Конец мая — моя любимая пора года. Желтые головки одуванчиков, будто капельки солнца, рассыпанные по ярко-зеленым клумбам, украшали городские пейзажи, дополняя своей красотой только-только готовящиеся распуститься ароматные гроздья сирени. Мать-природа скрашивала как могла поселившийся в моей душе мрак… За это время я сильно похудела и почти превратилась в робота. Казалось, что сил больше нет ни на кого и ни на что. Однако наступало утро, и я, как заведенная, отводила сына в садик и машинально тянулась на работу.

Полученные по почте извещения на развод я положила на видное место, но они так и пролежали нетронутыми и, скорее всего, не прочитанными Димой. Его почти никогда не было дома, мы не общались.

В тот день на работе, как всегда, весь отдел в обеденный перерыв собрался вокруг стола, чтобы отведать очередной странный блин, который испекла и назвала почему-то пирогом наша заведующая отделом. Все весело щебетали, расхваливая на разные лады это чудо кулинарии и соблюдая своеобразный ритуал — поддерживая снисходительное отношение руководительницы к своим подчиненным. Девчонки втихаря похихикивали, но никто не отказывался от угощения: жевали, запивая чайком и нагло льстя начальнице. Все активно нарезали бутерброды и травили анекдоты, когда раздался звонок кабинетного телефона. Одна из сотрудниц сняла трубку и позвала меня.

В комнате стоял многоголосый хохот, поэтому я не сразу расслышала доносившийся издалека рассерженный голос моей сестры, которая осталась за няньку с приболевшим Матвеем. Все еще смеясь от души над какой-то шуткой коллеги, я никак не могла понять, что случилось.

— Ты меня слышишь или нет?! — орала Галка. — Они закрылись в комнате и даже Матвея не впускают! Малой ревет и просится в свою комнату, а я ничего не могу сделать! Приезжай немедленно, а то мама вышвырнет твоего мужа из квартиры вместе с этой тварью! Ты представляешь, что будет, если папа это увидит?! Он же поубивает всех!

До меня потихоньку стал доходить смысл сказанного сестрой.

— Лера с Димой в комнате? — все еще не веря в реальность происходившего, я постаралась переспросить как можно тише, чтобы никто из сотрудниц, стоявших буквально рядышком, не смог подслушать разговор.

— Я тебе десять минут кричу об этом! — Галка снова выругалась. — Эта мадам не хочет уходить ни в какую! Мама, когда пришла на обед, сразу стала просить ее уйти. Но та несла какую-то ахинею, мол, Дима ей деньги должен. И пока долг не отдаст, она никуда не уйдет. Приезжай и разбирайся с Леркой и со своим мужем сама! Тут у всех уже мозги кипят, а что делать — непонятно!

Я положила трубку и пулей выскочила в туалет. Сдерживать слезы уже не было сил. Вслед за мной в туалетную комнату ворвалась Лада. По тому, как изменилось мое лицо во время телефонного разговора, она поняла, что произошло что-то страшное, — и поспешила на помощь.

Лада работала в соседнем отделе, но на обед мы всегда ходили вместе и уже успели так сблизиться, что вполне могли доверять друг другу. Худенькая, красивая, на вид такая беззащитная, совсем еще молодая женщина уже успела нахлебаться житейских бед. Она растила сына одна, похоронив красавца мужа — офицера, погибшего в Афганистане, откуда он был родом. Они познакомились, когда парень учился в нашем военном училище, и поженились. Потом уехали в Кабул. А спустя год Лада потеряла мужа и вынужденно бежала под обстрелами из разрушенной страны к родителям в Минск — с маленьким ребенком на руках.

— Что?! Что случилось? — бросилась ко мне перепуганная Лада.

Взглянув в ее глаза, я поняла, что больше молчать не могу и надо выговориться, рассказать все, что происходит. Лада уже знала, что в моей семье не все хорошо и что мы разводимся. Я объяснила свою реакцию, а мудрая женщина посоветовала:

— Знаешь, тебе сейчас лучше домой не ходить, да и вообще надо вернуться как можно позже, чтобы успокоиться. С сыном посидит сестра, а тебе там появляться не стоит. Наделаешь еще беды.

Я согласилась с Ладой, потому что чувствовала одновременно и обиду, и разочарование, и гнев. И именно гнев превосходил все остальное. Впервые за годы замужества я испытала это чувство — и мне самой стало страшно. Если бы я сейчас увидела Лерку, я бы ее просто задушила, не говоря уже о Диме. Сесть в тюрьму из-за этих подонков, оставив ребенка сиротой?! Нет уж.

Весь остаток дня Лада не отходила от меня. Мы делали вид, что работаем, но на самом деле просто перебирали бумаги. А после работы отправились гулять по проспекту и, когда солнце закатилось за горизонт, пешком дошли до моего дома. Убедившись, что я успокоилась и не натворю ничего страшного, Лада наконец отпустила меня. По сей день я благодарна ей за это!

Вернувшись домой, я узнала, что разговор моего отца с Димой уже состоялся, и муж должен покинуть квартиру в течение двадцати четырех часов. Эту ночь я вместе с сыном снова провела в зале. Утром Дима собрал вещи и ушел. Навсегда. Ни на первое заседание суда, ни на второе он так и не явился. Нас развели без его присутствия, в дополнение впаяв Димке штраф за неуважение к суду. Через некоторое время я узнала, что он заболел: серьезно воспалилась поджелудочная. Чуть позже в Минск приехала его мать и забрала своего непутевого сына к себе, в российскую глубинку. Она даже внука не захотела увидеть, не позвонила и ни слова не сказала мне, будто молчанием обвиняя в случившемся.

Так, не успев толком-то и начаться, закончилась моя семейная жизнь. Если ее вообще можно было назвать семейной. Много лет после этих событий я мучительно искала ответы на вопросы: почему? неужели и вправду Димка никогда не любил меня? когда у нас что-то пошло не так? неужели скалы дурацкого советского быта в окружении моих родных и развал СССР в самом деле разбили наш красивый, но хрупкий семейный кораблик?

Но и это было еще не все. Женя приняла сторону Лерки, насочинявшей невесть чего и впарившей ей это как истину. И Женя поверила ее подлой лжи.

Бедная моя Женя. Она и в самом страшном сне не могла представить, что Лера — та самая, некогда нами любимая Лера — могла спокойно спать с мужем ближайшей подруги. Что Лера могла обманывать и меня, и Павла — и при этом нагло смотреть нам всем в глаза. Но Женя поверила. Поверила ей, не мне.

Я осталась одна, преданная всеми, кому доверяла и кого любила. С этого момента я больше не общалась ни с Лерой, ни с Женей, ни с Сашей, ни с Павлом — ни с кем из тех, кто составлял круг моего общения много-много лет подряд. За спиной — сожженные мосты и пустыня из пепла.

В голодные годы развала СССР, годы разрухи и страшнейшего дефицита, годы становления нового — и никому пока еще не понятного — будущего новой страны с новым названием «Беларусь» я осталась с сыном-первоклассником на руках. Без своего жилья и с абсолютно копеечной зарплатой одного из институтов Академии наук — всего десять долларов. Да-да, именно так. Но надо было как-то жить и растить сына.

Я впряглась в эту гонку на выживание, хватаясь за любую возможность заработать хоть какую-то копеечку, хоть чуть-чуть. Однако и тут чаще всего случался облом. Все предложения о работе почему-то обязательно подразумевали определенный объем талии и груди соискательницы. При разговоре по телефону мало кто даже спрашивал про образование и навыки. Я мыкалась, звонила, искала, но безрезультатно.

Денег не хватало ни на одежду, ни на обувь. Да что там, вопрос вообще вставал так: или заплатить за «коммуналку», или купить продукты ребенку. И было большой роскошью сделать и то и другое сразу, поэтому про бренды да тренды, моду, стиль и прочее мне, молодой девушке, думать не приходилось вообще — от слова «совсем». Я ходила в драных старых дерматиновых сапогах, которые зияли дырками над отклеившейся подошвой, пропускали воду и вынуждали меня надевать сначала старые клеенчатые пакеты а-ля носки, чтобы ноги не так сильно промокали в бесконечных лужах. Слава Богу, что мои мамочка и папочка тогда были рядом и помогали нам с сыном не помереть с голодухи, подбрасывая то немногое, чем могли поделиться с огорода и своего стола.