Илья Ильич Крюков, получивший своё имя-отчество в честь гончаровского персонажа, был начисто лишён его лени. Не роднили его с Обломовым и другие свойства. Крюков не был ни мечтателен, ни вял, ни апатичен. Его нельзя было назвать сгустком энергии, но у него была, что называется, сноровка к жизни. Практичный, немногословный, рукастый — всё в доме мог починить-построить и всему знал место, он и по земле шагал, словно матрос по палубе — немного вразвалочку, крепко упирая кривоватые ноги в почву. И та словно распахивалась навстречу его шагам — было в них что-то надёжное, устойчивое. «С таким хозяином, — скорее всего, думалось земле, — не пропадёшь, не сгоришь и не сгниешь ни за грош».

Единственное, что плохо: не в меру гневлив был Илья Ильич. Не дай Бог, какой непорядок в хозяйстве заметит зоркий не по годам глаз — быть беде! Летела наземь посуда, переворачивались столы и табуретки. Жена, привыкшая за долгие годы к таким сценам, переносила их кротко.

— Мой-то… опять куролесничает, — не без тайной гордости шептала она себе под нос. — Есть ещё сила, того гляди и меня побьёт.

За последними словами следовала полуусмешка. Замахнуться на восьмидесятичетырёхкилограммовую женщину с круглыми, как жернова, и такими же чугунными руками мог только бессмертный. Или очень наивный человек. Крюков не был ни вторым, ни тем более первым.

Поостыв, Илья Ильич закуривал и вполне миролюбиво объяснял причины своего гнева тем, что он и покойный отец его родились 2 августа, «когда Илья-пророк в небе на колеснице разъезжает, молнии мечет и громы пускает». Жена молча возилась у плиты, иронично усмехаясь по поводу «пускания громов».

У супругов Крюковых была дочь, в которой оба родителя души не чаяли и тешили себя надеждами, что выучится дочка в городе на ветеринара (почему-то им обоим в голову одновременно пришла эта мечта — «на ветеринара»), вернётся в посёлок, будет работать, а потом и Бог пошлёт хорошего человека, и будут они все жить в большом четырёхкомнатном доме с молодой семьёй и внуками и вместе будут собираться за круглым столом на большой веранде. И жизнь будет течь тихая, размеренная, как дыхание цветка, и тишину будет нарушать только разноголосица внуков да мерный ход стенных часов.

Эти старинные, с боем и медными гирьками, часы были первой любовью Ильи Ильича. Нет, конечно, он любил своих близких, жизнь бы отдал за них, не моргнув глазом, но вот трепетно и как-то по-детски любил три вещи — часы, фильм «Человек с ружьём» и песню «А зима будет большая». И каждая из Любовей была протянута во времени.

Глубже всего залегала любовь к часам. Их Илья Ильич помнил с младенчества. Он мог поклясться в этом. С тех пор как его пищащим кульком внесла в эту комнату бабка и уложила в корзину из-под белья, что стояла на сундуке под часами, Илья Ильич вымерял жизнь по их ходу.

Дин-дон! Вот, внучек, тебе и постелька. Что таращишься? Ещё ничего и не видишь! Сейчас мамка твоя отдохнёт и будем кормиться. Припасено у мамки молочко для тебя.

Дин-дон! Отойди от часов. Не дёргай гири. Мало тебе от отца влетело вчера? Мой руки, сейчас сырники свои любимые есть будешь.

Дин-дон! Уроки все сделал? Ну, иди, погуляй. Только не допоздна!

Дин-дон! Останови часы, сынок. Бабки нашей не стало. Полагается часы остановить в час кончины. После похорон опять заведём.

Дин-дон! Ну, в добрый час! Совет да любовь молодым! Живите дружно. Деток вам побольше!

Дин-дон! С дочкой вас, папаша! Красавица! Тьфу-тьфу!

Дин-дон! Поздравляем! Вот у нас и первый в семье кандидат наук. Да ещё сельскохозяйственных! Теперь что в хозяйстве своём или соседям подсказать — не кто-нибудь, а специалист посоветует!

Дин-дон. Останови часы. Матери не стало.

Дин-дон. Останови часы. Отец…

Дин-дон! К сожалению, ничего не смогли сделать. Жену вашу спасли, а вот ребёнка нет. И больше, увы, детей не будет. Такая авария… Ну, не убивайтесь так. Жена жива, дочка есть, слава Богу. Будет расти вам на радость. Берегите друг друга.

Дин-дон! Папа-мама, я поступила! На ветеринарный! В городе общежитие дают!

Дин-дон, дин-дон! Теперь только жить и надеяться. Дочка вернётся, замуж выйдет, внуков дождёмся. Дин-дон! Хорошо!

И звенели, ходили, нежно ухали часы фирмы Заансе, отщёлкивая жизнь, когда-то подаренную им голландским мастером 19-го века, и продолжающуюся теперь на тёмной стене деревянного дома совсем в другом времени и другой стране. Но был бы доволен голландский мастер хозяином своего детища — редко какая мать так ухаживает за своим ребёнком, как Илья Ильич за часами. Каждую неделю снимал со стены, бережно протирал, смазывал, полировал и возвращал на место. Часы отзывались особо мелодичным звоном, словно благодарили за заботу.

Фильм «Человек с ружьём» был второй любовью Ильи Ильича, и эта любовь залегала не столь глубоко, как первая, но являлась её продолжением. Всё, милое сердцу, имеет общие корни, единую суть.

Он посмотрел его в кинотеатре 22 апреля, когда их четвёртый класс выстроили на линейку в школьном дворе и голос директора из репродуктора прозвучал особенно торжественно:

— Сегодня, в день рождения основателя нашего государства, нашего вождя Владимира Ильича Ленина все классы поочередно приглашаются в кинотеатр «Спутник» на сеансы фильма «Человек с ружьём». Уроки отменяются.

Последняя фраза потонула в восторженных воплях. В воздух, правда, полетели не чепчики, а шапки, шарфы и портфели, но громогласное «ур-ра» ещё долго звенело в отмытых до синевы школьных окнах.

Его четвёртый «А» класс повели на третий сеанс. И десятилетний Илюша так переживал за главного героя — солдата Шадрина, так расстроился, что тот упустил белого генерала, что забыл съесть свой завтрак. Бабушкины румяные пирожки с яйцом и луком, печёнкой и картошкой ушли закадычным друзьям — Севке и Женьке. Они сидели по левую и правую сторону от Ильи, заворожённо смотрели на экран и жевали. Илья так же механически доставал из пакета пирожки, держа их в обеих руках на отлёте, мальчишки так же механически брали их, проглатывали один за другим, а Илья так и сидел с открытым ртом, не отводя глаз от экрана.

Это уже дома бабка, с удивлением наблюдая, как внук опустошает тарелки с супом и пирожками, осторожно поинтересовалась, что же тот ел в кинотеатре. И, встретив изумлённый взгляд Ильи, поняла, что в следующий раз надо пригласить Севку и Женьку в гости. На пирожки.

И потом уже взрослый Илья питал необъяснимую слабость к этому фильму. Впрочем, как и к его продолжению — «Кремлёвским курантам». Всякий раз странная, обмирающая нежность затопляла сердце, когда он слышал по телевизору первые такты бравурного зачина, кадр с приближающимся паровозом и надпись «Человек с ружьём. Производство ленинградской ордена Ленина киностудии Ленфильм 1938 г.» Близкие знали, что в ближайшие полтора часа его лучше не беспокоить — он был растворён в беспокойных буднях первых революционных лет. А может, и в собственной памяти: в ласковой прохладе апрельского утра, торжественной линейке и дарящем праздник голосе директора: «Все классы… приглашаются на сеансы фильма… Уроки отменяются».

Третья любовь была самой молодой, но тоже произрастала из первых. Бардами в шебутные 60-е увлекались кто ни попадя, и не всегда эти увлечения были искренними, скорее отдавалась дань моде: хрипеть Высоцким, рубить фразы Галичем, надрывно звенеть Полоскиным или шептать Окуджавой. И студент сельскохозяйственной Академии Илья Крюков тоже не избежал поветрия: хрипел, рубил, звенел и шептал. Но всё это, как пена, вскоре схлынуло с него. А вот песня Визбора «А зима будет большая» украдчиво нырнула на дно души, да так и осталась там. Была в ней какая-то деликатность, которую так ценил в людях и природе Илья, ценил ещё с детства, неосознанно: вслушиваясь в мелодичный и деликатный звон часов, всматриваясь в неяркие и до боли родные небеса, податливую и до боли родную землю, вдыхая грустные запахи осенних трав, уже тронутых ноябрьским инеем.

Он мурлыкал её, протапливая баню или отщипывая лишние побеги у дынь, жаря картошку или правя очередную статью в сельскохозяйственный журнал. Мурлыкал, строгая, пиля, чиня что-то в доме. И песня эта удивительным образом срослась с ним, стала частью его, стала вечной, как вечной и постоянной была работа по дому, и в постоянстве этом было бессмертие, обещание нового дня.

Ну и что?! Да пусть только они. А главное слово, глагол — жизнь, движение, действие — будет! «Будет» — значит, будет новый день. И за большой зимой придёт новая весна и новое лето. И не остановится вечное колесо бытия.

Вначале стала изменять вторая любовь. Она как-то съёжилась, скурвилась и постепенно откололась от новой жизни, в которой «Человеку с ружьём» больше не было места. Вернее, место «Человека с ружьём» заняли братки с волынами. Фильм про вождя мировой революции больше не показывали по телевизору, а время интернета с цифровым кино ещё не настало для Ильи Ильича. Он всё чаще переключал кнопки на пульте, но, устав от постоянных «поющих трусов» и мордобоя на экране, выключал «ящик», что-то бурчал себе под нос, выходил на крыльцо и долго курил, оглядывая сад. Жена молчала, знала, что в эти минуты его лучше не тревожить.

Она вообще была немногословной. Как сказал герой одного известного фильма: «Богатыри — все молчуны». А женщина с редким именем Рената была высокой и крупной ещё в девичестве. Из-за крутых, пышных бёдер, напоминавших корма лодки, хорошо развитой груди и широких плеч Илья переименовал жену почему-то в «Регату», или ласково — «Регаточку». Его, тщедушного с юности, вообще влекло к крупным, спокойным и молчаливым женщинам. От таких веет надёжностью и теплом.

За 22 года совместной жизни его Регата никогда не покидала гавани. Но на 23-й год тёмные волны Стикса легко ударились в корму, потом ещё и ещё. И оказалось, что лодка не так уж надёжно привязана к земному берегу: она покачнулась, зачерпнула тёмной воды и стала отплывать в мглистую утреннюю тьму, оставляя далеко позади белёсые силуэты врачей, угрюмое и растерянное лицо мужа, заплаканное — дочери и дом с часами Заансе.

Дин-дон-дон. Останови часы, Илюша… И спой про большую зиму. Я хочу ещё раз услышать, что она будет. Спой. Не можешь? Ну, что ж…

Жест. Последний. Поднятая в воздух сухая ладонь: живите мирно, живите дружно.

Слово. Последнее, прощальное:

— Люблю.

Плыви, Регата…

Замолкла третья любовь. Не пелось больше про большую зиму.

И первая любовь замерла. Дин-дон-донн… Ох, разгневался бы голландский мастер: никто больше не подходил к его детищу, не снимал со стены, не протирал, не смазывал маслом. И заводить никто не хотел. Обиженно застыли стрелки: большая на римской цифре 10, маленькая почти на цифре 7.

Илья Ильич пользовался теперь настольным пластмассовым будильником и старыми наручными часами. Они бессовестно врали, постоянно опаздывали, но Илье Ильичу некуда было спешить. Обмерить шагами в тысячный раз четыре комнаты, сварить картошки на обед, перекинуться несколькими словами с соседом у забора, что-то подправить во дворе, полистать газеты вечером — много времени не займёт. Его, времени, и так стало слишком много.

Да вот, дочку надо дождаться. Последний курс у неё, на красный диплом идёт, умница. Сейчас ноябрь, значит надо дождаться лета. Госы у дочери, время будет жаркое, ответственное…

И снова острой спицей мысль: «Жаль, мать не увидит диплома».

Думы вязкие, липкие. Ну их. Спать пора.

Луна серо светила в окно. Он кинул привычный взгляд на стену. Часы молчали. Перевёл глаза на будильник. Без пяти девять вечера.

«Спокойной ночи, малыши. И стариши», — усмехнулся он сам себе, укладываясь. «А зима будет большая», — всплыл со дна души знакомый мотив. Безразлично всплыл, мёртво. Илья Ильич засыпал.

«Шрёшшт», — этот звук он узнал бы даже в самом глубоком сне. Так глухо скрипит калитка в сад. Он прислушался. Так и есть. Кто-то, шурша листьями, шёл от калитки к дому. Он замер. В дверь постучались.

— Папа, это я, открой.

Зоя стояла на пороге. Маленькое детское личико, худые плечи, тонкие руки — в него пошла. Светлые волосы выбиваются из-под фиолетовой шапки, ладони на выпирающем животе, глаза — материнские, серые. Бездонные глаза будущей родительницы.

Он понял. И посторонился, уступая дорогу.

— Я отпуск академический взяла, — шепнула дочь и шмыгнула носом. — Прости. Так получилось. Я работать могу, ты не думай. Через год восстановлюсь. Папа, ну, что ты молчишь? Скажи что-нибудь. — Голос перешёл во взрыд. — Папа, ну, прости, он, он был, мы расстались, я не хочу о нём ничего слышать, он не хотел ребёнка, папа, я не успела, срок, сказали, большой уже. Папа-а-а!

Он смотрел задумчиво. Девочка моя, девушка, женщина. Маленькая, смешная с двумя косичками, худенький очкарик, упорная, корпит над учебниками, старается, радуется каждой отличной отметке, радостная студентка. И теперь уже — будущая мать.

— Кто? — вопрос застрял в пересохшем горле. Он сглотнул слюну.

Огромные испуганные глаза остановились на нём.

— Папа, не надо ничего делать. Я его видеть не хочу и слышать. Если ты не пустишь, я пойму, к подружке уйду, я…

— У тебя кто? — крючковатый палец упёрся в живот дочери, а губы дрогнули в улыбке. — И когда?

— М-ммальчик, сказали, — захлёбывающимся шёпотом ответила Зоя. — К марту. Папа!..

— Мартовский заяц, значит? А я — дед Мазай?! Ну, хорошо. Так и будем стоять на пороге? Застудиться решила и меня застудить? Проходи, сейчас чайник нагрею. Есть хочешь?

— Да! Очень!

— Доставай всё, что есть в холодильнике. На стол. Живо!

Через сорок минут Зоя уже крепко спала в своей комнате. Илья Ильич задвинул занавески, чтобы луна не светила ей в лицо. Стараясь не шуметь, убрал со стола остатки ужина, аккуратно положил очки на стол и остановился, словно вспоминая что-то.

«А зима будет боольшая, только сумерки и снееег», — запрыгало-зазвенело в душе.

Потом снова нацепил очки на нос, поднялся на табурет и, не снимая часы, осторожно подкрутил стрелки. Часы обиженно вздохнули, хрюкнули и завелись. «Завтра почищу», — подумал он.

Уже в кровати Илья Ильич услышал мелодичное «Дин-дон. Дин-дон», возвестившее два часа ночи, и окончательно провалился в сон.

А высоко в небе, на роге мертвенно-бледной луны сидел, свесив ноги в деревянных башмаках-кломпах, голландский мастер и грозя луне сухоньким кулачком, быстро говорил:

— Ничего у вас не выйдет, уважаемая! Ещё не было такого, чтобы часы Заансе, часы, которые собрал я, собрал для жизни, остановились бы навсегда! На время могут, во времени ни Бог, ни я, ни вы не властны. À вот навсегда — никогда! Слышите! Никогда!

Луна растерянно улыбалась, обнажая белые дёсны. И всем своим видом показывала, что, мол, никогда — так никогда, что вы кипятитесь, уважаемый?

Но голландский мастер расходился не на шутку. Он грозил луне уже двумя кулачками, что-то гневно выговаривал ей, и лицо его было алым, как солнце нового дня. Оно только начинало восходить на горизонте, но уже обещало доброе утро.