Странно как-то получается. Или это времена были такими, или мы — какими-то неправильными. И хотелось бы похвастаться, приврать, но тебе расскажу правду. Ты же помнишь, что почти сразу после приезда в гарнизон я родила Машеньку. Все было хорошо до поры до времени. Мы тогда с тобой еще все общались.

Потом, спустя буквально несколько лет, Саша под действием родителей, живших в этом же городе, стал отдаляться не только от меня, но и от дочки. Терпела ради ребенка, но, когда поняла, что и она ему не нужна, впала в ступор. Как менять свою жизнь в такое тяжелое время? Срываться с работы, возвращаться домой, уже в другую страну? Одной — с малышкой на руках? Где жить? Тотальная же безработица была. Денег нигде не платили. Но однажды мое терпение ударилось о дно.

Знаешь, что он сделал? Маша заболела, температура держалась за тридцать девять. Дочка лежала несколько суток. В это время мы уже не жили с ним. Сашка пропадал у родителей. А в части, где я тоже служила прапорщиком, «добрые» люди рассказали, как он проводит время.

Когда Сашка окончательно решил уйти из дома, то забрал из квартиры практически все. Даже подушку вырвал из-под головы больного ребенка. Вот это и стало последней каплей для моего терпения. В одну секунду я приняла решение вернуться в Минск и подала документы на развод. Полгода решала вопросы развода, увольнения со службы и переезда. Помогли мама с сестрой. В Минске они занимались моими проблемами с продажей бабушкиной квартиры и покупкой новой — для меня с Машей.

Когда мы вернулись, Лера с Павлом тоже помогали с обустройством. Так что я никак не могла поверить в то, что подружка может сделать что-то подлое. В Минске я устроилась работать в военкомат. С Лерой и Павлом мы встречались часто, особенно по семейным праздникам. В семье еще не было своих детей, и они с радостью возились с Машкой.

Я уже тогда понимала, что у них не все гладко. Ты же знаешь, Лерка всегда привлекала внимание мужчин: и обаянием, и умением сказать нужное слово к месту, и некоторой свободой в поведении. Она манила к себе — и хорошо знала об этом.

В начале двухтысячных дядя Коля, ее отец, построил им отдельную квартиру в Сухарево. И семья стала жить отдельно. Лера могла гулять хоть всю ночь, непонятно где и с кем, а иногда хамила буквально ни с того ни с сего. Павел же вообще пропадал неделями. Периодически Лерка делилась со мной их семейными секретами. И не то чтобы жаловалась — просто рассказывала как о чем-то обыденном. У них это называлось свободными отношениями.

Так продолжалось, пока в конце девяностых Лера не забеременела. С появлением сына они оба как будто остепенились. Павел души не чаял в ребенке — что называется, дождался. И года два на них можно было просто любоваться и любоваться. Я искренне радовалась за друзей. Но потом словно плотину прорвало — и понеслось…

Маленького Ромку часто забирали бабушка с дедушкой, а родители «отдыхали». Это была уже не Лера, вернее — не наша с тобой Лера, с которой мы могли поделиться самым сокровенным и получить поддержку. Порой она вела себя как настоящая стерва: жестко, непредсказуемо.

Кстати, она до родов работала в банковской кассе и меня агитировала перейти к ней. Ее отделение располагалось в Колядичах — ехать долго, неудобно, зато зарплата выше и вообще условия работы комфортнее. И я решила согласиться. Вот так мы с ней стали еще и коллегами.

В канун третьего дня рождения их сына я, как обычно, получила декретные деньги подруги и вечером поехала передать их. Дверь открыл Павел.

— Привет. А Лера где? — удивилась я, что той нигде не было видно, а ребенок сидел один с игрушками на полу.

Павел ухмыльнулся:

— Не знаю, Женя, где она подевалась. Она еще днем куда-то улетела. А я вот кормлю сына, играю с ним.

— Может, случилось что-нибудь? Ты тете Вале с дядей Колей звонил?

— Откуда? Телефона же нет. Я с больным ребенком, выйти в автомат не могу. Вот и сижу, жду, — с серьезным видом сообщил Павел.

— Блин… Но надо все-таки обязательно позвонить на Притыцкого. Вдруг она у них задержалась.

— Да вроде не собиралась, — понуро и как-то безысходно произнес Павел.

— Ладно, я пошла тогда, а ты Ромку на полу не держи: простудится еще больше, — посоветовала я, стоя уже на лестничной площадке, и попрощалась.

Я была в полном недоумении, куда могла деваться Лера, и поспешила к телефонному автомату. У родителей ее действительно не оказалось, и я забеспокоилась еще сильнее. Но что делать? В конце концов, меня дома ждала собственная дочь. Спустя время выяснилось: Лера объявилась дома уже за полночь — не в самом трезвом состоянии, зато в прекрасном настроении. Хоть Павел и привык к выкрутасам жены за столько лет семейной жизни, но, думаю, что без скандала там точно не обошлось.

За время декрета Леры в банке многое изменилось. Сменился благоволивший к ней начальник, и место руководителя заняла строгая и продвинутая молодая женщина. Она поставила рабочий процесс на компьютерные рельсы, и Лерке пришлось в спешном порядке осваивать и сам компьютер, и заковыристые банковские программы. Конечно, ей это не нравилось. Больше всего раздражало то, что остальные сотрудники легко справляются с новыми технологиями, а ей, как школьнице, приходится учиться, а что-то вообще выполнять с чужой помощью. Леру, додекретную «звезду», такое положение дел сильно унижало.

К тому же за три года в коллективе появились молоденькие и хорошенькие девочки — явные конкурентки относительно мужской половины. Лера психовала и плохо скрывала свое раздражение. Однако уволиться не могла. Ты же знаешь, что в начале двухтысячных годов рынок труда оставлял желать лучшего: платили мало, да и принимали на работу женщин после тридцати пяти лет весьма неохотно — особенно тех, кто плохо справлялся с компьютерами. Периодически ее злость и раздражение выливались на всех. И я не была исключением, но старалась не реагировать, ведь она — моя подруга детства. Хотелось думать, что это с ней только под злую руку происходит.

Как-то в конце месяца навалилось много работы: статистика, отчеты и прочее. Рабочий день в банке подходил уже к концу, но мне еще предстояло закончить срочный отчет. У меня сильно разболелась голова, и я обратилась к одной из сотрудниц за таблеткой. Та в силу возраста уже имела некоторый опыт в таких делах. Взглянув на меня, она спросила:

— Евгения, а у вас давление не повышается, случайно? Что-то вы покраснели сильно. Давайте измерим.

Тонометр показал «электрическую розетку» — 220. На шум и переполох из своего кабинета вышла начальница и, оценив обстановку, поняла, что отчет останется незаконченным. Такого она не могла допустить:

— Валерия Николаевна, вам придется сегодня задержаться и закончить работу Евгении Васильевны.

— Я не могу! — аж вскрикнула Лерка. — Я не планировала сегодня задерживаться!

— Придется. У нас безвыходная ситуация, — безапелляционно парировала руководительница.

Лера аж посинела от злости и пошла к телефону, а на обратном пути бросила на меня испепеляющий взгляд:

— Вечно ты подводишь. Лечиться надо, если больная, а не на работу ходить и людей подставлять!

Это были слова «поддержки» от моей лучшей и самой близкой подруги — можно сказать, родственницы, крестной моей дочери.

Приехавшая скорая купировала приступ «горячим уколом», но все-таки забрала меня в больницу. Ситуация переросла в наш первый и долгий перерыв в общении. Я перевелась в другое отделение банка, расположенное в черте города, и уже не хотела видеться с Лерой.

Но однажды моя сестра, жившая с родителями в нашем общем доме, стала свидетельницей странного эпизода. Был поздний вечер, Люба шла после второй смены и возле Леркиного подъезда встала как вкопанная. Очень знакомый голос кричал и матерился. Не обращая ни на кого внимания, дядя Коля тянул за волосы из открывшейся двери пьяную Леру. Та орала матом на весь двор, проклиная всех и вся. От шока Люба остолбенела, а дядя Коля, протащив мимо свою нерадивую дочь, силой затолкал ее в стоявшую рядом машину. Куча зевак в окнах никого не смутила. Скорее всего, картина была уже привычной. Люба еще несколько минут приходила в себя от увиденного. Даже спустя время она с большим трудом смогла рассказать мне об этом, все еще с трудом веря тому, что видела своими глазами. Мне было очень жалко и саму Валерию, и Павла, и тем более — их подрастающего Ромку.

Вот так мы с Лерой и прекратили общаться. Нам стало не по пути. Однако спустя несколько лет, когда умер дядя Коля, мне позвонил Сережа, ее брат, и позвал на похороны. Я не смогла не проститься с хорошим человеком, которого знала самого детства и который сделал для меня много добра. Да что я тебе говорю? Сама знаешь: когда-то мы все были как одна семья.

В тот день я долго готовилась к встрече, настраивалась. И все прошло нормально. Только уже после поминок, когда все практически разошлись, Лера, принявшая лишнего, увидела у меня новую модель мобильника. Она вскипела от злости и выдвинула в адрес своего мужа претензию, что вот у нее-то такого до сих пор нет. Потом стала цепляться уже ко мне напрямую и повышать голос. Павел пытался ее успокоить, но все было бесполезно. Я решила, что пора уходить, и начала собираться, как вдруг ее убитая горем мать попросила меня остаться — как близкого семье человека. Заплаканная тетя Валя отослала к соседям крутившегося возле нас Ромку и, подойдя к нам вплотную, присела на диванчик. Громко вздохнув, будто выдохнув накопившееся за долгие годы, она тихо заговорила, глядя Лере в глаза:

— Я долго терпела твои выходки, дочка. Ради него, — почти прошептала она, имея в виду покойного дядю Колю. — Понимаю, что не время, но отца уже нет, теперь пусть смотрит на тебя с небес. А я терпеть больше не хочу и расскажу все.

— Это о чем же? — с ухмылкой и даже с некоторой издевкой в голосе огрызнулась Лера.

— Как ты появилась у нас, — спокойно ответила Валентина Петровна.

В комнате повисла тягучая тишина. Казалось, что одновременно онемели все.

— Хочешь рассказать, как ты меня рожала? Интересненько, — попыталась съязвить подруга.

— А я тебя не рожала, — почти прошептала тетя Валя.

Лера вмиг протрезвела и уставилась на мать так же, как и все, кто сидел в комнате.

— Видимо, гены никак и ничем поправить действительно невозможно. Яблочки от яблоньки далеко не падают, — тетя Валя замолчала на секунду, а потом продолжила рассказ дальше: — Хоть ты и росла в нашей семье, обогретая, одетая, накормленная, в любви и заботе, никогда не знала отказа и голода, но вот что теперь выдаешь… Ты стала полной копией своей матери.

— Мама, что ты несешь?! — закричала Лера.

Мы, оглушенные, совершенно не понимали, что происходит.

— Коля принес тебя к нам, когда тебе было три месяца от роду: хорошенькую, маленькую и очень на него похожую. И я приняла тебя как родную, — продолжила тетя Валя.

Лера попыталась что-то возразить, но натерпевшаяся женщина не слушала ее:

— Потом отец оформил документы, а я удочерила тебя — и ты стала моей дочкой. Таким же моим ребенком, как твой брат Сережа. Вы оба — мои дети. И были, и есть. Но то, как ты живешь сейчас и что делаешь с нами всеми…

Лера сидела белая как полотно. Все ждали объяснений.

— То есть вы мне не родные? — прошептала она, а Валентина Петровна продолжила:

— Ее звали Рита. Она была моложе нас, родом из деревни где-то под Ивано-Франковском. Приехала в Минск по вербовке. Тогда, в начале шестидесятых, в столицу приезжала молодежь и из деревень, и из других республик СССР — работать на стройки, на заводы. Это называлось «приехать по вербовке». И она так. Красивая, молодая — мужики цеплялись, как рыба на крючок. Ей и двадцати-то лет не было еще, — вздохнула тетя Валя.

Было видно, как тяжело даются ей эти воспоминания о том, о чем они с дядей Колей молчали столько лет! Никто из нас не проронил ни слова, одна только Лера периодически порывалась сказать что-то, но сама же себя и останавливала.

— Работали они вместе, вот и Коля тоже не устоял перед Ритой — случился роман. Когда она забеременела, даже уйти хотел к ней, но вовремя одумался, да и профком с партией помогли — тогда с этим было строго, — рассказывала Валентина Петровна. — Я же болела сильно. После первых родов у меня удалили одну почку, дали инвалидность, я чуть в себя пришла, плохо выглядела, не работала уже. А что мужику надо? Вы сами взрослые и уже все знаете и понимаете. Рожать мне больше не разрешали. Жили мы тогда в коммуналке. Коле пришлось выбирать между ней с тобою и мной с Сережкой. Он мучился, но все-таки остался с нами. А потом завел разговор о том, чтобы забрать к нам свое дите, родившееся на стороне. Для твоей мамаши ты была обузой — она и не собиралась останавливаться, продолжая свою разгульную жизнь. Через три месяца после родов пришла пора выходить на работу: тогда декретов таких, как сейчас, не было — три месяца и все. Ей оказалось не с кем оставлять тебя, Лера, и она под нажимом Коли сдалась, отдала тебя нам. Много сил батька приложил, чтобы оформить все официально: ее отказ, твое удочерение… Все получилось только благодаря одному родственнику, который занимал тогда высокий партийный пост. Он стал единственным, кто знал наш секрет.

Спустя два года мы переехали сюда, получив эту квартиру. Родственникам тоже сказали, что это я тебя родила: в Минске, ты знаешь, у нас никого из близких тогда не было, наши все жили далеко. Коля перешел на другую работу. Вот поэтому ни новые соседи, ни родственники даже не догадывались, да и не узнали бы никогда, что ты мне не родная… Если бы ты, Лера, не стала со временем такой же, как твоя мать-распутница.

Стояла глухая тишина. Огорошенные услышанным, мы не могли проронить ни слова. Молчание прервала Лера. Она тихо встала и, позвав с собой Павла, почти шепотом выдавила:

— Спасибо, что все рассказала, — потом, вытирая льющиеся слезы, уже чуть громче произнесла с нажимом на слове «мама»: — Больше тридцати лет, мама… Почти сорок… А я-то думаю…

Лера перевела дух и, собравшись с силами, поинтересовалась:

— Где она сейчас, ты знаешь? Что с ней?

— Не знаю и знать не хочу, — с обидой в голосе ответила пожилая женщина, явно рассчитывавшая услышать вовсе не эти слова в ответ на такое нелегкое признание.

Павел с Лерой, забрав Ромку от соседей, ушли, а тетя Валя не стала их останавливать. Я тоже ушла и всю дорогу обдумывала услышанное. Мы все росли вместе, знали семьи друг друга со времен нашего детского садика. И никто ни о чем даже не подозревал…

* * *

— Просто шок, — только и смогла произнести я в ответ на рассказ Жени. Повисло молчание — и получилась будто бы минута молчания: о былой дружбе трех подружек детства и о бывшей общей заклятой подруге, которая когда-то казалась нам ближе родных. Вот так жизнь расставила все по своим местам.

Мы расстались с Женей в хорошем настроении. Для меня было большим облегчением услышать от нее слова понимания. А главное, что теперь и я, и она знали правду — правду многолетней давности.

Всю дорогу домой я прокручивала услышанное, переосмысливала рассказанное и еще думала, будем ли мы теперь общаться с Женей, как когда-то в юности. Ответ лежал на поверхности — нет. Слишком много прошло времени. У каждой из нас свой непростой жизненный опыт, и у каждой — давно свой собственный круг общения. Мы перешли из категории «близкие подруги детства» в иную — «хорошие знакомые, одноклассницы».

Впоследствии мы иногда по-приятельски созванивались и даже встречались, чтобы поболтать и выпить чашку-другую кофе. И я всегда была рада видеть Женьку. Нет, уже не Женьку: уже — Евгению Васильевну.