— Ну, что? Теперь к тёще на блины? — спросил Дима. — Она ждёт не дождётся: не каждый, поди, день ленинградские гости в доме бывают. Может, и ты с нами? — спросил Дима председателя.

— С удовольствием бы, да дел невпроворот. И так сегодня с вами заговорился дальше некуда. Обещал зайти к дяде Никите, проведать инвалида войны — крыша у него прохудилась. Посмотреть, что да как, да весной ремонт сделать.

— Тогда мы поехали?

— Давайте! Приятного угощения!

— Ну, об этом можешь не беспокоиться — ты тёщу мою знаешь. Она всегда гостям рада, особенно дальним.

— Да тебе она, дурак, рада, а не гостям.

— И мне тоже, — не стал отнекиваться Дима.

— А ведь с вилами в руках первый-то раз встретила, — опять напомнил и засмеялся председатель.

— Ну, когда это было! Зато теперь у нас всё отлично.

— Счастливо вам. Жене привет передавай.

— Спасибо, передам.

Дом Диминой тёщи оказался на самом краю деревни. Ухоженная изба с резными обналичниками, аккуратно сколоченный причудливым веером заборчик из крашеного штакетника выделял его из всех других. Больше ни у кого Вадим таких не видел ни в одной деревне, через которые довелось проезжать.

На крыльце, в просторных сенях и в доме тоже царил полный порядок. Тут и там стояли и висели на стенах шкафчики и полочки с причудливой резьбой.

— Вот, мамаша, гостя к тебе привёз. Вадим. А это мамаша моя, тёща то есть, Глафира Ивановна, — представил Дима щупленькую симпатичную женщину в цветастом платье с кружевным воротником.

— Очень приятно! — сказал Вадим, аккуратно пожал протянутую руку и осмотрелся. В одном из простенков была большая рама, за стеклом которой разместились фотографии родственников, в другом простенке рядышком пристроились два увеличенных со старых фотографий портрета, скорее всего, родителей хозяйки или хозяина. Всё остальное пространство занимали кружева. Стол тоже был накрыт большой кружевной скатертью.

— Я смотрю, у вас тут в доме все мастера.

— Она у нас знатная кружевница, — опередил тёщу Дима. — Я уже говорил тебе, что каждый год на областных конкурсах первые места занимает. Даже на ВДНХ выставлялась и золотую медаль получила.

— И муж у вас тоже мастеровитый, — похвалил Вадим. — Самый красивый дом, какие я только видел.

— Мужа-то у меня уже десять лет как нету. Это Димка дом в порядок привёл. Мой-то после войны совсем немощный был, ничего по дому последние годы делать не мог. Это всё зятёк ненаглядный, — похвалила Глафира Ивановна и потрепала зятя по курчавым волосам. — Вот кто мастер-то на все руки, а я что? Я вот только кружева и умею. Да и то… Вот бабушка моя была мастерица так мастерица.

— Да скромничает она, скромничает. У неё кроме медали ВДНХ грамот разных целая куча. Вон шкаф забит. Всё уговариваю в рамки вставить да на стену повесить, не хочет.

— Дак а кому они тут на стене-то? Наши деревенские и так все знают. А чужие когда бывают-то? Вот Вас Димочка завёз покормить с дороги. Ой, да чо это я, люди голодные, а я тут лясы точу. Разболокайтесь давайте, я счас быстро на стол-то соберу.

— Ты, мамаша, давай собирай на стол, а я пока воды натаскаю. А навоз от овец после обеда повыкидаю.

Дима схватил вёдра и шагнул из избы.

— Ой, неугомонный какой! — с гордостью за зятя сказала Глафира Ивановна. — Ни минуты не посидит, всё гомонится и гомонится. Золотой парень.

— А председатель говорит, что вы его в первый раз с вилами в руках встретили.

— Ой, дак правду эть и говорит! — рассмеялась хозяйка. — С вилами и встретила. А сами-то посудите: тайком девку увёз. Первый раз увидел — и умыкнул. И она, дура такая, парня никогда ране в глаза не видала, а будто в омут головой кинулась, пять минут виделись — и замуж. Димка-то тогда как раз только из армии пришёл, сразу в редакцию на машину устроился, а тут с района к нам с концертом приехала агитбригада на двух машинах. И Димку они с собой взяли. Он же гармонист первой руки. Эдакий игрок дак! А он из армии-то в морской форме пришёл, эдакой красавец! В бескозырке, с медалями разными. Кудри-то из-под бескозырки вьются, загляденье одно. Ну, моя дура голову-то сразу и потеряла. На каникулы из города приехала, она там на швею-мотористку училась. За два года ни на одново парня не посмотрела, а тут сразу по уши влюбилась. Мы-то после концерта почти сразу по домам разошлись. Бабы, правда, уговаривали, чтобы на танцах посидеть, только у миня голова разболелась, да и утром к телятам рано вставать, с Зойкой-соседкой домой ушла. А он там, на танцах-то, девке моей голову и вскружил. Выходи, говорит, за меня замуж и всё. И ведь дурёха-то моя, нет бы, сказать, что подумает, с мамкой посоветуется, сразу и согласилась. С им на машине и укатила. Подружке своей Светке наказала, чтобы та мне сообщила, а то, мол, мамка волноваться будет, куда дочка делась. Ну, та пришла, у миня свет уже не горит, и не стала стучаться, чтобы не тревожить. Мол, утром скажет. А я ночью-то проснулась, нету Тамарки. Уж светать стало, а её нету. И сердце какую-то беду чует, колотится и колотится. Утром корову подоила, на выгон выпустила и сразу к Светке. А та спросонья-то ничего сообразить не может, только твердит, мол, Тамарка просила сказать, чтобы ты не беспокоилась, она замуж вышла. Дак это мне, как обухом по голове! Как замуж? За кого? Куда? А не знаю, говорит, вроде за гармониста того из района, который в морской форме был. Ой, позор на мою голову! Да видано ли дело, чтобы вот так за первого встречного? Ой, дура-дура! Вот мамку ославила дак ославила! Попользует и домой отправит. Мне аж худо сделалось. Светка нашатыря нашла, дала понюхать да валерьянкой отпоила. Места сибе не нахожу — вот вырастила дочиньку. Хорошо батька помер, до такого позора не дожил. Враз бы в могилу согнала — он у меня строгий был, уж и не знаю, что эдакой вертихвостке бы сделал. Сижу вот тут, у окошка, плачу, вдруг слышу — машина заурчала прямо под окнами. И выходит моя дурёха, а с другой стороны кавалер её всё в той же морской форме. И женсчина какая-то с заднего сиденья вылезает. Идут они к калитке, а я выскочила на двор, вилы схватила и как заору не своим голосом: «Шагу сделать не дам! Опозорила миня на всю округу, не дочь ты мне больше!». Смотрю, а лицо-то у дочки моей счастливое-пресчастливое, ну, вилы-то у миня из рук и выпали. А дочка на шею кидается, мол, поздравь, мама, я замуж выхожу, вот мой жених, Димой зовут, а это его мама — Вера Васильевна. «Ты уж не ругай их, Глафирушка, — говорит сватья моя нежданная. — Сама вот так же огорошена была. Приходит ночью с девушкой, говорит, мама, я женюсь. Знакомься — это Тамара». Спрашиваю: «Откуда хоть невесту-то привёз?» «Из Россошей» — говорит. «А фамилия как? А он и фамилии не знает. Тамара и всё. Ну, Тамара дак Тамара. Что уж теперь перечить? Лучше что ли, если отказать? Всё одно перечить будут. А так, может, сладится, слюбится. Вот и приехали к тебе за благословением, как раньше-то говорили. Пусть уж живут себе, коли так вышло». Обнялись мы со сватьюшкой да и заплакали обе. Они с гостинцами приехали, да у миня наскоро собрали кое-что, устроили вроде как помолвку. Ночевали они у нас. А утром Дима со сватьей на работу с раннего ранья уехали, Тамарка дома осталась. А через неделю и свадьбу сыграли. Типерь-то я затем не нарадуюсь, да и деревенские все завидуют: «Вот Тамарка какова парня отхватила!»

— Всё судачите? — спросил вошедший Дима. — А я уже кадушку воды натаскал, проголодался как волк, а тут на столе ещё шаром покати.

— Ой! Простите дуру старую! Совсем гостя заговорила! Вы усаживайтесь, усаживайтесь к столу-то, я мигом соберу.

Щи и жаркое из русской печи были выше всяких похвал! Уж на что мать Вадима была искусной поварихой, но на городской плите такого приготовить не могла. Вадим ел и нахваливал.

— Дак а чо тут хитрого-то? — отмахивалась Глафира Ивановна. — Знамо дело, что в городу так не приготовить. Это ить русская печка сама делает. Жар-то со всех сторон, в чугуне всё не варится, а томится, вот и скус другой.

Во время обеда Вадим внимательно рассматривал приколотые к стене кружева и удивлялся, как это можно сделать руками, а не на станке. Тончайший рисунок просто завораживал. Некоторые, будто огромные снежинки с причудливыми формами, прилетели с туч, опустились на стену и не тают даже в жарко натопленном доме. Другие имели государственную символику — серп и молот, даже Кремль, выполненный цветными нитками, а на одном кружеве была вывязана нитками стройная белая берёза.

— Я, честное слово, поражаюсь, насколько изящно выполнены эти работы! — не выдержал Вадим. — Вы настоящая кудесница!

— Да это же просто! Хочите, я и Вас научу. Счас вот чаю попьём, и научу. Вон как раз у миня воротник Тамарушке начат.

— Да Вы что! — испугался Вадим. — Я только испорчу.

— А ничего и не испортите! — заверила Глафира Ивановна. — Поначалу-то, конечно, неловко будет, тут сноровка нужна, но научиться можно. У нас вон в деревне бабы многие кружева плетут. Дарья вон кружевное покрывало дочке на свадьбу связала. Только в городе оне как-то больше к торговому тянутся, не ценят старинные промыслы. А торговое, ясно дело, красивее.

— Да Вы что! — искренне воскликнул Вадим. — Разве может сравниться фабричная работа с той, что руками сделана. Это же штучный товар! Такому цены нет!

— И правда, что нет, — согласилась Глафира Ивановна. — Кто у нас тут эти кружева покупать-то станет?

— Я бы маме воротник с удовольствием купил. Она бы в восторге была.

— Дак маме Вашей я и так подарю. Пусть носит на здоровье, если понравится.

— Что Вы, что Вы! — замахал руками Вадим. — Я такой дорогой подарок принять не могу. А купить у меня и денег таких нет.

— Не надо никаких денег. У миня вон воротников-то разных аж несколько штук наплетено. На выставке типерь ими никого не удивишь, а носить никто уж и не носит давно.

Глафира Ивановна удалилась за заборку с ситцевой занавеской в дверном проёме, отделяющую горницу от другой комнаты, и через пару минут вернулась с несколькими кружевными воротниками в руке.

— Вот, выбирайте, который понравится. И можите и все взять, мне не жалко. Всё одно так без дела лежат.

— Честное слово, я не могу взять такой дорогой подарок, — снова заотнекивался Вадим.

— А ничего и не дорогой. Вот сичас покажу, дак и сами потом плести можете. Вот садитесь сюда, к окну поближе, я валик принесу.

Глафира Ивановна снова удалилась за занавеску и вернулась оттуда с установленным на сделанные из лёгких реек козлы валиком. На нём уже обозначилось небольшое кружево, а сбоку висели какие-то палочки с намотанными на них нитками.

— Вот это валик, а вот это коклюшки. Запомните?

— Конечно, запомню, я в детстве коклюшем болел, как коклюшки не запомнить?

— Вот берёте по две коклюшки в каждую руку. Смотрите, я покажу, как надо перекидывать нитку, вот в левой руке одну коклюшку перекидываете на другую, попробуйте, это очень легко.

Вадим взял в обе руки по две коклюшки, попробовал выполнить самое простое упражнение, но коклюшки вывернулись из пальцев и упали на пол.

— Нет, у меня точно не получится.

— Получится, получится, — заверила Глафира Ивановна. — Вот у Димки тоже сначала ничего не получалось, а теперь быстрее меня может.

— Так Дима гармонист. Он натренировался на гармошке играть, вот у него и получается хорошо.

— Ты тоже музыкант. На гитаре тоже пальцами надо умело работать, — сказал Дима.

— Так то гитара, а тут совсем другое.

— Ладно, вы тут пока кружевами занимайтесь, а я пойду у овец стайку почищу. Я быстро. Не успеешь воротник сделать.

— Да мне такой воротник надо не один месяц плести, — засмеялся Вадим. — Ты не только у овец стайку Авгиевы конюшни вычистить успеешь.

— Какие конюшни?

— Авгиевы. Был в Древней Греции такой царь Авгий. И была у него огромная и очень запущенная конюшня. Геракл её за один день очистил, направив воду сразу двух рек Алфея и Пенея. Это был один из двенадцати самых известных подвигов Геракла. Вообще-то был, говорят, ещё и тринадцатый, но про него я тебе потом в машине расскажу. Может, лучше я тебе помогу?

— Нет, там вдвоём всё равно не повернуться. Да и переодевать тебя будет дольше, чем я один справлюсь.

— А то смотри, я готов уподобиться Гераклу.

— Ты, Геракл, лучше кружева плести учись. Глядишь, в Ленинграде пригодится. А овечьих стаек там уж точно нету.

— Это точно, — согласился Вадим. — Глафира Ивановна, ученик из меня никакой, Вы мне лучше так про кружева расскажите. Я, конечно, видел их на выставках, в музее народов Севера, кажется, тоже есть, а вот так вживую видеть не доводилось. Вы немножко поработайте, а я пока посижу, посмотрю, фотографию сделаю.

— Ну, как хочете. Смотрите.

Глафира Ивановна придвинула валик к себе и начала так ловко перекидывать коклюшки, что взгляд Вадима не успевал улавливать их стремительное перемещение. Вадим достал фотоаппарат, отсел немножко в сторону и, держа его наготове, стал ждать, пока женщина привыкнет к его присутствию и перестанет обращать на камеру внимание. Не отрываясь от работы, Глафира Ивановна стала рассказывать то, что сама слышала во время экскурсий на выставках.

— Говорят, будто в Россию это ремесло завёз Пётр Первый, — начала Глафира Ивановна. — Пригласил мастериц в Новодевичий монастырь, поди, знаете, что это где-то под Москвой. Дак вот, привёз он, значит, мастериц откуда-то из Европы, то ли из Германии, то ли из Италии, я уж и не помню, как там сказывали-то, на выставке, ну, они и начали учить сиротских девочек, а тех потом царь распорядился в разные монастыри отправить, чтобы они сами уже других учили. Верно, так вышло, что каждая из учениц свой стиль применяла, потому и отличаются кружева вологодские от елецких или, скажем, от московских и вятских. Есть ещё кружева, которые одной иголкой делают, но те уже совсем другие. Там окромя иголки ничего и не надо боле, а тут вот подушка нужна. Вот эта подушка сделана из отрубей. Но можно набивать наволочку и опилками. А вот вата не годится — она иголки не держит. А иголка тут, можно сказать, первое дело, без её рисунок не получится. Вот глядите, тут рисунок есть, я по краям иголки втыкаю и по ним-то нитки и плету.

Пока Глафира Ивановна увлечённо рассказывала про искусство кружевоплетения, Вадим сделал несколько, на его взгляд, удачных снимков. За разговором они не заметили, как быстро пролетело время. Но вот уже загромыхал в сенях Дима, а потом вошёл в дом.

— Ну как, Вадим, научился чему?

— Нет, я ученик бестолковый, зато Глафира Ивановна мне много интересного рассказала. Я ведь про кружева ничего и не слыхал. Знаю, что есть в Вологде фабрика, вроде «Снежинка» называется, а вот как кружева плетут, понятия не имел.

— Теперь имеешь?

— Более чем.

— Тогда, может, поедем уже, а то темнеть начало. Пока до дома доберёмся, пора будет спать ложиться.

— А нешто вы экую-то рань спать ложитесь? — недоверчиво спросила тёща.

— Это я так, для красного словца, — засмеялся Дима. — Но ехать уже действительно пора. И так мы сильно загостились.

— Ну, пойдёмте, я вас хоть до калитки провожу.

Глафира Ивановна отодвинула работу и пошла к выходу. Набросила на плечи фуфайку.

— Да ты бы, мамаша, сидела дома-то, а то простудишься ещё, чего доброго.

— Не простужусь, а что я дома-то сидеть буду, нешто не люди мы, гостей до ворот не проводим. Не по-людски это будет. Поезжайте с миром. Лёгкой вам дороги! Да Тамарушке-то привет наказывай от миня. Не забудь.

— Не забуду.

— Ой, постой-ка, Димка! Я же гостинцев-то приготовила, а не отдала. Вот дура старая! Погоди маленько, счас принесу.

— Ох, и хлопотная у меня тёща, — с нескрываемой гордостью сказал Дима. — Колготится, колготится, как будто у нас там есть нечего.

— Знаю, что есть, чего поесть, — услышала разговор Глафира Ивановна. — А не дело это без гостинцев-то уезжать. На вот, маленько вам собрала. Вот типерь поезжайте с миром. На выходные-то приежжайте, ежели время будет.

— Постараемся! До встречи! Не хворай!

Дима сел в машину и завёл мотор.

— До свидания! — попрощался Вадим. — Спасибо Вам огромное за подарок маме, за вкусный обед и за интересный рассказ!

— Да нешто там, какой подарок, — отмахнулась Глафира Ивановна. — И Вы приежжайте, коли будет охота. Мы гостям завсегда рады!

— Спасибо! Я ведь здесь только на практике. Но, может быть, ещё и увидимся. Будьте здоровы.

Вадим сел в машину, и они лихо помчались в сторону райцентра.