— Моего дурака там нет? — раздался в телефонной трубке женский голос.

— Извините!..

— Серёжка, это ты што ли? Где там мой ахламон ошивается?

— Нет, это Вадим.

— А-а-а, практикант который? Слушай, практикант, позови-ка мне моего ахламона.

— Я так понимаю, что это чья-то шутка?

— Ты чо, совсем дурак што ли? Кузю вашего мне срочно!

— Николая Семёновича? Извините, но его нет. Он в райкоме и будет только к обеду.

На этом связь оборвалась. Вадим положил трубку на аппарат и с недоумением посмотрел на Сергея.

— Чо там?

— Моего дурака, говорит, дайте срочно…

— Так это же жена Кузи, — расхохотался Сергей. — Ой, баба-а! Уникальный экземпляр! Не дай Бог дело иметь. С какашками съест и рот полоскать не станет.

— Она что, высокий пост занимает?

— Очень! Выше некуда. Техничкой в лесхозе работает. Если бы не было статьи за тунеядство, она никуда работать не пошла бы. Сидела бы дома да на Кузю покрикивала. Баба дура дурой, а амбиций, как у королевы. Ой, не дай Бог, такие в начальники выбьются.

— А почему она не устроится куда-нибудь получше, чем техничкой?

— Да кто её куда возьмёт с тремя-то классами?

— Как с тремя?

— Вот так, с тремя. У неё что-то с головой явно не нормально, внешне — вполне, очень даже ничего, я бы даже сказал. Как там Андрей Миронов поёт? На лицо ужасные, добрые внутри? Вот, а у неё всё с точностью до наоборот — на лицо приятная, ужасная внутри. Вот когда таких жён узнаешь, вообще жениться никогда не захочешь.

— А его как же угораздило?

— А, старая история. Тут в районе её все знают. Он на третьем курсе пединститута учился, она в их общежитии техничкой была. Он после какой-то пирушки в пьяном виде её прижал, она не сопротивлялась, он её в койку затащил, а она утром и ставит ему ультиматум: «Или женись, или я заявлю, что изнасиловал». А его незадолго до этого кандидатом в члены партии приняли. Всё! Тюрьма! Конец жизни! Но попробовал схитрить. Отпросился на три дня домой съездить, мол, мать приболела, срочно навестить надо. Надеялся, что утрясётся. Вернулся, она к нему с тем же требованием: женись. Он одну ночь в общаге не появляется, вторую, а она, не будь дурой, и в партком. Так, мол, и так, соблазнил, обещал жениться, а как только забеременела, нос воротит.

Ну, Кузю, конечно, вызвали, стыдить начали, что не гоже молодому коммунисту так с девушками поступать. За такие аморальные проступки отвечать придётся по всей строгости. Это же пятно на всю партийную организацию института, не доглядели, приняли в свои ряды развратника и насильника. Из кандидатов исключать придётся, а следом и исключение из института автоматом.

Кузе даже думать не о чём было. Выбора-то нет! Куда податься, когда из института попрут? Да ещё по аморалке. Женился. Комсомольскую свадьбу сыграли, в общежитии комнату молодым отдельную выделили. Потом как-то секретарь парткома института Кузю по-дружески так спрашивает: когда, мол, на крестины позовёте? А Кузя глаза прячет, не получается, мол, пока. «Как не получается? — недоумевает парторг. — Да она же вот-вот родить должна! Она же беременная была, когда на тебя жаловалась!» Представляешь, для Кузи это вообще удар ниже пояса. Это уж потом узнал, что она до него вот так двоих или троих женить пыталась, но те ребята побойчее были, послали её куда подальше, и всё. А Кузя струхнул. Характер у него такой, всего и вся боится. А она его так в руки взяла, что и пикнуть против не смеет. После института его сюда в район в Ильинскую школу направили. Через три года директором стал. Мужиков в школе почти нет, а тут ещё и коммунист. Так директором и работал. Может, потом бы заврайоно стал, но тут решили газету возродить. Нас-то Василий Дмитриевич по всей области собирал. В секторе печати обкома листал подшивки, смотрел материалы, искал молодых и способных авторов. Чтобы не женатые ещё были, а то проблемы с квартирами надо решать. Здесь ему в общежитии леспромхоза три комнаты дали. Так мы и оказались в Липином Бору. Все же молодые, комсомольцы, а заместителем редактора должен быть коммунист, отдел партийной жизни возглавлять, на закрытые партийные собрания ходить, на бюро райкома, когда редактор в отпуске или в командировке. Вот Кузю и направили, у леспромхоза квартиру вытребовали. А у него с первых дней то одна проблема, то другая. Во-первых, хоть филфак закончил, журналистикой никогда не занимался, даже в стенгазету не писал. Во-вторых, животный страх, как бы чего не вышло. А ведь известно, именно с такими людьми всякие казусы чаще всего и происходят. Раз Василий Дмитриевич на совещание в Вологду уехал, он чуть выход газеты не сорвал. А это же скандал на всю область! Потом клише на вёрстке перепутали. Газету отпечатали, на первой полосе ТАССовский снимок — московский Кремль, а подпись — центральная усадьба подмосковного колхоза «Заветы Ильича». Народ посмеялся и забыл, а в райкоме ничего не забывают. Тем более, что ЛИТО замечание внесла, сектор печати на ушах стоял. Но и это не всё. Опять же, в ТАССовском материале был текст: партия ведёт советский народ к новым победам строителей коммунизма. Там так получилось, что слово победам с переносом вышло: по в одной строчке, а бедам в другой. Но в первой строке опечатка была. Строчку эту на линотипе заново отлили, и «по» не уместилось. А до конца абзаца текст перебирать почему-то не стали. Ну, не доглядели. И вышел номер с текстом: «партия ведёт советский народ к новым бедам строителей коммунизма». Этот номер весь район от первой до последней строчки прочитал. А то! Районная газета осмелилась правду написать, куда партия ведёт строителей коммунизма. Тут такой скандал был! Василия Дмитриевича чуть с работы не сняли. Спасло то, что в областной больнице в это время лежал. Но выговор влепили. За слабую идеологическую работу с кадровым резервом. Кузя чуть партбилета не лишился. И точно бы исключили, да где зама найдёшь? В других районках тоже с членами партии проблема. А в своём районе тем более замены нету. Это и спасло.

Строгача с занесением влепили. Тем более, что незадолго до этого жена на него жалобу в райком написала, что пьянствует, скандалы дома устраивает. Но тут Кузе просто повезло. Он с отчётно-выборного собрания с секретарём по идеологии, с Валентином Фёдоровичем, ты его заочно уже знаешь, вернулись где-то ближе к полуночи. Там после собрания посидели, выпили хорошо, но пока домой по морозу ехали, хмель немного выветриваться начал. Ну, Кузя и приглашает Валентина Фёдоровича к себе домой, что там бутылка водки есть, да заодно хоть посмотрит, как заместитель редактора живёт, а то ведь ни разу не был. Дима потом со слов райкомовского водителя пересказывал, как нетвёрдым шагом идут мужики к Кузе домой, как тот поднимается на крыльцо, у леспромхозовских домов из бруса крыльцо всего две ступеньки, как стучит в дверь. Рукой машет, чтобы секретарь тоже поднимался, но крыльцо там тесное, и одному-то места мало, когда дверь открывается, и тут дверь не просто открывается, а распахивается, вылетает жена Кузи наотмашь хлобысь ему затрещину. Кузя как щи пролил, с крыльца в сугроб мешком рухнул, а супруга на Валентина Фёдоровича прёт: «А это ещё что за пьянчужка? Ну-ка быстро уматывай отсюда, пока и тебе не попало!». Тот развернулся и бегом к машине. По дороге запнулся, упал, у калитки полушубком за крючок зацепился, клок вырвал, в машину запрыгнул и кричит водиле: «Гони быстрее! Ну, её эту сумасшедшую! А я-то, дурак, ещё в гости попёрся. Она бы нас обоих отметелила!» То, что райкомовский водила не врал, было очевидно. Кузя утром с фингалом на работу пришёл, а у идеолога на полушубке заплата аккуратная появилась. Только жена-то в жалобе всё иначе выставила, что муж ночью с собутыльником припёрся и её по дому гонять начал. Соседи, мол, свидетели того скандала. Видели, как он за ней гнался да поскользнулся, упал и обо что-то стукнулся.

Валентин Фёдорович хоть и не хотел в райкоме признаваться, что пьяные вернулись, и Кузю спасать не думал, но где нового зама искать. Пришлось рассказать Первому, как всё было на самом деле. Тот от души посмеялся и пообещал наказать коммуниста Кузовкина по всей строгости партийной ответственности. А ты тут удивляешься, почему Кузя так перед райкомовскими лебезит. Залебезишь! Кузя с тех пор, даже если райкомовская техничка позвонит, стоя с ней разговаривает.

— Да, весело тут у вас!

— Не то слово! Цирк! И звери домашние, которые дрессировке не даются, и клоунов сколько хочешь. Действительно, посмотришь на женатых и думаешь: «Да ну его на фиг! Сто лет холостяком жить буду. Сам себе стирать, яичницу по утрам готовить, но зато морда не побита, и жалобы на тебя писать некому. Думаешь, у нас тут только у Кузи проблемы с женой? На следующей неделе Алик вернётся. Тоже, брат, проблемы дома серьёзные.

— Тоже домашнего зверя приручить не может?

— Не домашнего, своего. Который в штанах. У Алика другие проблемы. Он с бабами своими разобраться не может. Вот почитаешь, как в арабских странах живут, несколько жён имеют, и никаких проблем, а тут с женой и любовницей разобраться — проблема. Разрешали бы многожёнство, и жили бы себе все вместе тихо-мирно. Детей бы общих растили, телевизор всей большой семьёй вместе смотрели, — со смехом начал фантазировать Сергей.

— Ты сам-то в это веришь? — тоже засмеялся Вадим.

— Конечно, не верю, что у нас это возможно. Но ведь живут же как-то там. И по две жены имеют, и по четыре. И всем хорошо, и все счастливы. Особенно муж.

— Ну, я понимаю, если у нас в Ленинграде такая семья коммунальную квартиру занимать станет. У каждой жены своя комната, одну можно общей сделать, одну — детской. Жёны все на кухне толкутся. Обеды готовят.

— Зачем всем на кухне толкаться. У каждой должны быть свои обязанности. Одна с детьми занимается. Вторая — по хозяйству, третья — на кухне. У кого что лучше получается. Или меняться по графику дежурства можно.

— А четвёртая?

— Что четвёртая? — не понял Сергей.

— Сам же говорил, что четыре жены, а четвёртой ты роль не определил.

— А четвёртая мужа пусть ублажает.

— А жить на что?

— Ну, он должен хорошо зарабатывать, чтобы всю семью обеспечивать.

— Например, рубщиком мяса в магазине работать? Или продавцом в мебельном магазине?

— Не знаю, а почему именно магазины?

— У нас в Ленинграде это самые престижные профессии. Но туда так просто не устроишься. Только по большому блату.

— Ну вот, а у нас тут и рубщиков мяса в магазинах нету, и мяса как такового тоже. А мебель вся давно по заявкам расписана на годы вперёд.

— Тогда у вас тут многожёнство не пройдёт. Я представляю, как водитель лесовоза после двенадцати часов работы домой приходит, а его там четыре жены окружают, куча детишек. Жёны друг на друга жалуются, дети просят сказку на ночь почитать, а тут ещё дров наколоть надо.

— Дрова обычно на всю зиму сразу заготавливают, — уточнил Сергей.

— Спасибо, не знал. Хотя мог бы и догадаться — везде возле домов большие поленницы видел. Но всё равно, и дома у нас меньше, чем в арабских странах.

— Там, наверное, тоже не все во дворцах живут? — усомнился Сергей.

— Наверняка! Но не думаю, что там какой-то нищий может иметь несколько жён.

— Не знаю, не бывал. Кстати, а ты за границей бывал?

— Пока нет. Отец у меня несколько раз на разные форумы ездил, но там много ли успеешь увидеть? Едут к самому началу конференции, после неё тоже тут же обратно. Наши делают всё так, чтобы лишку на их загнивающий Запад не пялились. Вдруг понравится, захотят остаться. А так приехал, с докладом выступил, других немного послушал и обратно. И в делегации обязательно кто-то незнакомый, будто бы учёный там или аспирант, которого другие не знают. Явно из органов присматривать приставлен. Но это уже из другой оперы. Давай про женский вопрос. К примеру, ты занимаешь комнату в коммуналке…

— В общаге, — перебил Сергей.

— Пусть будет в общаге, — согласился Вадим, поскольку этот вариант больше соответствовал здешней действительности. — Ты живёшь в общаге, куда ты вторую и третью жену разместишь? Про четвёртую я уж не говорю.

— Наверное, из-за нехватки жилплощади у нас многожёнство и не разрешают. А то ведь, как говорил классик, жилищный вопрос испортить может.

И собеседники рассмеялись.

— Ну, а Алик у нас вообще у тёщи в доме живёт. Думаю, если бы даже закон разрешил многожёнство, тёща бы активно противиться стала.

— Даже не сомневаюсь, — согласился Вадим.

— Вот Алик и не заводит вторую жену. Так мается. Разрывается между Надей и Лизой. Говорит, обеих любит, ни от одной отказаться не может. И они в этой ситуации обе страдают. Лиза в прошлом году сюда на практику приезжала, Алик на неё глаз и положил. Он парень видный, весёлый, заводной, анекдотами сыплет, на гитаре играет опять же, как ты. Нет, не как ты, хуже, но играет, песни поёт. На всех наших вечеринках в центре внимания. Вот Лиза тоже на него и запала. И возник этот самый любовный треугольник, который похуже Бермудского. Тот хоть стороной миновать можно, а тут — никак. Целый день вместе. То материал в набор несёт, то несколько строк сокращать, то будто бы что-то уточнить. В газетный день, а их три в неделю, вечерами остаются. Там, правда, ещё Надежда-верстальщица и Виктор-печатник. Но часам к семи обычно номер уже подписан, Надежда и Василий Дмитриевич домой уходят, Виктор тираж печатает, а они милуются. Надя как-то после концерта сюда завернула, чтобы с Аликом вместе домой идти, кабинет заперт, она к Виктору, тот говорит, не знаю, некогда за кем-то смотреть. Чтобы браку не наделать, моргнуть некогда. Надя видит, возле линотипа сапоги женские стоят, пальтишко Лизкино висит, а самой нету. Ну, ясно дело, наверху, закрылись. Достучалась, долго о чём-то разговаривали. Но Виктор говорил, никакого скандала не было, всё тихо-мирно. Только Алик на какое-то время присмирел, материалы через Надежду в набор отдавал, а тут праздник в редакции отмечали, и снова всё началось. Похоже, у Лизы тоже к нему любовь. Молодая ещё, может, первая любовь в жизни. Она ведь после окончания могла в любое другое место поехать на работу, говорят, её даже в областную типографию приглашали, но она сюда попросилась. Мол, сестра тут живёт, с жильём проблем не будет. А сестра у неё бой-баба! Разведёнка, после своего раздолбая всех мужиков ненавидит. Она однажды по осени в парке Алика так отметелила, что тот неделю охал да больные бока наглаживал. Ты это, с ней, с Лизой-то, поосторожнее, не приставай, хотя девчонка очень красивая. Сам бы с удовольствием роман закрутил, да вот… Ну, и не совсем в моём вкусе: мне больше блондинки нравятся. Ох, сейчас у меня блондинка шикарная! Даже подумываю, не жениться ли.

— Ты же только что говорил, что принципиально против женитьбы.

— Так ведь всё равно рано или поздно принципам своим изменять придётся. Ладно, заболтался я тут с тобой, в горле пересохло, да и полоса ещё не свёрстана. Пошли в лабораторию, махнём по полстакашка партейного, как говорит наш незабвенный идеолог Валентин Фёдорович.

— Спасибо, Серёжа! Ты же знаешь…

— Знаю, но предложить обязан. А то ещё обидишься.

— Не обижусь.

— Ну, не хочешь, как хочешь. Пойду намахну, а то скоро Кузя вернётся, принюхиваться будет.

— Думаешь, к тому времени выветрится?

— Нет, конечно. Я к тому времени накурю, чтобы вином не пахло.

И снова оба рассмеялись.

Когда Сергей через пять минут вернулся из фотолаборатории, распространяя аромат дешёвого портвейна, Вадим сказал:

— Серёж, я тут вот что подумал. Может, Николай Семёнович просто очень тонкая натура, как большинство поэтов? Сколько в истории литературы было таких в бытовом плане неустроенных, не умеющих ладить в социуме? Ведь Николай Семёнович тоже поэт.

— Я тебя умоляю! — почему-то вспылил Сергей. — Тоже мне поэт! Ты хоть две его строчки читал?

— Не читал, но он же сам постоянно это подчёркивает и жалуется, что никак книжку протолкнуть не может — всё вологодские захватили, — сознался Вадим.

— Ну, так я тебе сейчас почитаю. Вот он в папку на литстраницу свои вирши положил. Слушай. Называется «Пастух».

Читать дальше или хватит? Вот ещё одно. Называется «Комбайнёр Вася».

— Ты что, серьёзно? — встал из-за стола Вадим.

— Нет, шутки шучу. Дмитрич эти его так называемые стихи не печатает, так он, как только шеф в Вологду уедет, тут же в полосу и ставит. Своя рука владыка. И везде говорит, что его поэтический талант зажимают. Но он Дмитрича не только за это не любит, а ещё потому, что это совершенно другой формации человек. Ты же слышал, как он с райкомовскими разговаривает? С чувством собственного достоинства! А Кузя лебезит, хотя понимает, что, даже если подсидит Дмитрича, ему редактором всё равно не бывать. Но вот же неймётся, гадит потихоньку. Злится на себя бесхарактерного, на жену-держиморду, а вымещает злобу на других. Он бы всех нас тут сожрал с косточками, только Дмитрич не позволяет. К тому же мы все не комсомольцы и беспартийные. В райкоме бы хотели, чтобы у нас в редакции своя первичка была, но для этого надо иметь минимум трёх коммунистов. Меня принимать нельзя, я предпочтение отдаю не партии, а партейному. Васю никак уговорить не могут: утверждает, что ещё морально не дорос. Алик, наоборот, по моральным соображениям не подходит. Ему надо будет выбирать между Лизой и партбилетом. Но с Лизой уже любовь крепкая, а партбилет за неимением оного ещё полюбить не сумел. У Виктора, который печатник, — судимость. Дима, Надежда и Гавриловна даже разговоров не допускают. Остаётся только техничка Евдокия Ивановна. Ну, может, кого-то партийного найдут на вакансии, тогда Кузя воспрянет. Однозначно его секретарём первички изберут. Не новичка же, которого ещё не знают. Тем более, что какой же редактор просто так отпустит сильного журналиста? Только если человек на чём-то погорел и другое место ищет или развёлся. Опять же женский вопрос. Ну, чего ни коснись, всё в женский вопрос упирается.

И Сергей снова засмеялся.

— Ладно, помолчим минут пятнадцать, а то женский вопрос лично меня коснётся. Надежда, которой до сих пор полосы на вёрстку не сдал, точно мне оторвёт что-нибудь очень нужное.