– Макс, вот зачем тебе это надо? – спросил Вожак у Инженера. – В героя решил поиграть? – Да причём здесь в героя, не в героя… Ты тоже завтра на промку пойдёшь. – У меня приказ, – ответил Вожак. Кирилл Родионов кривил душой. Приказ действительно был, группа сапёров должна была дистанционно заминировать подходы к Плите и Ларьку – из ручного гранатомёта отстрелять мины ПОМ-2, чтобы хохлы во время штурма не могли прислать подкрепление. Чистый колхоз, но эффективный. Нюанс был в том, что Вожак сам напросился в группу вместе с Калиной и Французом. – А я в отпуск хочу. Очень устал, Кирюха, хочу домой. – Мёртвым отпуск не нужен. – А ты не хорони меня раньше времени, – усмехнулся Макс. – Ай, да что с тобой разговаривать… Сам всё знаешь. Обещанный отпуск в тридцать суток хоть как-то объяснял поступок Инженера, объяснял в глазах роты. Но для себя самого Максим прекрасно понимал, что дело не в отпуске. Был порыв, который подхватил его и понёс за собой, как ветку, попавшую в водоворот. Что всё дело в необъяснимой русской тоске, стремлении шагнуть за край. И если судьба привела тебя на войну, то обязательно нужно идти вперёд и оказаться в самом пекле. Откуда выросло это чувство? Как проникло в кровь? Он бы и сам не смог никому объяснить. Просто чувствовал, что поступает верно, что по-другому поступить не может. Как год назад, когда он стоял на пороге военкомата, и колотилось сердце, и таким трудным казался первый шаг. Вожак готовился к задаче, собирал рюкзак. Из внешнего кармана достал образок с Георгием Победоносцем, пронзающим змея длинным тонким копьём, взвесил его в руке, словно пытаясь понять, насколько он сможет уберечь, и переложил в подсумок для магазина. Подсумок был закреплён системой Молли на бронежилете, у самого сердца. Образок Вожаку подарила жена перед отправкой на фронт, и Родионов никогда с ним не расставался. – Это правильно, братишка, лишним не бывает, – произнёс Малой, наблюдавший за сборами. – Всё в руках Господа, – ответил Вожак. – А у меня штук десять этих амулетов, – вклинился в разговор Медведь, высокий и плотный, добродушный, как спаниэль, сапёр. – Мама подарила, жена, с работы, с гуманитарки, ещё один образок батюшка дал… А вот эту икону старушка на улице подарила. Увидела, что я в форме, подошла, достала из сумки и просто в руки сунула, без слов. И перекрестила… Воздушно так, невесомо… – Медведь улыбнулся, достал из-под подушки приличных размеров икону в медном окладе, Богородица с младенцем. – Я все с собой таскаю, хоть один, да защитит. – Братан, это так не работает! – Малой утрированно замахал руками. – Здесь размер не имеет значения! – Откуда нам знать, что работает, а что не работает. Я вот до сих пор не понимаю. Но как-то это бережёт, укрывает, наверное… – ответил Вожак. – Вот-вот, – повернулся Медведь к Малому. – Завидуй молча. Я ещё жив, а значит, размер имеет значение. Сборы были недолгие: в личный рюкзак Вожак взял воды и еды на три дня, шерстяные носки, вязаные перчатки, упаковку влажных салфеток, с десяток пакетиков чая, отсыпал кофе в небольшую коробочку. В отдельный пакетик насыпал сахару, обмотал его плотно скотчем, чтобы не порвался в дороге. Основной вес – это рабочие инструменты: гранатомёт РПГ-7, мины ПОМ-2 с вклеенным резьбовым набалдашником, маршевые двигатели, пороха в тубусах. Надо дойти до Сливы и произвести десять выстрелов, веером заминировать подходы к Ларьку и к Плите. Ничего сложного, главное, дойти до Сливы с этим грузом и вернуться обратно. Калина сидел в курилке, грустный и какой-то потерянный. – Ты собрался? – спросил Вожак. – Да, всё готово. Выезд в пять утра, с шести начинаем движение от Локомотива. – Добро. Мы с Французом тоже готовы. Отработаем по красоте. – Да, а как иначе? – Калина криво усмехнулся, но уверенности не было в его голосе, только печаль и усталость. Вожак вернулся к своим нарам, снова достал броник, проверил, на месте ли образок с Георгием Победоносцем, словно у иконки могли вырасти ноги, и она могла выбраться из подсумка и убежать в неизвестном направлении. Образок был на месте. Родионов, как и все парни в роте, ещё продолжал верить в необъяснимую силу иконок, оберегов и молитв, но в глубине души уже начинал догадываться, что всё это работает по-другому, не так, как рассказывают в книгах. Что молитва не даёт тебе индульгенцию от осколка в голову. Что смерть приходит просто так. Это не наказание за грехи, не освобождение, не мука и не трагедия… Смерть случается просто так. Просто потому, что у неё есть власть над этой землёй и этим воздухом. И никакие ангелы или духи не отводят от тебя горячее железо. Просто какой-то осколок попадает в плоть, а какой-то пролетает мимо. Здесь нет алгебры небесных сфер – лишь элемент случайности. И самое страшное, что ты не в силах изменить ход вещей. Нет на то человеческой воли. Калина спал беспокойно, а за полчаса до подъёма ему приснилась дочь. Они шли вдвоём по перрону, опаздывая на поезд. Было раннее утро, ещё горели привокзальные огни, но сумерки уже окутывали всё вокруг. Они шли с Мариной сквозь толпу, обходя чемоданы и тележки с багажом, расталкивая локтями бесконечный людской поток, и в какой-то момент Калина потерялся. Нет, он видел, как дочь продолжала идти вперёд, как её обступали какие-то люди, но сам отчего-то не мог сдвинуться с места. Он попытался закричать: «Марина!», но с губ слетел натужный шёпот и растаял в утреннем сумраке. Дочь скрылась из вида, а он продолжал стоять посреди перрона, окружённый незнакомыми людьми, и не в силах был сделать ни единого шага. И закричать был не в силах. Так и проснулся с застрявшим в горле криком. До Локомотива домчали с ветерком. Парнас гнал машину, не жалея движка и подвески. Старенькая «буханка» подлетала на кочках, перепрыгивая лужи и воронки, всё внутри кряхтело, скрипело застарелым, противным скрипом, но машина продолжала лететь вперёд. Ещё в темноте группа сапёров начала движение. Со стороны промки были слышны разрывы сто двадцатого миномёта. Идти было тяжело – узкая траншея практически по пояс была заполнена ледяной жижей, но идти по поверхности желающих не было. Траншея прорезала насквозь разбитый в хлам частный сектор и выходила к Ясиноватскому переулку. Примерно на середине пути был врыт удобный и достаточно плотный блиндаж. Там можно было отдышаться и перекурить. – А хохол сегодня спокойно себя ведёт, – произнёс Француз, тяжело дыша и сплёвывая тягучую слюну. – Постучи по дереву, – ответил Калина, утирая пот. – И то верно. – Француз три раза постучал себя по лбу. – Отрабатывают по периметру, не прицельно, – вставил Вожак. – Проскочим, малята, – улыбнулся Калина. – Чуть-чуть осталось. С горем пополам дошли до Ясиноватского переулка. Осталось перебежать дорогу, нырнуть в дыру в бетонной стене и, двигаясь по траншее, дойти до входа в подвал. Сама дорога простреливалась из пулемёта, точка выхода из траншеи была пристреляна из миномётов, поэтому перебегать надо было быстро, рывком и по одному. Выдохнули, перекрестились и пошли. До Черёмухи, как Вожак и говорил, дошли без происшествий, по красоте. В самом подвале было грязно, темно, сыро и очень людно. Бойцы сидели на полу вдоль стен. В углу, закрытом полиэтиленовой плёнкой, стонали раненые. У сапёров и полковой разведки на Черёмухе была уже оборудована точка – небольшой закуток, закрытый от всех плащ-палаткой. Там был свет от генератора, работала тепловая пушка. Стены и потолок прогнулись от прилётов и были готовы рухнуть в любой момент, но это было терпимо. Самое главное, что можно было согреться, вскипятить на таганке кружку чая, подогреть консервы. Горела лампочка, наконец. Это были шикарные условия по местным меркам. В каморке уже сидели трое разведосов – Угвэй, Мульт и Апрель. Угвэй – худой угрюмый мужик со стёртым и испуганным лицом, Мульт – совсем молодой парень, мальчишка ещё лет двадцати, Апрель – живчик на подзаводе, бесстрашный, деятельный, из тех, о ком говорят «рабочая лошадка». – Здорово, братцы, – прохрипел Калина, тяжело дыша. – Здорово, одноразовые! – Как обстановка? – Как в сказке – чем дальше, тем страшнее, – улыбнулся Апрель. Снаружи прилетела мина, подвал вздрогнул, с потолка посыпалась штукатурка. Разведчики работали «на ножках» – осуществляли поднос всего на свете по всей промке. Каждый из них делал по пять ходок за день и перед выходом прощался со всем белым светом. Работа была неблагодарной, ещё поспорить можно, что опаснее: штурмануть укреп или два дня побегать «на ножках». – Вчера немцы как с цепи сорвались. Контролят всё. По ходу, новая смена у них подошла, на опыте ребята. Я раз десять вчера пытался прорваться до Сливы – только два раза проскочил, а так – назад откатывался. Просто не пройти. До Гаражей добегаешь – тебя уже засекают, а от Гаражей метров двести надо бежать по открытке до Дуба. Тропинка там одна, уже натоптана, её АГС контролит, всё пристреляно до метра. Даже не знаю, как сегодня работать будем. – Апрель произнёс длинную речь и выжидательно замолчал. – А вам куда надо? – На Сливу. – Это проблема. – Ладно, поглядим. Давай чайку для начала. – А к чаю есть что? – спросил Мульт. – Сникерсы. – Золотой ты мой человек, проходи, гостем будешь, – разведчики заулыбались. Сапёры прошли в каморку, сняли бронежилеты, шлемы, поставили автоматы в угол, вытащили из рюкзаков еду, воду, газовые баллоны и сложили в общак. Понятие моё-твоё здесь отсутствовало. Всё, что есть – общее. На том и стояли. Время на промке текло по-другому, было вязким и мутным. Сама ткань времени разрывалась, и из неё выпадало ощущение будущего. На промке не было «завтра». И от этого ощущения неполноты становилось не по себе. – Вчера за Угвэем комик охотился, – жуя сникерс, рассказывал Апрель. – Загнал его у самой Черёмухи в угол, а там перекрытие небольшое, еле втиснуться можно, а вход закрыт металлическими воротами… Ну, как воротами… На одной петле что-то болтается. Угвэй заныкался туда, а комик жужжит рядом, пытается щёлку найти, чтобы залететь, но, видимо, низко не может опуститься, картинка начинает отстёгивать… Короче, ударил в эти ворота. Угвэй, бедолага, выполз, приконтуженный, и кое-как до Черёмухи доковылял. – Я манал такие движения, – сплюнул под ноги Угвэй. – Повезло, – произнёс Француз. Но за этой фразой не было облегчения. Все понимали, что имеется в виду: бесконечно везти не может. Будь ты самым удачливым сукиным сыном на свете, рано или поздно ты оступишься, фарт сорвётся с крючка, и ты полетишь в пропасть. Это лишь вопрос времени и количества попыток обмануть смерть. В каморку заглянул молодой кавказец в красивой и дорогой снаряге. – Кто «на ножках»? Надо посылку на Тис доставить. – Вошедший говорил уверенно, властно. На рукаве модного камуфляжа красовался шеврон с надписью «Товарищи». Разведчики молча переглянулись. – Ну, вы рожайте быстрее, кто пойдёт? – не уходил кавказец. – Сейчас решим, – ответил Апрель. – Давайте, жду у выхода. Кавказец ушёл, запахнув за собой плащ-палатку. – Это кто такой? – спросил Калина. – Я в полку его не видел. – Мага, из «Товарищей», он старший тут, всем рулит, – ответил Апрель. – Чёрт редкостный! – У нас свой старший от полка должен быть. – И он есть. Но тут на это насрать. Всем рулят «Товарищи». Если уж совсем беспредел начинается, то наш может вмешаться, а так… Вот Мульта пару дней назад хотели на штурм забрить – Капитон отстоял, он тогда от полка дежурил на Черёмухе. А в остальном… Тут все под «Товарищами», у них карт-бланш от Сахалина. Вот и выживаем, как можем. Своих берегут, чужих гоняют. – Ну, это нормально, – усмехнулся Вожак. – Да черта не нормально, – взорвался Угвэй. – Какого рожна я должен жизнью рисковать ради этих жуликов? Я не доброволец, не контрактник! Меня от сиськи жёниной оторвали и в эту пердь засунули. Я никому ничего не должен! – Угвэй говорил и размахивал руками, в голосе прорезались плаксивые интонации. – Чего ты завёлся? – зло выплюнул Апрель. – Не хочешь идти, так и скажи. – Не хочу! – Зассал? – Да, зассал. И что теперь? – Да ничего, – Апрель одним глотком допил чай и встал. – Сам пойду. Апрель накинул броню на плечи, надел шлем и подмигнул сапёрам: – Не скучайте, одноразовые, я скоро! – С Богом, – произнёс Калина вдогонку. Мульт и Угвэй сидели молча и старательно не смотрели в глаза товарищу. Через час после ухода Апреля на задачу ушёл Мульт, следом за ним вызвали Угвэя. Мага приходил ещё раз, хотел поставить «на ножки» сапёров, но Калина объяснил, что у них своя работа. Больше сапёров не трогали. Связи с командованием не было, никто их не торопил – это был плюс. Минус состоял в том, что задача не рассасывалась сама по себе, её всё равно надо было выполнять. К обеду, тяжело дыша, в каморку ввалился Угвэй, выпил залпом литр воды и без сил упал на самодельные нары. – Это звездец, братцы. До Сливы не дойти. Еле-еле до Дуба проскочил, от Дуба три раза пытался выдвинуться – сразу накрывали из АГС. Точно бьют, суки, прямо под ноги… – Думаешь, не пройдём? – спросил с надеждой Француз. – Сегодня – нет. По светлому точно без вариантов. Ночью можно попытаться. – Ждём ночи, – решил Калина, и Вожак с Французом бесшумно выдохнули, скрывая радость друг от друга. До ночи можно было сидеть в подвале. К вечеру вернулся Апрель, грязный, взмокший. – До Тиса прорвался, занёс «бэка», и очень вовремя занёс. Почти сразу хохлы в накат пошли, пришлось повоевать мало-мало. – Отбились? – Как видишь, – устало улыбнулся Апрель. Тис был крайней точкой на правом фланге промки. Её держали полковые разведчики. Ночь приближалась неумолимо. К двум часам ночи стих миномётный обстрел. Вожак смотрел в одну точку, на покрытую гарью газовую горелку, и думал, что вот сейчас надо встать и начать собираться. Он понимал, что этот момент всё равно настанет, как ты его ни оттягивай, но встать не хватало сил. И он продолжал сидеть, изредка поглядывая на часы. Вот прошла минута, ещё одна… Вагон времени! Как же это много – целая минута тишины. Почему он раньше этого не замечал? – Всё, братцы, по коням, – произнёс Калина. И сразу всё стало понятно и просто. – Вожак, мы с тобой вдвоём выдвигаемся на Сливу, Француз остаётся здесь на подхвате. Если с нами что-то… Короче, в случае чего – откатываешься на Локомотив и доклад в штаб по ситуации. Стволы оставляем здесь, с собой только «граник» и выстрелы к нему. – Плюс, – с облегчением ответил Француз. Из подвала выбежали с группой разведчиков. Старшим у них был Иваныч, старшина роты разведки. В группе был также один сапёр – Водолаз. Задачей группы было дойти до Груши и, сменив предыдущую команду, стоять в закрепе. До Груши было дойти очень непросто, но в любом случае путь лежал через Сливу. – Чего-то слишком много нас собралось, – произнёс Калина. – Погнали, – крикнул Иваныч внезапно и, схватив автомат, выбежал из подвала в ночь. Держа дистанцию и интервал, бойцы рванули следом за старшиной. Ночь вся была сшита из тревоги и ощущения смерти. Размотанные в хлам остовы зданий, битый кирпич под ногами, прутья ржавой арматуры, воронки от взрывов, неразорвавшиеся мины и выстрелы от РПГ. Бежать приходилось вслепую, выхватывая взглядом силуэт впереди идущего. Одним резким рывком бойцы добежали до разбитых гаражей и укрылись в одном из них. – Куда теперь? – спросил Калина. Он, как и Вожак, был здесь первый раз, дороги не знал и от этого чувствовал себя вдвойне неуверенно. – Тихо, – произнёс Угвэй. Он был проводником. Бойцы замолчали, и сразу же в образовавшейся тишине стал слышен тихий шелест винтов. – Это «Мавик», – сказал Угвэй. – Ложимся, сейчас пойдут сбросы. В крыше гаража зияла огромная дыра – последствия прилёта стадвадцатимиллиметровой мины. Именно в эту дыру «птица» готовилась сбросить смертоносный груз. Было слышно, как она зависла над гаражом и начинает снижаться. По центру гаража, чуть в стороне от дыры, была вырыта смотровая яма. В неё и набились бойцы, как селёдки в бочке. Вожак было сунулся в яму, но все места уже были заняты. – Твою мать, – выругался шёпотом и упал рядом со стеной на битый кирпич, сгруппировался, закрыл руками шею. Калина упал рядом, упираясь ногами в шлем Вожака. Первый же ВОГ попал чётко в дыру и разорвался. Мощно ударило по ушам, над головой вжикнули осколки и впились в стену, выбивая куски кирпича вместе с оранжевыми искрами. – Все целы? – закричал Иваныч. – Да! Да! – нестройным хором отвечали бойцы. Вожак шумно выдохнул, удивляясь тому, что жив и даже не ранен. Второй разрыв также приглушил, но к нему бойцы уже были готовы. Это было похоже на чудо, но осколки снова прошли мимо. «Давай, улетай, тварина», – думал Вожак. Сердце бешено колотилось. Обычно «Мавики» несут два ВОГа, но «птица» продолжала висеть над гаражом, противно жужжа винтами. Третий ВОГ разорвался, как показалось Вожаку, совсем рядом, и снова осколки никого не задели. Винты зажжужали на несколько тонов выше, и было слышно, что «птица» удаляется в сторону Авдеевки. – Сейчас, – заорал Иваныч. – Пока они не отдуплились. Первым из гаража выскочил Угвэй и, не оборачиваясь, рванул по одному ему известной тропинке. За ним выскочили Иваныч и Водолаз. Они успели пробежать метров двадцать, как прямо под ногами вспыхнул кирпич и три коротких разрыва прорезали сырой ночной воздух. – А-а-а-а… – заорал Иваныч. – Я – триста. С правого фланга по ним работал АГС хохлов. Водолаз остановился рядом со старшиной, упал перед ним на колени. Угвэй нёсся вперёд, даже не сбившись с ритма, и через несколько секунд скрылся в ночи. Калина рванул из гаража, добежал до бойцов, и вдвоём с Водолазом, придерживая Иваныча за руки, заковыляли обратно. Иваныч продолжал кричать от боли, перебирая ранеными ногами. Жгутовать не было ни времени, ни возможности. Ещё три разрыва раздались за спиной бойцов, в том самом месте, где только что лежал Иваныч. – Отходим, – прохрипел Калина. Поддерживая раненого, группа отошла обратно на Черёмуху. Этой ночью больше никто не пытался прорваться. До утра Калина провалился в муторную и тягучую дремоту, когда вроде бы видишь сон, но на периферии сознания прорываются звуки из внешнего мира: прилёт мины, дрожание стен, бьющая по нервам очередь пулемёта Калашникова из соседней каморки… Калина снова был на вокзале, но дочки уже рядом не было. Он также ходил между тюков и тележек, прорывался сквозь спешащую навстречу толпу, раздвигая прохожих локтями, но никак не мог найти Марину. С правой стороны перрона тронулся «Сапсан» на Москву, белые лакированные вагоны медленно поплыли в утренних сумерках, и в одном из окон вдруг мелькнуло лицо дочери. Калина рванулся к вагону, расталкивая пассажиров, начал барабанить по стеклу своей огромной, похожей на лапоть ладонью, но Марина не смотрела на отца, словно не замечала его. Поезд ускорял ход, и вот уже Калина был вынужден бежать. Он снова, как и в прошлом сне, силился закричать, но из горла не вылетело ни единого звука. Наконец, он добежал до края платформы, лицо дочери мелькнуло последний раз и скрылось навсегда. Утро не принесло облегчения. Поставленная задача была не выполнена, у бойцов начала накапливаться усталость. Ничего не хотелось, даже шевелиться лишний раз. Точка Слива из обычной военной задачи превратилась в недостижимый оазис в пустыне: видишь его, идёшь на полусогнутых, но никак не можешь дойти. Днём надо было сделать ещё одну попытку, но выходить из подвала не было сил. Их чуть не убили ночью и обязательно попытаются убить днём. Выходить из подвала было страшно. Вожак с Французом не проговаривали это вслух, но Калина и так видел, что никто из бойцов не хочет покидать укрытие. Конечно, он старший группы, и если он прикажет, то и Вожак, и Француз пойдут вместе с ним без всяких разговоров. Он даже мог приказать им пойти вдвоём, а самому остаться на связи в подвале, и они бы поморщились, но пошли выполнять. Он – командир и имеет все права и всю власть для такого приказа. И вместе с тем Калина отчётливо понимал, что никогда такой приказ не отдаст. Он пойдёт сам, впереди, и либо погибнет, либо выполнит задачу. – Есть разговор, – пододвинулся к нему Вожак. – Ну? – Я посмотрел по «Альпинквесту» – от Черёмухи до Плиты ровно километр. До Ларька – чуть меньше, восемьсот метров. Предельное расстояние для минирования из РПГ – кило двести. Мы вполне можем не идти на Сливу и заминировать всё от Черёмухи. На пределе, конечно, но вполне рабочий вариант. Ты – командир, тебе решать. – Вожак глядел на Калину спокойно и выжидательно. – Нормально ты на меня всё перекинул, – усмехнулся Калина. – Это лирика, брат, Гувер с тебя будет спрашивать. – Задача – заминировать подходы, чтобы хохлы не могли отправить подкрепление, когда наши пойдут на штурм. – И мы их заминируем. Не на всю глубину, но заминируем. – А если будет недолёт? – Не будет. Выставим угол под сорок пять градусов и спокойно отработаем. Слушай… Я всё понимаю, но так-то РПГ вообще не создан для того, чтобы ПОМки закидывать. Это всё чистый колхоз, что мы делаем. – Да это понятно. Предложение Вожака было заманчивым. Калина понимал истинную причину такого предложения – просто никто не хотел идти на Сливу. Как говорится, сто процентов понимания, ноль процентов осуждения. Но он всё ещё сомневался, потому что отвечать перед командиром будет не Вожак, не Француз – отвечать будет он. И тогда Вожак, как грамотный переговорщик с чиновничьим опытом, выложил крайний аргумент: – Мы можем пойти на Сливу и задвухсотиться, и тогда задача не будет выполнена. А можем отстреляться с Черёмухи. Да, не на всю глубину, но подходы будут зашиты, поставленная задача – выполнена. Ты же сам видишь, что нам не пройти! Вожак был прав, никакого толку от их гибели не будет. – А ты что думаешь? – спросил Калина Француза. – Да чего тут думать? В данной ситуации – это самое здравое решение. Гуверу объясним обстановку, – ответил Француз. Калина кивнул, достал телефон, открыл приложение «Альпинквест», сам измерил расстояние от Ясиноватского переулка до Плиты, убедился, что Вожак прав – расстояние позволяло заминировать от Черёмухи. – Ладно, братцы, так и поступим. С Гувером я сам буду объясняться. Ждём ночи, минируем и утром «по серому» сваливаем. – Предлагаю разбить на три подхода: сначала три выстрела, откат, пауза, потом ещё три, также откатились и часик посидели, а на финалочку четыре залпа, – произнёс Вожак. – Добро, так и сделаем. Решение было принято, можно было поспать, перекусить, согреть чашку кофе на таганке и готовиться к ночной задаче. Сказать, что наступило облегчение – это ничего не сказать. Все трое вдруг поверили, что они выживут этой ночью. А может быть, и на этой войне. Вечером в каморку на Черёмухе ввалились семеро бойцов: сапёры Инженер и Бомбер, разведчики Лотос, Призрак, гранатомётчик Гамбит, пулемётчик Малец и старший группы – командир роты управления Кремень. В каморке стало ни вздохнуть, ни протолкнуться. – Вы не ждали нас, а мы припёрлись, – рассмеялся Инженер. – Хорошим людям всегда рады, – улыбнулся Калина. – Располагайтесь. Если сможете. – Он развёл руками. – Да мы проездом у вас, нам на Вяз двигаться. – Ларёк штурмовать? Кремень кивнул. – И когда штурм? Кремень пожал плечами: – Сориентируемся по месту, по обстановке. Дойдём, там видно будет. – Дойти не просто, – сказал Вожак. Кремень ещё раз пожал плечами. – Связь? – спросил Калина. – Вроде есть там связь. Промежуточная через Сливу. – Что, даже чаю не попьёте? – улыбнулся Француз. – А вот чаю попьём, – улыбнулся Кремень в первый раз. Кремень был уверенным в себе, немногословным мужиком, в повадках которого сразу угадывался внутренний стержень. Что называется, военная косточка. Учился в своё время в военном училище, но недоучился, ушёл в свободное плавание. Мобилизация догнала и исправила судьбу, вернула в прежнее русло. Выглядел он совершенно спокойно, словно не на штурм собрался, а в магазин за хлебом. И это спокойствие передавалось группе. Но никто не знал, каких внутренних усилий ему это стоило. На таганке согрели три кружки чая и передавали их по кругу, отсыпали в ладонь горсть конфет. Штурмовики, ещё не остывшие от перехода, пили горячий чай вприкуску с конфетами, дымили сигаретами, и Калина подумал, что вот этот момент должен остаться в памяти. Все ещё живы, задачи впереди, и никто не знает, что принесёт ближайшая ночь. Но вот прямо сейчас в тесной каморке подвала рождалось то, что в книгах называют фронтовым братством. – Ладно, надо двигаться, пока никто не передумал, – произнёс Кремень, ставя пустую кружку на стол. – А что, так можно было? – удивлённо обернулся Малец, крепкий жизнерадостный парень. – Тебе – нельзя, – второй раз улыбнулся Кремень. Он чувствовал, что ещё немного, и группа не захочет выходить из тесного, но надёжного подвала, и надо будет делать над собой усилие. Лучше сразу, без перерыва и подготовки выскользнуть в ночь. А там, как карта ляжет. – Берегите себя, братцы! – сказал Вожак. Обменялись с Инженером рукопожатиями, посмотрели друг другу в глаза. Всё было понятно без лишних слов. – По коням, – произнёс Кремень и первым вышел из каморки. Апрель проводил парней долгим взглядом и украдкой перекрестил. После полуночи Вожак и Калина встали и начали собираться. Шёл пятьдесят шестой день штурма Авдеевки, штурма тяжёлого, муторного, изнуряющего, штурма в лоб, когда все тропки и ходы пристреляны, штурма страшного и безнадёжного. Но надо было идти вперёд, и бойцы шли. Умирали, но шли. По шажочку, по метру, по кирпичику выгрызая у противника русскую землю. Калина был первым номером, он работал из гранатомёта. Вожак нёс выстрелы и был заряжающим. Вздохнули, перекрестились и выскользнули в ночь. Десять шагов по траншее, нырнуть в дыру в бетонном заборе, проползти ещё пять шагов. Всё, сапёры на точке. Работали молча и быстро. Каждый думал о том, что если хохлы засекли их движение, то времени у них в обрез. Передать миномётчикам координаты, навестись, отработать… Полторы-две минуты, не больше. Калина снял с плеча гранатомёт, повернул стволом к Вожаку, тот быстро, одним резким движением загнал выстрел в трубу. Пороха и маршевые двигатели были накручены на мину ПОМ-2 заранее. Всё, мина в трубе. Калина кладёт РПГ на плечо, на глаз выставляет угол. Он не видит себя со стороны, поэтому просит Вожака: – Посмотри. – Пятнадцать вверх. Калина поднимает ствол примерно на пятнадцать градусов. – Плюс. Вожак достаёт турбо-зажигалку и вручную поджигает пиротехнический выбрасыватель стакана мины. Шипит порох, лёгкий вонючий дымок растворяется в сыром воздухе. Раздаётся еле слышный хлопок внутри стакана мины. Выбрасыватель тлеет пятьдесят секунд. После этого мина выскакивает из стакана, встаёт на лапки-опоры и выбрасывает четыре датчика цели на тонкой десятиметровой нитке. Срабатывает по принципу «растяжки» и обеспечивает круговое поражение осколками в радиусе шестнадцати метров. – Взвод, – шепчет Вожак и отходит в сторону, чтобы не попасть под огненный выхлоп гранатомёта. Можно было не шептать, можно было говорить громко, да хоть кричать – противник всё равно не услышал бы, но в подкорке сидела мысль, что чем тише ты себя ведёшь, тем ты незаметнее. – Выстрел, – выдохнул Калина. Глухой разрыв закладывает уши, из тыльной части гранатомёта вырывается форс пламени, и мина устремляется в небо. Не дожидаясь, пока она упадёт и встанет в боевое положение, сапёры готовят второй выстрел. Ещё один горячий подарок летит в сторону Ларька. За ним следует третий выстрел. На всё про всё уходит три минуты. – Отход, – командует Калина. Точно так же в полной темноте бойцы ныряют в дыру в заборе, бегут по траншее и заскакивают в подвал. Кажется, их не заметили. Через полтора часа повторили. Второй залп также прошёл без сучка, без задоринки. Третий залп решили отстрелять в пять утра. Сапёры понимали, что первая серия выстрелов могла пройти незамеченной, тупо на внезапности. Второй залп хохлы, скорее всего, засекли и уже навелись на точку. И теперь в небе висит птица и внимательно смотрит за Черёмухой, ждёт, миномёты в готовности. Надо было вымотать хохлячьи «глаза», чтобы они успокоились и поверили, что больше залпов этой ночью не будет. В этой войне надо очень много думать, и победит тот, кто в конечном итоге передумает врага, додавит его, дожмёт. До пяти утра Вожак и Калина вздремнули, если можно было назвать сном вязкие, туманные образы, мелькающие в сознании. Перед выходом у Вожака зачесалась левая нога. Зачесалась так сильно, что он снял сапог и яростно начал скрести ногтями раззудевшуюся ступню. Нехорошее предчувствие ядовитой иглой вошло в сердце. Три выстрела отработали по прежней схеме. И когда уже третья мина с шипением вылетела из трубы гранатомёта, Вожак вдруг понял, что четвёртый выстрел делать нельзя. Он не мог объяснить себе это знание, но чувствовал так ясно, так отчётливо, что не было никаких сомнений: надо откатываться. – Уходим, – крикнул он Калине. – Куда, твою мать? Ещё один выстрел… – Уходим, Калина, уходим! И, не тратя времени на перепалку, развернулся и побежал к дыре в заборе. Калина, чертыхаясь, рванул следом. Те десять метров, которые отделяли Вожака от входа в подвал, он пролетел за несколько секунд. А мозг уже взрывался от нахлынувшего чувства тревоги. Вожак нырнул в подвал, и едва Калина успел забежать следом, как на том месте, где они только что стояли, взметнулись вверх комья грязи, а воздух раскололся пополам от взрыва. Прилетела «восьмидесятка». И через тридцать секунд ещё одна, в то же место. Калина тяжело дышал, согнувшись пополам, упираясь руками в колени. – Ты целый? – спросил Вожак. – Плюс. Они поглядели друг другу в глаза и расхохотались. – Ну и чуйка у тебя, просто звериная, – сквозь смех говорил Калина. – Сам в шоке. – Вот ведь твари, ждали нас! Терпеливые, сучата… – Не пальцем деланные, нормально воюют. – С днём рождения, Кирюха, – отдышавшись, произнёс Калина. – Ой, да этих дней рождения уже было… – Вожак махнул рукой. – Каждый запоминать – дней в календаре не хватит. – И то верно! В каморке рассказали Французу про свои приключения, да он и сам всё слышал. Когда они вошли, уже накидывал броник на плечи, чтобы вытаскивать товарищей. Потом не спеша собрали рюкзаки, приготовились на откат. К семи утра забрезжил рассвет. Небо было ясное, кусал лёгкий морозец. – Плохо то, что они ждут нас. Думают, что мы ещё отстреляемся. Я бы ждал, раз такая пьянка пошла, – задумчиво произнёс Калина и по привычке погладил ладонью подбородок. – Поэтому дорогу перебегаем быстро, одним рывком. Первый Вожак, потом я, Француз – замыкающий. – Плюс. – Плюс. Сапёры выбрали момент, когда ещё не рассвело окончательно, но уже расплескалась серость по округе, и выдвинулись к Локомотиву. Вожак шёл первым, он опять нырнул в дыру в бетонном заборе, не снижая темпа подошёл к дороге, отметил две свежие воронки, как раз на их точке отстрела и, не задерживаясь, выскочил из траншеи наверх. Он уже перебежал открытый участок и был готов нырнуть в окоп на другой стороне дороги, как вдруг напрягся. Он даже не услышал – спиной почувствовал пулемётную очередь и резко упал на колени, пополз и уже лёжа скатился в траншею. Над головой засвистели пули. Вожак вскочил на ноги и уже в полный рост, укрытый насыпью от прямого попадания, рванул вперёд до ближайшего отворота. Калина и Француз перебегали дорогу на полусогнутых под трескотню ручного пулемёта. – Все целы? – прохрипел Вожак, обернувшись. – Да, да, двигаемся… И группа рванула вперёд. Первая мина разорвалась в тридцати метрах от траншеи. Недолёт. Взрыв был громкий, с неба на Вожака посыпалась грязь и угольная жужелица. – По нам работают, – заорал Вожак. – Стодвадцатка. – Двигаемся, двигаемся, не даём им навестись, – торопил Калина. – Чёрта с два попадёте, – прошептал Вожак про себя и продолжил движение по траншее. Двигаться было тяжело. В отдельных местах бойцы утопали по пояс в грязи. Но двигаться было необходимо. Движение – жизнь. Второй выход Вожак различил на слух. Миномёт работал со стороны карьера, чуть левее промки, там, где начинался частный сектор Ваты. – Выход, – заорал Родионов и плюхнулся в грязь, закрывая руками шею. Вторая мина разорвалась за траншеей, чуть позади группы. Хохлы не успевали сделать поправки, группа постоянно двигалась, меняла своё местоположение. Сама траншея сверху была закрыта рваной строительной сеткой зелёного цвета, местами сорванной подчистую, трепыхающейся на ветру. Каждые пятьдесят метров был сооружён накат из хлипких бревён и досок, присыпанных сверху землёй. Под накатом можно было спрятаться, отдышаться. Над головой было хоть что-то, отделяющее тебя от смерти. Накат давал ощущение безопасности, но сапёры прекрасно понимали, что это лишь иллюзия, что редкий, собранный из веток акации накат не выдержит прямого попадания мины. Надо было идти вперёд. – Стой, – вдруг заорал Калина. – Чего? – обернулся Родионов. – Вот здесь, под накатом ждём. Он подбежал к Вожаку и, тяжело дыша, прислонился спиной к траншее. – Они нас видят. И думают, как мы. Сейчас возьмут поправку, кинут вперёд. Ждём здесь. Логика в словах Калины была. Вожак прислушался к самому себе, к тому внутреннему камертону, который отвечает за интуицию, и не услышал в душе ни единого возражения словам старшины. Через минуту опять еле слышно хлопнул выход, и секунд через десять с оглушительным свистом, точно в траншею, в тридцати метрах впереди по ходу движения прилетела смерть. – Погнали, – выдохнул Калина. Бойцы ломанулись вперёд. Миномётчик у хохлов работал чётко, грамотно, он пытался поймать сапёров. Сапёры пытались его обмануть, им это пока удавалось. Четвёртая мина ударила рядом с накатом, где Калина, Вожак и Француз пережидали обстрел. Взрывной волной в одно мгновение смело в сторону ветки, землю, сетку… Шла игра в кошки-мышки, и мышками в этот раз были сапёры. Наконец, они преодолели открытый участок и вышли к месту, где траншея врезалась в разбитый частный сектор. За остовами домов их было не видно, и миномёт начал отрабатывать по площади – это сразу было понятно по тому, как хаотично ложились мины. Это уже было не страшно. Это можно было терпеть. Группа продолжила движение и через пять минут вышла к Локомотиву. Через некоторое время украинский миномётчик прекратил обстрел. Расходовать боеприпасы вслепую не входило в его планы. Все были живы и даже целы. Уже трясясь в «буханке» по дороге в роту, Калина мечтательно произнёс: – Сейчас приедем, баньку затопим… – Ага, побреемся, – улыбнулся Француз. – Да пошли вы, – засмеялся Калина, откинулся назад на продавленную спинку кресла и закрыл глаза. В роте их уже встречали, помогли снять вещи, разобрать имущество. Группа вернулась в полном составе, и это была удача – все это понимали. Все, кроме Гувера. Он выслушал доклад Калины и задал только один вопрос: – Почему не дошли до Сливы? – Там не пройти было, командир. – Да мне плевать. Я приказывал дойти до Сливы. Калина ещё раз всё рассказал, как их прижали в гаражах, как ранило Иваныча, как они отработали с Черёмухи, а потом на точку минирования прилетели две мины, как они выходили под миномётным обстрелом… – Я. Приказал. Дойти. До Сливы, – сквозь зубы произнёс Гувер. Воздух поплотнел в подвале, стал вязким, тяжёлым. Калина молчал, но взгляда не отводил. Молчание длилось недолго. Гувер впечатал фразу, как приговор: – Сегодня отдыхаете. Завтра с утра тем же составом идёте на Сливу. Задача прежняя.