— Не обрюхатил девку-то? — строго посмотрела Степанида Михеевна, когда Вадим уже стоял у порога, собираясь на автобус.

— Да Вы что? — смутился и покраснел Вадим.

— Мотри у миня! — Степанида Михеевна погрозила скрюченным полиартритом пальчиком. — Не погляжу, что из самого Ленинграду. За бородёнку-то оттаскаю, не обрадуисси.

— Да нет, Степанида Михеевна, Вы ничего такого не думайте. Люся девушка хорошая.

— А про то я и сама знаю, тольки молодая ишшо, глупая. Мы, бабы, народ доверчивый, нашепчут нам про любовь, наобешшают что ни попадя, а мы, дуры, ноги и раздвинём. А потом каимси да мамкам жалимси, а уж дело-то сделано, не воротишь. Люська-та, вижу, влюбилась, голову совсем потеряла, а в таком разе и до греха недолго. Чо думаешь, она вчерась-то в редакцию на проводины не пришла? Думаешь, и вправду затемпературила? Да это она принародно осрамиться побоялась, знала, что не выдержит, разрыдается. Ладно, иди уж, вижу, что и сам маисси. Поежжай с Богом! Знаю, что не свидимси боле, у тибя — свои пути-дороги, у нас — свои. Люське-то хоть на празьник открытку напиши, пусть обрадуется девка, что не сразу забыл.

— Да я ей каждый день писать буду.

— А вот этова не нада! — строго сказала Степанида Михеевна. — И без тово девке голову-то задурил. Пусть отвыкает, всё одно ничего путнево у вас не получится, разного мы сословию, как говаривали эвакуиорованные-то.

— Тогда я буду приходить к вам ёжиком, — ни с того ни с сего вдруг брякнул Вадим.

— Эк чево сказанул! Да у нас их, ёжиков-то, отродясь не бывало. Я их только на картинках и видела. Иди уж, ёжик, а то на автобус опоздаешь.

Вадим обнял старушку, взял сумку и быстрым шагом, чтобы скрыть вдруг набежавшую слезу, пошёл вдоль улицы.

— Гитару-то, гитару-то забыл, — крикнула Степанида Михеевна.

— Это Люсе подарок. Пусть играет, — почти не оборачиваясь, сказал Вадим и бегом бросился в сторону автовокзала.

— Ой, заполошный! — проговорила едва слышно Степанида. — Экой дорогушший подарок-то девке оставил. Ой, неспроста, поди. Уж и вправду не обрюхатил ли хоть.

И украдкой перекрестила спину Вадима. Едва опустила руку, как он завернул за угол.

* * *

Весной, собираясь копать грядку под морковку, Степанида Михеевна вдруг увидела какого-то зверька.

— Да что это делается-та на белом свете! — всплеснула руками старушка. — Уж не крысы ли откуда-то приблудили. Ой, не к добру это, не к добру. Не к войне ли хоть? Да огроменная-то эдакая! И, главно, человека-то нисколь не боится. Люська, Люська! Иди хочее!

— Что случилось, бабушка? — встревоженно спросила Люся, выскочив из дома.

— Ты гледи-ко кто к нам явилси-то… Зверь какой-то, не крыса ли хоть? — присмотрелась подслеповато, — Люська, а ить ёжик это. Глежу, кто там с бора-то через огород гнетётся, што за зверёк этакий? А потом поняла, что это ить ёжик и есть. Эть отродясь в наших краях ёжиков-то не бывало. Не омманул ить.

— Кто не обманул, бабулечка?

— Да практикант-то твой. Уежжал, говорит, ёжиком к вам приходить буду. Не омманул. Явилси не запылилси.

Люська некоторое время смотрела, как ёжик, деловито оглядывая участок, неторопливо пробирается по ещё не вскопанным грядкам в сторону дома, потом обняла Степаниду Михеевну, уткнулась ей в кофту и разрыдалась.

— Поплачь, поплачь, девонька, оно сразу и полегчает, — гладила внучку по голове старушка, сама вот-вот готовая расплакаться. — Ну, полно, полно плакать-то, иди попотчуй дорогова гостя, может, лето-то у нас на огороде и поживёт. Не пакостит хоть, грядки-то рыть не будет?

— Нет, бабулечка, он мышей ловить будет.

— Вот и ладно, пущай поживёт, всё польза какая. Ишь, ёжиком он к нам приходить будет… Тоже мне, оборотень, — бормотала едва внятно Степанида Михеевна, наблюдая, как ёжик, осмотрев огород, пролез под дом, явно подыскивая себе жилище.