подламывались, и он падал на землю. Никто из группы не выбежал ему на помощь. Взрыв настолько всех оглушил, что никто не понимал, что делать. Спрут был в блиндаже и не видел командира, даже не знал, жив ли он. Он просто упал на земляной пол, подобрал под себя ноги и закрыл голову руками. Второй выстрел попал точно в пролёт, выбивая куски бетона и арматуры. Бойцы прятались, кто где мог, отползая к противоположной стороне моста, куда танк не мог попасть при всём желании. Но со стороны Муравейника проснулись хохлячьи миномёты и АГС, накидывая как раз на противоположную сторону. Вскоре вся группа забилась в блиндаж. Ещё один танковый снаряд вонзился в скат дороги, рядом с блиндажом. Всё вокруг задрожало, как при землетрясении. Парней ещё раз оглушило и засыпало землёй. В блиндаж заполз Лапка и заорал: – Все валите отсюда, бегом… Он сейчас разберёт блиндаж… Лапка был прав. Правый скат блиндажа был открыт со стороны противника, и танк бил именно по блиндажу. Ему нужно было одно точное попадание, только одно попадание. Выползать под пролёт не хотелось. Блиндаж давал иллюзию защищённости, но Спрут понимал, что это была лишь иллюзия. Проклиная всё на свете, он пополз к выходу… С пятого выстрела танк попал, стена блиндажа обвалилась, и всё засыпало землёй. Но бойцов там уже не было. Они выползли на воздух, под пролёт моста. Наконец, танковый обстрел прекратился. Танк не мог бесконечно работать по цели, ему нужно было менять позицию, пока его не засекли. Спрут тяжело дышал, сердце бешено стучало в груди. Он хотел сплюнуть, но слюна повисла на подбородке. Все были живы, только Лапка был тяжело контужен, его рвало пустотой, которую он никак не мог выблевать из себя. Внезапно сверху раздался громкий хлопок, и тут же на мост, как горох, посыпались суббоеприпасы, падали на пролёт моста и разрывались прямо над головой. – Кассета, – прохрипел боец с позывным Бизон, хотя всем и так было понятно, что это кассета. Сам мост был сделан на славу, и защищал сверху от любых попаданий, но в щели справа и слева залетали осколки. Один осколок попал Спруту в ногу. Боль была тупой и внезапной, словно напоролся на штырь при ходьбе. Спрут ощупал ногу – ладонь была в крови. – Сука, я триста… Никто не отреагировал. Спрут лёжа, не меняя позиции, достал из аптечки жгут и с третьей попытки перетянул себе ногу. – Сука, – выругался ещё раз. Других слов не было. Очень хотелось пить и жить. Жить хотелось больше. Обстрел кассетами длился ещё полчаса. А потом прилетели камикадзе. Дроны кружили над мостом, парализуя бойцов своим противным визгом, старясь залететь под пролёты. Никто не пытался их сбить из стрелкового оружия. Для этого надо было вылезать из-под моста на поверхность, а вылезать никто не хотел. Парни сгрудились в серединке, на одинаковом расстоянии от правого и левого края, и, лёжа, пытались руками, палками, стволами и прикладами автоматов выкопать себе укрытие, хоть на несколько сантиметров зарыться в землю. Из разрушенного блиндажа выдёргивали мешки с песком, пытались ими обложиться. Мешки рвались, песок рассыпался. У Спрута в рюкзаке была сапёрная лопатка, но сам рюкзак остался в блиндаже и был завален землёй. И он пополз его откапывать. Спрут разгребал дымящуюся, воняющую толом землю и пытался вспомнить, с какого края он оставил рюкзак. Но всё было бессмысленно, рюкзак оказался намертво похоронен под толстым слоем земли и песка. Спрут очень быстро научился на слух определять, когда комики просто летают, выбирая точку для удара, а когда уже заходят на удар. Звук становился высоким, визжащим, переходящим на фальцет, и практически сразу раздавался взрыв. Так продолжалось до полудня. Сначала работал танк, потом летели кассеты и мины, следом мчались к цели камикадзе. Но Спрут потерял счёт времени. Ему казалось, что прошло не более получаса с того момента, как они нырнули под мост. То количество железа, которое упало им на голову за несколько часов, не оставляло шансов на выживание. Этого хватило бы, чтобы размотать батальон, а то и полк. Но все бойцы были живы, и это было чудо, другого объяснения Спрут не находил. Лапка был совсем плох. Он лежал без движения, просто не мог пошевелиться, в голове его варилась перловая каша. Его периодически рвало желчью и воздухом. – Надо найти рацию, – произнёс он тихо, одними губами и посмотрел на Спрута. Просто Спрут лежал рядом, и больше ему не к кому было обратиться. Другие бойцы отползли под второй пролёт. – Я не пойду туда. – Надо найти рацию, – повторил Лапка. – Без связи нам жопа. – Нам и так жопа, – ответил Спрут. – Надо доложить на Дозор, – упрямо гнул свою линию командир группы. – Ты думаешь, они не слышали? – Надо доложить, что мы живы. – Он посмотрел в глаза Спруту и добавил: – Это приказ. Спрут точно знал, что никуда не пойдёт, и этот худой, похожий на скелет парень не сможет его заставить. Он открыл рот, чтобы послать его по матери, но к собственному удивлению выдавил вместо ругательства: – Хорошо. Я сделаю. Лапка кивнул одними ресницами и отвернулся. Спрут двинулся к правому краю моста, совершенно забыв о том, что ранен в ногу. Он вспомнил о ранении только тогда, когда рывком выскочил из-под моста и пополз наверх по насыпи. Сама насыпь была в свежих дымящихся воронках, земля была ещё тёплой. Спрут ползал между воронок, искал рацию и не переставал слушать небо. Он знал, что над ними висит «Мавик», что противник уже его засёк и отправил к нему камикадзе. Или прямо сейчас наводит арту. Но это знание жило на периферии сознания, на самом краешке и совершенно его не тревожило. Просто надо было найти рацию. Это было всё равно, что найти иголку в стоге сена, но другого выхода не было. Спрут вдруг подумал, что если он сейчас её найдёт, то обязательно выживет под этим мостом. Мысль была глупой, но такой объёмной, что Спрут начал искать с удвоенной силой. Внезапно он даже не услышал – кожей почувствовал приближающийся жужжащий звук. К нему летел комик, надо было отползать обратно. Спрут уже развернулся лицом к мосту, и тут затрещала рация: – Лапка Поляку, Лапка Поляку… Она лежала в кустах у самой дороги, рядом с пустым тубусом от гранатомёта, в пяти метрах от Спрута. Без малейших колебаний он вскочил на ноги, одним броском преодолел эти пять метров, схватил рацию и, прихрамывая, побежал к мосту. Он успел нырнуть под пролёт, успел немного отползти, и в этот момент за спиной раздался визг и сразу же – взрыв. Обожгло плечо. Рукав флисовой кофты покраснел и набух от крови. – А-а-а-а, – взвыл Спрут. Он отполз подальше после взрыва, положил рацию на землю и вытащил турникет из подсумка. В несколько движений перетянул предплечье. Надо было посмотреть на часы, чтобы запомнить время наложения жгута. Спрут вспомнил об этом, но смотреть на часы не стал. Это уже не имело значения. Ничего вокруг не имело значения. Главное, он принёс рацию. Потом он долго искал точку, откуда бы проходил радиосигнал. Наконец, нашёл её – у края пролёта моста была дыра от попадания какого-то крупного снаряда. Возле этой дыры проходил сигнал. – Лапка Поляку, Лапка Поляку… – затрещала рация. – На связи Спрут. Лапка – триста. – Какой ещё Спрут? Что у вас происходит? Доложить обстановку! – По нам долбят из всего… Двое – триста. Блиндаж уничтожен. – Спрут замолчал, потому что не знал, что ещё докладывать. А потом так и сказал: – Я не знаю, что ещё докладывать. – Слушай меня внимательно, Спрут! Вы держитесь, только держитесь! Завтра утром пришлю вам группу эвакуации для раненых. Мы вас видим, наша птица висит над вами постоянно. Если хохлы пойдут в накат – я сообщу. Только держи рацию при себе, будь на связи. Доклад обстановки один раз в час. Как понял меня? – Я понял, плюс. Спрут оставил рацию наверху и пополз к Лапке. – Что сказал Поляк? – устало спросил Лапка. – Сказал, чтобы держались. Что он висит над нами. Чтобы докладывали обстановку. Завтра утром раненых эвакуируют. – Брешет, – улыбнулся Лапка. – Думаешь? – Да стопудово. Никакая группа сюда дойти не сможет. – А как же мы? – Хохлы просто запустили нас, сами запустили. Лапка был прав. В предыдущих атаках наша артиллерия разбила в хлам блиндажи и огневые точки слева от моста. Обороняться там стало негде, и хохлы отошли на Муравейник. Таким образом, левый фланг со стороны моста оказался не обеспечен, и мост оставили, используя его как мышеловку. Хохлы решили запустить туда группу и показательно её раздавить. Этой группой оказалась группа Лапки и Спрута. К полудню жажда стала невыносимой. В горло словно песка натолкали, лицо раскраснелось, кожа перестала потеть. Язык во рту разбух и с трудом ворочался. Перед глазами у Спрута всё плыло и двоилось, он уже не слышал ничего, кроме своего тяжёлого дыхания. Не мог думать ни о чём, кроме воды. Хоть один глоток, один-единственный… Противно пульсировала жилка на виске. Собрав в кулак остаток сил и воли, Спрут пополз к разбитому блиндажу. Надо было во что бы то ни стало откопать рюкзак. В рюкзаке была вода. И он начал копать, разгребая землю и песок голыми руками. Интенсивность обстрела снизилась. Раз в десять минут над головой разрывался кассетный боеприпас, но Спрут уже не обращал на это никакого внимания. Кассеты были не опасны, дорожное полотно выдерживало этот горох без проблем. В щели справа и слева по-прежнему залетали осколки, но и к этому Спрут привык. Он вообще как-то приспособился к происходящему. Он был ещё жив, несмотря ни на что, и в данный момент сильнее всего на свете хотел пить. Сильнее, чем жить. Наконец, пальцы нащупали в земле лямку рюкзака. Он схватил лямку, потянул её на себя и выволок на свет грязный, весь в земле и в разводах, рюкзак. Вода была на месте. Бутылки были целые. Спрут торопливо, одним резким движением свинтил пластиковую пробку и страстно присосался к бутылке. Вода проваливалась сквозь горло, прямо в пылающую жаром грудь и никак не могла остудить этот жар. Наконец, он заставил себя оторваться от бутылки. В голове прояснилось, дышать стало легче. Вновь захотелось жить. Он подполз к Лапке и аккуратно, чтобы не пролить ни капли, напоил командира группы. – Ты кто по должности? – спросил Спрут. – Командир взвода, – ответил Лапка. – Ну ничего себе. У нас офицеры на штурма не ходят. – А у нас ходят. – Из какого батальона? – Из первого. – Понятно. – А ты ничего, сапёрик. С тобой можно в разведку. – Можно, – скривился Спрут. – Но лучше без меня. Лапка усмехнулся одними губами. – Найди мне Бизона или Тихого. Куда они подевались? – На той стороне дороги, под вторым пролётом. – Позови кого-нибудь… Спрут сполз вниз к дороге и закричал, не вылезая на поверхность: – Бизо-о-о-н! Эй, живые там? – Живые. Чего тебе? – Лапка тебя зовёт. Бизон замолчал, явно не обрадованный этой информации, но вскоре слева послышалась торопливая перебежка, посыпалась земля со ската дороги и в щель нырнул Бизон. – Ты как, командир? – спросил Бизон у Лапки. – Нормально. – Лапка попытался присесть, упираясь на локти. Это ему удалось. – У вас все живы? – Я и Тихий норм, Малыш лёгкий «триста», нога. Вода заканчивается. – Воду беречь. Как хотите, так и тяните. – Да понял я уже. – Хохлы в накат могут пойти. Надо «глазки» поставить у вашего пролёта, справа и слева. – Нас трое всего, как мы меняться будем? – Да мне по барабану, как! Вечером Спрута к вам пришлю. Противник заметил перебежку Бизона, и вскоре небо зажужжало. К мосту снова летели камикадзе. Ещё полчаса дроны работали по пролётам моста, пытаясь залететь в щель. Спрут достал из рюкзака сапёрную лопатку и в перерывах между ударами пытался выкопать лисью нору, но штык лопатки уходил сантиметров на десять в землю и упирался в бетонную плиту. Укрыться было негде. Потом удары камикадзе вновь прекратились, и было слышно только, как что-то громыхает на северном фланге Авдеевки, где штурмовали террикон другие части и соединения. Спрут подумал о жене, попытался представить, что она сейчас делает. Три месяца назад в свой первый отпуск он привёз ей из Донецка огромного рыжего кота. Этот кот прибился к ним в Минеральном, где они копали траншеи второй линии обороны. Спрут приютил его и, когда подошла очередь ехать в отпуск, взял кота с собой. Жена отмыла кота от грязи и блох, отвезла к ветеринару, вылечила от всех возможных кошачьих болезней, откормила. «Он похож на тебя, – сказала она Спруту с улыбкой. «Такой же добрый?» – «Нет, такой же наглый. Когда ты уедешь, я буду гладить его и вспоминать о тебе». Спрут лежал под мостом, на него летело всё железо в мире, а он думал о жене, о коте, и горло сводило от подкатывающих рыданий, от разрывающей сердце любви, от неодолимого желания заорать, завыть, от желания жить и невозможности выжить в этом аду. К вечеру закончилась вода и с новой силой обрушилась жажда, словно и не уходила никуда, а только выжидала в сторонке. У Лапки в рюкзаке тоже была вода, но сколько Спрут ни откапывал разбитый блиндаж, он так и не нашёл рюкзак командира. Зато нашёл бутылку с хохлячьей водой. – Будем пить? – недоверчиво спросил у Лапки. – Думаешь, отравлена? – Чёрт его знает. – Ну, вариантов всё равно нет. Пить вновь хотелось сильнее, чем жить, и они открыли оставленную противником воду. Вода оказалась самой обычной, без вкуса и без запаха. Когда стемнело, обстрел прекратился. Резко и вдруг похолодало. Флисовая кофта, в которой было так жарко днём, совершенно не грела ночью. В конце октября температура по ночам падала до трёх – пяти градусов тепла, и Спрут почувствовал, что начинает замерзать без движения. – Не нравится мне эта тишина, – сказал Лапка. – Помоги мне подползти к рации, а сам давай к Бизону. У него должен быть тепляк. Чую, ночка весёлой будет… Лапка оказался прав. К часу ночи противник попытался штурмануть мост и отправил группу из шести бойцов. Передвижение засекла наша птица, Поляк сообщил об этом по рации и штурмовиков отогнали стрелкотнёй. Видимо, у них не было приказа упираться, попытка штурма была вялой, ленивой, и хохлы откатились назад после первых же очередей в свою сторону. По мосту опять начал работать танк, но уже не так смело, как днём, и не так результативно. Залп из пушки был хорошо виден с ночной птицы, поэтому танк делал два выстрела и тут же откатывался в норку. Снаряды ложились рядом с мостом, но ни один не попал в пролёт. К утру Спрут полностью окоченел. Онемела раненая нога, он с трудом шевелил ей. Бойцы пытались спать по очереди, двойками, тесно прижавшись друг к другу, стараясь согреть товарища и согреться самому, но от холода зуб на зуб не попадал. Заснуть было невозможно. Спрут проваливался изредка в короткую, как вспышка, полудрёму, но вскоре просыпался. Бетонные плиты, присыпанные тонким слоем земли, высасывали из тела тепло. Даже жажда на время отступила. Спрут знал, что новый день не принесёт ничего хорошего, но восхода солнца ждал, как влюблённый юноша ждёт опаздывающую на свидание подругу. Утром на землю упал густой туман. Сплошное молоко – в пяти метрах было ничего не видно. Значит, на небе не было глаз. И можно было не бояться камикадзе. Спрут, дрожа от холода, оставил Бизона, Тихого и Малыша и, подволакивая раненую ногу, перебежал дорогу и нырнул к разбитому блиндажу. Лапка лежал там же, где он его оставил. Рация села, и он не знал обстановки. Запасная батарея к рации осталась в рюкзаке. – Что делать будем? – спросил Спрут. – Снимать штаны и бегать. Приказа на отход не было. – Нас точно кончат сегодня. – Очень может быть. Внезапно послышались шаги с левой стороны пролёта и раздался незнакомый голос: – Мужики, вы живы там? Это 1487. Лапка здесь? – Здесь, – крикнул Лапка и улыбнулся Спруту: – Свои. Под пролёт моста заливалась новая группа. – Я – Карел. Поляк на усиление нас прислал. Раненых сказали на Дозор отправить. Вы там как, ходячие? – Двое ходячих, я – под вопросом, – ответил Лапка. – Тащить тебя некому, брат. Эвакогруппы не будет. Не сегодня, по крайней мере. У нас задача остаться здесь. – Мы с Малышом тебя потащим, – сказал Спрут и снова удивился сам себе, твёрдо зная, что ещё секунду назад не собирался этого говорить. – Надо же, – куда-то в сторону произнёс Лапка, – не обманул Поляк. – Тогда в темпе, – сказал Карел, курносый бородатый мужик с круглым лицом. – У вас полчаса, потом туман уйдёт. Позвали Малыша, он также приковылял под пролёт. Малыш был крупным мужиком с сильными, бугристыми руками. Спрут и сам был не маленькой комплекции. А Лапка наоборот был щуплый и жилистый. Должны были дотащить. – Лёня, ты здесь? – раздался знакомый голос. Это был Данька с кричащим позывным Ниндзя, лучший друг Спрута. – Я здесь, брат, – ответил Спрут и нашёл глазами друга. Ниндзя стоял свеженький, тяжело дышащий, но он был ещё из той, прежней жизни, которая закончилась для Спрута сутки назад с первым танковым выстрелом. Глаза у Даньки ещё не ввалились в глазницы от страха, он ещё не прошёл того, что уже прошёл Спрут. – Как тут обстановка? – Здесь жопа, брат. Не прячься у края, лезь в серединку, береги воду. – Да ладно, прорвёмся. – Береги себя, Даня! Он не знал, что ещё сказать другу. Да ничего и не надо было больше говорить. Данька посмотрел Спруту в глаза и не узнал его. – Плохо выглядишь… – Я знаю. – Хорош трындеть… Время, время, поцыки… Когда двое бойцов вылезли из-под пролёта и подняли Лапку на ноги, положив его руки себе на плечи, Спрут совершенно ясно понял, что они не дотащат командира. Сам он еле шевелил раненой ногой и не чувствовал её. Судя по всему, осколок задел кость. Лапка, казалось, понял, о чём думает Спрут, и произнёс: – Пойдём вдоль дороги, там тропинка удобнее. Через Туманы не пойдём, так ближе. Да, так было ближе, но и опаснее. Тропинка простреливалась из пулемёта со стороны второго моста. До хохлов было метров семьдесят, не больше, и, как только туман рассеется, они станут отличной мишенью для пулемётчика. Но выбора не было. Идти через Туманы просто не хватит сил, а по прямой от моста до Дозора метров четыреста. Можно попытаться. Спрут и Малыш обхватили Лапку с двух сторон, Малыш взял в свободную руку автомат командира, и они потихоньку, не торопясь и не делая резких движений, начали свой путь. Уже через двадцать метров Спрут понял, что не дойдёт. На левую ногу было не встать. Каждый шаг отдавался во всём теле разрядом тока, прошибало от пяток и до макушки. – Погодите… Не отпуская командира, левой рукой Спрут открыл аптечку и достал ампулу с обезболом, который он берёг на крайний случай, и такой случай настал. – Совсем тяжко? – спросил Малыш. – Не дойду. Током бьёт. – Значит, нерв перебит. После укола по телу прошла мягкая ледяная волна. – Двигаем. Они проходили метров тридцать-сорок и делали остановку, чтобы перевести дыхание. Если ночью Спрут мечтал о первых солнечных лучах, то сейчас молил небеса, чтобы время остановилось и солнце не всходило ещё хотя бы полчасика. Но туман уже рассеивался. Они не думали о возможных минах, просто шли на автопилоте, через не могу, и тащили раненого командира. Лапка передвигал ногами, помогая парням, как мог, но легче не становилось. Силы таяли с каждым шагом, с каждым вздохом. Первая мина упала в пяти метрах справа. Лапка вдруг стал тяжёлый, начал заваливаться вперёд и потянул Спрута за собой. – Ты жив? – заорал Спрут. – Я норм, – выдохнул Лапка. Рядом лежал Малыш, уткнувшись лицом в мокрую, росистую траву. – Малыш, Малыш, вставай, – затормошил Спрут бойца. Но Малыш не отвечал и не шевелился. Спрут с трудом перевернул товарища и споткнулся о его стеклянный взгляд. С правой стороны у виска кровило маленькое отверстие. – Чего вы там? – прохрипел Лапка. – Малыш двести. – Звездец нам. И то ли от действия лекарства, то ли от безвыходности, Спрутом овладела ярость. – Чтоб вы сдохли, твари… – заорал он в сырой донецкий воздух. А потом начал действовать. Сначала снял свой бронежилет. Потом раздел Лапку. Перекинул через шею три ствола. Присел на одно колено. В это время в десяти метрах прямо по тропинке раздался взрыв – прилетела вторая «полька». Миномётчик взял поправку – именно в этой точке они должны были оказаться, если бы Малыша не убило и они бы продолжили движение. Спрут подлез под левую руку командира, напрягся изо всех сил и одним рывком взвалил его на спину. Привязанный к нагрудному карману кителя, ему в лицо ударил плюшевый брелок – кроличья лапка. – Так вот, значит, какой ты… Пошатываясь, поднялся на ноги и медленно двинулся в сторону Дозоров. Нога тупо болела, но уже не било током при ходьбе, обезбол начинал действовать. Спрут это почувствовал ещё и по тому, что мир поплыл перед глазами, и очень сильно захотелось спать. Третья мина взорвалась рядом с Малышом, когда Спрут уже отошёл от точки метров на двадцать. Он шёл в одном темпе, не торопился, но и не останавливался. Дышал часто и зло, выдыхая углекислый газ вместе со слюной, не расходуя силы на то, чтобы сплюнуть. Спрут не был бессмертным и не верил в своё бессмертие – он просто дошёл до крайнего предела человеческих возможностей, когда есть только путь, только необходимость идти вперёд, а окружающего мира не существует вовсе. Убьют, так убьют. Будь что будет. Главное, идти вперёд, не упасть, не оступиться. И Спрут шёл. Он не помнил, как рвались мины справа и слева, не помнил, как дошёл до Дозора. Он не видел, что от моста ему навстречу выбежали двое бойцов и приняли Лапку в свои руки. Только внезапно почувствовал облегчение во всём теле, будто гору с плеч сняли. Он не помнил, как зашёл под мост и упал рядом с ящиками от мин. И уж точно не слышал, как над ним колдовал медик, как спустился Поляк со своего НП. Спрут не знал, что спас Лапке жизнь: у того была тяжелейшая контузия и отбиты внутренние органы, оставшись под мостом, он бы до вечера не дотянул. – Этот тебя вытащил? – спросил Поляк у Лапки. Лапка не мог говорить и только кивнул. – Спрут? Это он? Лапка кивнул ещё раз. – Ничего такой сапёр, с яйцами, – цокнул языком Поляк. Спрут этого не слышал, потому что спал глубоким сном. И только побелевшие за ночь, словно присыпанные мукой, ресницы мелко дрожали во сне.