Утром Вадим встал много раньше обычного, умылся, почистил зубы и взялся за пальто.

— Куда экую рань-то? — вместо ответа на приветствие спросила Степанида Михеевна. — Опеть в деревню каку али по лесопунктам? Чо ввечеру-то не сказалси, я бы хоть чай пораньше поставила.

— Спасибо, Степанида Михеевна! Я потом в редакции чаю попью. Просто мне надо пораньше, текст в тишине успеть написать, пока там никого нет.

— Да рази ж там чай? Чайник он и есть чайник, не ровня нашему самовару! Там эть просто вода варёная.

— Конечно, не сравнить, — согласился Вадим. — Только некогда мне.

— Дак хоть пирожки-то возьми, что Люська вчерась принесла.

— Степанида Михеевна, а давайте я часов в десять прибегу чаю попить? С Люсиными пирожками.

— Ну, в десять дак в десять. Мотри, не опоздай, а то заварка перестоит, и не чай вовсе будет, а как сено запаренное.

— Не опоздаю.

Вадим прошёл мимо бани в парк и свернул на правую тропинку, в противоположную от редакции сторону. Минут через пять он уже отламывал от сосны сухой сук и выводил им на снегу вдоль тропинки, по которой ходила из дома Люся, большими печатными буквами: «Я тебя люблю!». Он то и дело озирался по сторонам, не желая в наступающем полумраке весеннего рассвета попасть кому-либо на глаза за таким несерьёзным занятием, присущим разве что мальчишке-школьнику, но не взрослому интеллигентному человеку.

Поставил восклицательный знак, снова осмотрелся по сторонам. Никого не было видно, хотя народ должен был уходить на работу с минуты на минуту. Вадим немного отбежал в сторону Люсиного дома и написал её имя. Потом отбросил длинный сук в сторону и быстрым шагом отправился в редакцию.

Вскоре в кабинет один за другим начали заходить коллеги. Начинался обычный рабочий день. На внутренние и на четвёртую полосу собрался хороший запас материалов. Освободившись от секретарства, Сергей выдавал из старых запасов своего растрёпанного толстого блокнота по две-три корреспонденции, вспоминая детали давней беседы с людьми буквально по нескольким записанным крупными буквами словам. Вот и сейчас Вадим видел на столе Сергея блокнот, раскрытый на странице с одним-единственным словом «индульгенция», а парень строчил и строчил своим крупным почерком очень длинный текст. Что-то печатал на машинке Вася, то и дело потирая ладонью лоб, будто выдавливая оттуда нужные мысли. Алик рисовал макет очередной полосы, вполголоса бубня по поводу длинных заголовков, которые никак не умещались на две колонки. Наконец, он встал и положил перед Сергеем его материал:

— Серёга, на, сам придумывай другой заголовок. Что за манера делать их такими длинными? Придумывай в одно, максимум в два слова. Из-за тебя полосу сверстать не могу.

— Как же я свои длинные заголовки без тебя нормально завёрстывал? В одно слово ему подавай! Подожди, не сбивай с мысли.

— Ты, мыслитель, давай меняй, а то я тебе такой заголовок в одно слово придумаю, что народ обхохочется.

— Вот я тебе сейчас материал делаю с одним словом. Индульгенция называется. Доволен? А пока не мешай! Дай спокойно статью дописать.

— Потом допишешь. Заголовок мне давай.

— Вот кровопийца! Вот клоп на мою голову! — Сергей откинулся на спинку стула. — Ну чего тебе? Какой материал?

— Не простит весна промедление.

— И чем он тебе не нравится? Обычный дежурный заголовок, каких тысячи в любой районной газете.

— Мне не хочется, чтобы он был тысяча первым. И в две строки не лезет.

— Сделай в три, только не отрывай меня от работы. Ты же знаешь, как мне потом тяжело снова входить в тему.

— Если в три, тогда надо текст сокращать.

— Так сокращай, что ты ко мне-то пристал.

— Твой текст, потому и пристал.

— Это что я такой бездарный заголовок придумал?!

— Не ты, это Кузя такой поставил.

— Убью! — выдохнул Сергей. — Это из «Рассвета», что ли?

— Из «Рассвета».

— Тогда сделай «Далеко «Рассвету» до рассвета» и отстань, дай статью дописать.

Сергей опять склонился над недописанным текстом, долго грыз ручку, потом отложил её в сторону.

— Ну что за народ, а? Сбили с мысли, теперь вся работа насмарку! У-y, кровопийца! Пошли, что ли, по полстакашка?

— Пять минут погоди, полосу доверстаю, потом можно и полстакашка, и перекурить. Через час Кузя с народного контроля придёт, гундосить станет, что ему на второй полосе места не оставил. Ладно, как там у Высоцкого? И всё же, брат, трудна у нас дорога! Эх, бедолага! Пошли, Серёга! Мужики, а вы как? Не присоединитесь?

Вася, не отрывая взгляд от машинки, молча отмахнулся и снова начал тереть ладонью лоб, Вадим только отрицательно помотал головой.

— Ладно, нам больше, и пусть вам будет хуже.

Ребята ушли, а Вадим в который уже раз мыслями вернулся к сделанной утром надписи на снегу. Интересно, Люся увидела или прошла мимо, не заметив? А что? Вполне могла в это время смотреть в другую сторону. А если увидела, догадалась, кто это сделал? Наверняка догадалась! Хотя откуда ему знать, может, тут у неё не меньше десятка воздыхателей, просто они не вьются рядом, не докучают ей своими приставаниями. Но здешние парни — это одно, Вадима больше беспокоило совсем другое: насколько искренне он написал эти слова. Действительно ли он полюбил эту чудесную скромную и явно влюблённую в него девушку, или просто хотел сделать ей приятное? Сколько у него было таких симпатий! Иногда даже казалось, что влюблён. А в десятом классе влюбился и думал, что это чувство не просто до конца жизни и что больше никогда и никто другой не сможет завладеть его мыслями, его сердцем. Он тогда просто сходил с ума! А через пару месяцев, когда осмотрели все залы Эрмитажа и Русского музея, исходили с девушкой весь Васильевский остров вдоль и поперёк, когда после многодневных поисков на Смоленском кладбище затерянной много лет назад могилы пушкинской няни Арины Родионовны, Вадим вдруг начал понимать, что его влюблённость куда-то улетучивается. После летних каникул, когда его пассия почти на месяц уезжала на Чёрное море, они встретились не более чем просто хорошими знакомыми. У неё вскоре появился парень — студент мехмата, он же очаровался дочерью маминой подруги, девушкой, тоже чуть старше его, с которой познакомились в Мариинском театре, куда пришли на открытие сезона вместе с родителями.

Та влюблённость была, наверное, самой сильной из его опыта обольщения дам и завоевания женских сердец. Он очаровывался легко, но так же быстро охладевал, сохраняя с девушками просто приятельские отношения. Здесь, кажется, было что-то другое. И это другое родилось из-за скромности и наивности чистой девушки, не испорченной навязчивым вниманием многочисленных поклонников.

Люся пришла вечером учиться играть на гитаре. Обычно весёлая, на этот раз она была какой-то задумчивой.

— Ты, девка, не заболела ли? — встревоженно спросила Степанида Михеевна. — Ежели заболела, дак иди домой, нечего тут заразу всякую разносить. Печку-то топили сёдни, али только лежанку?

— Бабушка, зачем печку, не морозы ведь, и так дома теплынь.

— Тогда иди хочее домой, лежанку протопи да прогрейся, чтобы хворь-то выгнать. Малина-то дома есть? А то возьми вон сушёной. Погоди, я тебе отсыплю-то.

— Бабулечка, да какая лежанка? Какая малина? Здоровая я, что ты выдумываешь?

— А ничо и не выдумываю! — строго сказала Степанида Михеевна. — Нешто я слепая стала? Ничо не вижу? Совсем с лица спала! Глядеть страшно! Вон аж глаза провалились. Здоровая она! У здоровых-то глаза не проваливаются.

— Ой, да что ты выдумываешь-то, бабулечка! На месте у меня глаза. Правда, Вадим? Ну, скажи, на месте у меня глаза?

— На месте, только какие-то странные, — ответил Вадим, погружённый в свои мысли. — Может, и вправду заболела?

— Ну что вы все — заболела, заболела. Здоровая я! Доставай гитару, я учиться пришла.

— Пойду я к Марье схожу. Не выношу я это ваше треньканье. Ладно бы толк какой был! Вон, когда Вадим сам-то играет, дак эть любо послушать, а у тибя только и слышно трень да трень. Пошли, Барсик, а то и тибе Люська слух испортит, мышей ловить перестанешь.

— Неправда, Степанида Михеевна, у Люси уже хорошо получается. Она девушка способная. Вот ещё немного, и Вы заслушаетесь её песнями под гитару. В Доме культуры на бис выступать будет.

— Да в Доме-то культуры она и так выступает. Так поёт, что заслушаисси.

— А Вы, Степанида Михеевна, послушайте, какую мы с ней песню разучили. Мы уже исполняли, когда редакцией концерт ставили.

Вадим взял гитару, сел на стул, сделал несколько переборов и запел «Эти глаза напротив».

Уже взявшись было за дверную ручку, Степанида Михеевна остановилась, потом села на табуретку у самой двери и почти не моргая дослушала песню до конца, с умилением глядя на любимую внучку, когда она подхватывала предназначенные ей слова.

— Молодцы! — искренне похвалила Степанида Михеевна. — Ладно, пойду я, а вы тут без меня не хулиганьте! Мотри у миня! — погрозила внучке пальцем на прощание.

— Красивая бы пара, да не пара, — пожалела Степанида Михеевна, выйдя на улицу и услышав, как нескладно звучат струны уже попавшей в руки внучки гитары. — Задурил девке голову. Она-то вон аж светится вся, как в дом заходит да его видит. Хочее бы уж свою практику заканчивал да в город уежжал. Принесла нелёгкая на мою голову! До беды бы не дошло. Может сказать, что Марьи дома нету да вернуться? Тольки ить ежели задумают что, дак не углядишь. И у сосны состыковаться могут. Ой, беда-беда! Вот уж правду говорят, что малые детки — малые и бедки, а вырастут детки — велики и бедки. Не обрюхатил бы Люську-то. Ить сама ишо ребёнок. Нет, зря одних оставила, сама и потакаю, до греха довожу. Пойду-ка лучше домой. И верно, скажу, Марья ушла куда-то.

Люся попробовала играть, но то и дело сбивалась. Было очевидно, что голова её занята другим. Наконец, когда она сбилась в очередной раз, глядя в пол, почти шёпотом сказала:

— Я тоже…

— Что тоже, — не сразу понял Вадим.

— Ну, то, что ты там на снегу написал. Я тоже…

— А с чего ты взяла, что это я написал? Может, это вороны набродили.

— Ага, вороны, — согласилась Люся. — И такие у нас вороны грамотные пошли, что даже восклицательный знак ставить умеют.

Она, наконец, осмелилась повернуть голову и посмотреть на Вадима.

— Так они же рядом с редакцией живут!

Вадим рассмеялся, обнял девушку и потянулся к ней для поцелуя. Едва их губы несмело встретились, как на крыльце послышались какие-то стуки, потом кряхтенье Степаниды Михеевны, снова какое-то бряканье, и лишь минут через пять отворилась дверь, впуская хозяйку домой.

— Марья куда-то подевалась, — объяснила она. — Поди, к Евдокии пошла. Думала тоже к ей сходить, да видно ступила неловко, что-то от колена аж в поясницу отдаёт. Ладно, думаю, послушаю Люськино треньканье, не помру от ево, поди.

— Да мне, бабулечка, уже и домой пора.

— Не выкобенивайся, деушка, покажи, чему научилась. А то всё трень да трень.

— Люся, сыграй. Ты же умеешь.

Люся устроилась поудобнее, начала играть и запела: «Светит мне знакомая звезда…»

На протяжении довольно длинной песни она несколько раз сбилась, но как ни в чём не бывало продолжала играть и петь одну из любимых бабушкиных песен, которая часто звучала по радио. Степанида Михеевна зачарованно слушала, а когда Люся закончила, она долго молчала, а потом сказала:

— Надо же! А я думала из тибя толку-то не будет, думала, не из того места руки растут. А ить научилась… Молодец! И ты, Вадим, молодец, хорошему девку научил. Она типерь тибя долго помнить будет. Как запоёт, так и вспомнит.