Из романса «Ночные цветы»

— И кто у нас осчастливил мир своим визитом сегодня? Моя жена! Это тебе!

На скатерть лёг букет роз. Белая скатерть, тяжёлые алые розы…

Летнее утро пробивалось сквозь льняные занавески, золотило край стола и выгнутую спинку дивана. Утро обещало хороший день.

Еще не открывая глаз, Гутя улыбнулась. Всё было так, как она любит: поцелуй мужа, манящие запахи из кухни (ах, ты мой умелец-кулинар! Всегда побалует жену вкусным завтраком), крахмальное постельное белье, ласковое солнце августа.

Это был её месяц, царственный, неповторимый август, в честь которого когда-то назвали её, Августу Валерьевну Литову.

Правда, солидным полным именем её никто, кроме коллег, не называл. Для родных, друзей соседей она была просто Гутя, Гутечка, Гутарчик или даже Гуттаперчик — дань невероятной худобе и гибкости. С годами и того, и другого поубавилось, но остались три бесценных богатства: изумительная лёгкость на подъём, мгновенная готовность к сочувствию и потрясающее умение рассеять тьму вокруг себя. В её присутствии растворялось все дурное: больные фантазии, призраки, страхи, лишняя тревога и беспокойство. Предметы, мысли и чувства становились простыми, понятными и родными, словно обретали первозданную чистоту и трогательность. Муж иногда звал её Гутя-лампочка или Гутя-полдень.

— Да почему я — полдень? — недоумевала Гутя, — вроде бы в пять утра родилась.

— Потому что, — Сергей брал глубокомысленную театральную паузу и поднимал вверх указательный палец, — потому что… тени исчезают в полдень!

— Домашний философ, — смеялась Гутя, но радостно ей было, что самый близкий человек так верно угадал её главную черту — нести свет. Она хорошо помнила, как на каком-то застолье муж произнёс тост:

— Я хочу поднять этот бокал за свою супругу, за её золотое сердце и золотые руки. Но больше всего я хочу выпить за её силу. Когда она рядом, всё спокойно, просто и надёжно. Ну, а если она вдруг увидит динозавра, то можно быть уверенным, что это реальный динозавр, а не плод собственных фантазий или страхов. Но, к счастью, никаких динозавров она не видит — ни реальных, ни придуманных. Они рядом с ней появиться бы не посмели! — последние слова утонули в смехе гостей.

— Перехвалил меня, — ворчала Гутя перед сном, — ещё подумают, что женой хвастаешься.

— Ничего ты не понимаешь, — возражал муж. — Тост — это маленькая молитва, это концентрированная энергия добра, направленная на что-то конкретное. Или кого-то. Почему говорят: тостуемый пьёт до дна? Потому что в кратком тосте он получает столько энергии, что её непременно надо запить, как таблетку, чтобы она растворилась, стала частью тебя и пошла на пользу.

— Философ! Недаром кандидат философских наук! — улыбалась Гутя, и рука её ложилась на плечо мужа. — Так бы век тебя и слушала.

— Да? — оживлялся Сергей, и плечи его медленно расправлялись, а на губах появлялась наивно-самодовольная улыбка.

— И ребёнок, — прибавляла тихо Гутя. — Милый мой ребёнок. Хлебом не корми — только похвали!

Она улыбалась сквозь дрёму. Из кухни доносились лёгкий стук, скворчание, пыхтение и бульканье. Судя по всему, задумано было нечто сверхизысканное.

— Ты что?! Кто тебе разрешил на постель лезть?!

Гутя вздрогнула и резко села. На неё умильно смотрели два круглых чёрных глаза. Крахмальная розовая простыня украсилась отпечатками четырёх лап. Лушка… Любимая болонка. Их утешение, любовь и нежность.

Она появилась в их доме вовремя. И мгновенно заполнила своим крохотным кудрявым тельцем странную пустоту, которая возникла, когда выросли не только дети, но и внуки. В ней было что-то недоброе, в этой пустоте, и дом, привыкший к постоянному и многоголосному шуму, гаму и смеху, в одночасье затих и словно испугался своей тишины. И супруги, безмерно устававшие от невообразимого гвалта и мечтавшие о покое, вдруг, не сговариваясь, приняли решение: нам нужен питомец, нужен немедленно, сейчас! И пусть это будет собака. С ней надо гулять два раза в день, она требует к себе внимания, она менее самодостаточна, чем кот, а значит, заполнит собой эту непонятную и недобрую тоску, окатывающую сердце.

И Лушка справилась! Глазастому и голосистому комочку шерсти оказалось подвластно то, с чем ни справлялись ни любимые книги, ни верные, но старые друзья, ни вечно спешащие и занятые отпрыски. Ах, Лушка, Лушка… Ты и сама не знаешь, что ты значишь для нас…

— Но сейчас тебе точно достанется! Свежее белье, а ты пыльными лапами! Спрыгни немедленно! Ой, ой!

Лушка, обидевшись, что её искреннее поздравление не оценили, подпрыгнула. Описав в воздухе дугу, приземлилась на стол, боднула букет и поддела когтем атласную ленту-перевязку. Та соскользнула и растрепалась, но Лушке этого оказалось мало. Разметав розы по столу, она удовлетворённо тявкнула и умчалась на собственную лежанку.

— Ах, негодяйка! — беззлобно протянула Гутя, взглянув на стол. И замерла на пороге гостиной…

Алые розы на белой скатерти…

Алое на белом…

* * *

…Ах, какие звёзды над их городом, чудо, а не звёзды! Каждая как наливное яблоко. Так и хочется Гуте надкусить их, чтобы брызнули звёздным соком! Но не дотянешься. Задирает головёнку Гутя, а звёзды-яблоки дразнят, висят на низком чёрном небе, не падают…

— Не высовывайся в окно, Гутя, упадёшь. Кому сказала? — в голосе мамы нехорошие нотки. Сейчас влетит Гуте по первое число. И всё-таки это самый родной в мире, уставший, строгий мамин голос.

— Мама, а у нас всегда такие звёзды? А они везде? — Гутя подходит к маме.

— На себя посмотри. Как ты растрепалась! Сорванец, а не девочка. Принеси гребешок.

— Не надоооо! — Этого пыточного деревянного зубастого орудия трёхлетняя Гутя боится как огня.

— Надо! А то ночью волосы спутаются, и завтра будешь лохматая, как Бобик. Но он собака, с него не спросится, а на тебя пальцем во дворе будут показывать: «Смотрите, какая неряха идёт». Ещё и меня заругают, скажут: тётя Марина за дочкой не смотрит. Ты этого хочешь?

Этого Гутя, конечно, не хочет. Беспородный шестимесячный Бобик недовольно трясет ухом. По его мнению, он не лохматый, а солидный, уважающий себя пёс средней пушистости.

Мамина рука легко водит гребешком по Гутиным волосам, пока они не превращаются в сплошной золотой поток.

— Красавица моя! Как шёлк золотой волосы, — улыбается мама.

— Как у тебя? — голос Гути требовательно-настойчив. Самое лучшее может быть только у её мамы, а раз Гутя её дочь — то, значит, у неё должно быть всё мамино. Хотя волосы у мамы совсем белые. Но это ничего, у Гути тоже будут такие!

— Нет, доченька, как у папы, — шепчет мама и почему-то смотрит на звёзды. А они, бесстыжие, так и манят, так и дразнят наливным своим звёздным соком…

Но Гутя не слышит маминого шёпота и не чувствует, как мама относит её в кровать. Гутя уже спит сладким детским сном.

* * *

— Мама, а почему мы уехали из нашего города? — Семнадцатилетняя Гутя теребила синюю ленту в косе.

— У нас ведь был такой красивый дом, рядом была речка, горы, лес, а какие звёзды! Я помню! Зачем нужно было переезжать в эти цементные джунгли и ютиться втроём в однокомнатной квартире на окраине? Здесь из окон только ржавые трубы видны!

— Потому что эти трубы и этот цемент милее мне тех звёзд, — Гутя впервые услышала мамин голос таким хриплым. — Потому что они и забрали твоего отца. Тоже всё повторял, что нигде нет таких ярких звёзд, как в его родном городе. Восторгался ими, цветами ночи называл…

— Что-о-о?!!

— Сядь. Ты спросила — я отвечу. В конце концов, ты имеешь право знать.

* * *

Мы встретились до войны, а поженились уже после неё. До войны у него были золотые лёгкие кудри, точно как твои, а у меня были длинные каштановые волосы. После войны и у меня, и у него волосы стали почти белыми, а нам было всего по двадцать шесть лет. Всё, как в стихотворении Рождественского: «Видно, много белой краски у войны».

До войны это был здоровый парень, широкоплечий, румяный, имел первый разряд по плаванию. После войны вернулся с туберкулёзом, худой, бледный, но крепкий, словно из одних жил сотканный. Никому в обиду не давал ни себя, ни меня.

Поженились мы, и нам от завода выделили комнату в общежитии. Её я сама обустраивала, мебель, утварь нехитрую расставляла. Отцу категорически запретили тяжести поднимать. Не больше полкилограмма, да и то недолго. От малейшего напряжения могла хлынуть горлом кровь.

Жили мы небогато, конечно. Помощи никакой, родители в войну погибли. Но потихоньку пошёл на поправку, даже на щеках румянец появился. Хотя, может быть, это туберкулёз марафет ему наводил…

Мать замолчала… Потом, словно очнувшись, заметила:

— Зиму очень любил. Говорил, что зимой звёзды особенно яркие и свет их отражается на снегу.

Я уже тебя носила. Отец радовался, сына ждал, сам купил ванночку, кроватку смастерил, коляску разрисовал голубыми цветами.

В тот год зима затянулась. Двадцать третьего марта выпал снег, какого не было в последние десять лет. Помнишь наш дом?

Гутя, вся превратившаяся в слух, едва моргнула.

— Дорожку, которая вела от калитки к крыльцу? Так вот вся она стала снежным туннелем. Снега навалило так много, что пришлось лопатой прорубать проход. Дорожка и без того была довольно длинная. А тут получилось что-то вроде узкого туннеля со снежными стенами. Но, по крайней мере, хоть из ворот можно было выйти: на улице-то уже дворники расчищали.

Устали мы страшно. Отца я к лопате не допускала, но он всё равно бросался мне помогать. Справились как-то, но тяжело пришлось очень. К счастью, такого снегопада уже не было. Но март в наших краях — коварный месяц.

И тут, как на грех, сообщили мне, что от завода нам, как молодой семье, ожидающей прибавления, выделен мешок картошки. Радость, конечно.

Оделись мы с отцом, и пошли по этому туннелю как две матрешки. Он в своей военной шинели, и сверху я его ещё широким вязаным шарфом обмотала, чтобы не простыл, и я — пальто, пуховая шаль под ним, на голове беличья шапка, а поверх неё ковровый платок. Всё, кроме пальто — подарки отца. Баловал меня…

Потащили мы нашу картошку, трюх-трюх, к автобусу, потом выволокли мешок — и к дому. Тащила я больше, а отец шёл сзади, подталкивал ногой, и губы у него были сведёнными в ниточку и совсем белыми — так ему было больно, что не может мне помочь. А кого на помощь позовешь? После войны все по своему горе мыкали. Мне ещё повезло, у меня муж рядом, а другие надрывались одни…

И вот дошли мы до дома. Друг друга подбадриваем: ещё шажочек, ещё немного — и уже дома, картошки наварим, дома солёные огурцы есть, масло, пирушку устроим, чаю потом напьёмся вдоволь.

А туннель узкий, как гроб. Вдвоём никак не пройти. Только поднять мешок и идти — один впереди, другой за ним. Тогда Валерочка скинул шапку и говорит: «Не могу. Что хочешь делай, но не допущу, чтобы беременная женщина мешки таскала». Поднял груз и пошёл вперед. Я за ним.

Прошёл полдороги, положил мешок на землю, сказал: «Сейчас, чуть отдохну, и пойдём дальше».

Я осторожно обошла его и стала подталкивать мешок ногой, понемногу продвигаться вперед. И вдруг слышу за спиной странный звук. Так журавли порой кричат: «Гурлык, гурлык».

Обернулась и вижу: стоит твой отец, шинель нараспашку, шарф на земле, голова опущена, руками упёрся в снежную стену, а на неё кровь хлещет. Лёгочное кровотечение. Нельзя ему было тяжесть поднимать, и мы вдвоём не сообразили, бросить этот проклятый мешок у калитки и понемногу картошку перетаскивать в дом. Всё сразу сделать хотели. Вот и сделали…

Тогда мои волосы и стали совершенно белыми. Сколько буду жить — этой картины не забуду: узкий длинный туннель, снежная стена и алая кровь на ней.

Он прожил после этого три дня. Всё жалел, что не увидит ребёнка и просил, если родится мальчик назвать как его — Валерием. Говорил, что Валерий означает «здоровый, сильный», и он сам был здоровым, если бы не война и туберкулёз. А вот, что девочку можно назвать Валерией, мы как-то не подумали.

— А если девочка, тогда Августа. В августе родится, вот пусть и будет Августой.

Так и назвала.

— Но… Но… А папа?…

— От завода мне пенсию выплачивали за отца. Соседи помогали, в ясли потом тебя отдала. Мир не без добрых людей. Ничего, прожили как-то.

Тебе было три года, когда я встретила того, кого ты называешь папой. И он достоин этого. И по иронии судьбы он тоже Валерий.

Поженились, он удочерил тебя, потом родился твой брат. Он никогда не различал детей, ты для него всегда была и остаёшься первым ребенком, любимой дочерью.

Но первое, что я попросила сделать, когда мы поженились — уехать из этого дивного места. В трущобы, в подземелье, каменные джунгли, куда угодно, только, чтобы не оставаться среди этих гор, лесов, речек и звёзд, которыми так восхищался твой отец. Я не могла больше их видеть. И когда мы перебрались сюда, то я готова была целовать ржавые трубы и благодарила Бога, что за ними не видно звёзд.

— Мама, не плачь!

Но текут, льются слёзы у той единственной, что вдохнула в Гутю жизнь…

* * *

— Ты есть идёшь? Завтрак давно готов. Что случилось?

Сергей встревоженно смотрел на жену. Она так и стояла на пороге гостиной, глядя на рассыпанные по скатерти розы.

— Это кто у нас такая хулиганка? Лушка! Ты зачем красоту нарушила? Я так старался! — притворно-строгий голос обратился к болонке. Та довольно сопела на лежанке.

— Сейчас я их в вазу поставлю, не расстраивайся. Собака, что возьмёшь…

— Нет, нет, я сама, — очнулась Гутя и прибавила, улыбнувшись: — Что у нас?

— Блинчики с черничным джемом, паштет из куриной печени с орехами и пряностями, поджаренный хлеб, три вида сыров, виноград и кофе!

— Ты мой шеф-повар! Чудо!

Сергей горделиво развернул плечи.

— Идём завтракать, потом надо подумать, что подавать будем к вечеру, дети нагрянут.

— И друзья подгребут, — рассмеялась Гутя. — Пошли наслаждаться завтраком вдвоём.

— Р-р-р-р! — раздалось с лежанки.

— Простите, втроём! Лушка, к миске! Твой завтрак отдельно! Сейчас иду, только цветы в воду поставлю.

Гутя собрала цветы в хрустальную вазу, поставила на середину стола. Потом помедлила минуту, переставила вазу на тумбочку и застелила стол новой скатертью.

Синей, расшитой звёздами…