В августе 1991 года я смогла отвезти своего пятилетнего Матвея на оздоровление в санаторий, находившийся рядышком с Минском. Бесспорно, оставлять молодого, к тому же не очень ответственного мужа одного на такой длительный период — опасно. Я это хорошо понимала, но здоровье ребенка было для меня значительно важнее.

Матвею там очень понравилось. Стараясь не думать о последствиях Чернобыльской катастрофы, мы с удовольствием отдыхали на природе, бродили по хорошо просматриваемому на несколько десятков метров сосновому бору, собирали еще оставшуюся местами чернику и купались в прозрачной воде местной речушки, из которой рыбаки умудрялись вылавливать даже форель.

Именно тогда, в санатории, у меня появились первые после замужества поклонники, то и дело норовившие пригласить меня в какое-либо уединенное место. Но все это вызывало у меня только улыбку, потому что изменять мужу я тогда не могла и не хотела совсем. Димка приезжал к нам только по воскресеньям, и то всего на пару часиков, объясняя это «кучей неотложных дел». Я старалась не думать о плохом и все еще доверяла ему. Причем здесь, вдалеке от дома, без давления родителей и сестры, делать это было значительно проще.

Наш отдых подходил к концу, когда я, выходя из своего номера, случайно услышала разговор соседей, долетевшие обрывки которого показались мне полнейшим бредом: «Горбачева «сбросили»«, «Горбачев сидит где-то запертый», «В стране — переворот!» Я не поверила ушам и решила включить свое маленькое портативное радио, чтобы опровергнуть или подтвердить эту утку. Пока сын резвился на природе, около меня собралась целая толпа отдыхающих — чтобы послушать новости. Вот из них-то мы и узнали про ГКЧП, Форос, Бориса Ельцина и про то, что в стране произошел Августовский путч, а на улицах Москвы — танки… Несколько дней не только нас, отдыхавших в сосновом бору вдали от города, но и всю огромную нашу страну будоражило ожидание ответов на вопросы: что теперь будет? кто будет руководить страной? что станет с Советским Союзом? Было страшно и непонятно, как жить дальше… Один страх.

Но через пару дней все эти политические перипетии, происходившие в далекой Москве и еще более далеком Крыму, померкли в тени моих личных переживаний. В очередное воскресенье, накануне окончания смены, к нам в санаторий неожиданно приехал Павел, растерянный и не на шутку встревоженный внезапной командировкой своей жены. Он вполне серьезно подозревал, что Валерия уехала вовсе не по работе…

По стечению обстоятельств Дима в эти дни тоже был в отъезде — у брата в Риге. Я знала об этом, а потому совершенно не беспокоилась. Если бы не подозрения Павла. Когда мы с сыном уже приехали домой, вернулись и Лера из командировки, и Димка от брата. В один и тот же день.

— У вас что, крыша поехала? У обоих сразу? — возмутился Димка в ответ на мои вопросы. — Хочешь, позвони брату и спроси. Я ездил к нему по делам, при чем здесь вообще Лера?!

— Я не хочу говорить с Георгием: заранее знаю, что он мне скажет. Брат всегда был и будет на твоей стороне, всегда прикроет тебя, что бы ни случилось. Если тебе нужна Лера, уходи, — рыдала я, глядя в глаза мужа, и все более и более отчетливо понимала, что Павел оказался прав в своих подозрениях.

Боль в душе была такой силы, что становилось трудно дышать. Кроме того, я хорошо знала, что родители за стенкой все слышат, а это значит, что мне предстоит еще одно объяснение, так как накануне они настаивали:

— Разводись! Он кобель и всегда был таким. Тебе говорили. Дима не муж тебе и не отец ребенку: думает только о себе. Разве у вас семья? А Матвея вырастим сами.

Скандалы повторялись все чаще и чаще, я совсем перестала доверять мужу. Такая совместная жизнь никого из нас уже не устраивала, но что делать — Диме уходить было некуда. Совсем.

Матвей практически не видел отца: для ребенка тот превратился в приходившего по вечерам дядю, по большей части пьяного. Приходившего, чтобы переночевать, а потом снова уйти «по делам». Так прошел еще один год.

Дима стал жаловаться на здоровье, его беспокоил желудок, но менять что-то в своих привычках и образе жизни муж наотрез отказывался. Иногда ему становилось настолько плохо, что я порывалась вызвать скорую, однако Дима всегда протестовал и ни в какую не соглашался лечиться, продолжая глотать пиво по два-три литра в день!

Устав от одиночества и ежедневных душевных мук, не находя поддержки абсолютно ни у кого из родных и понимая, что долго так больше не выдержу, в один прекрасный день я все-таки собралась с духом и подала документы на развод.

На сообщение о том, что я отнесла документы в суд и теперь нам надо ждать вызова на заседание о разводе, Дима не отреагировал никак. Видимо, принял мои слова за шутку, потому что спокойно продолжал вести свой привычный, отдельный от нас с сыном, образ жизни, по-прежнему пропадая неведомо где и приходя домой только на ночь.

* * *

Как-то вечером, когда дома были я, Матвей и мама, в гости неожиданно пришла папина сестра — тетя Надя. Она нечасто приезжала к нам, однако родители поддерживали с ней прочные отношения. Женщина из белорусской глубинки, выросшая в крестьянской семье, не отличалась особой корректностью и тактом — запросто могла загнуть смачным пятиэтажным матом, вспомнив все генеалогическое древо. Говорила она на «трасянке» — смеси белорусского и русского языков. Поболтав за чаем о житейских новостях и как-то задумчиво посмотрев в окно, тетя Надя протяжненько так, заговорщически произнесла:

— Кира, а дзе шчас твой Дима, позна ж ужэ?

— Занят по работе, — спокойно ответила я.

— Да?… — с откровенной ехидцей протянула родственница, а потом чуть помедлила и будто выстрелила в мое сердце:

— Я шчас у аўтобусе ехала і сматру, а перада мной на сядзенні сідзіт у абнімку парачка. Яна так палажыла яму на плячо галаву і што-та мурлыча і мурлыча. Патом гляжу: цалуюцца і нікога не баяцца. А я гляжу-гляжу і думаю: нешта знакомае. Прыглядзелася. Ё-маё, так гэта ж Кірава падружка Лерка!

Я перестала дышать. Это заметила испуганная мама, но промолчала, продолжая слушать рассказ незваной гостьи.

Тетка же, не останавливаясь, тараторила:

— Ну, думаю, а ён тады хто? На яе мужыка не пахож. Высокі нейкі. А яе ж мужык маленькі, я ж на свадзьбе тваей бачыла іх. I што вы думаеце, патом прысматрэлася і разглядзела… Гэта Дзіма твой, Кіра!

Уже будто откуда-то издалека я слышала обрывки фраз:

— Кіра, ты слышыш мяне ці не? Ён табе ізмяняе з тваей жа падругай! А ты сядзіш тут з дзіцёнкам і верыш яго сказкам пра работу!

— Надя, ты ошиблась. Дима не может… И Лера — подруга Кире! — призвала к здравому рассудку мама. Но тетя Надя словно и не слышала ее, решив, что справедливость должна быть восстановлена во что бы то ни стало и я должна узнать всю правду:

— Ну гэта ж нада, а! Паразітка якая гэта Лерка! Яна яшчэ на свадзьбе вашай к яму вешалася на шэю, я ж відзела. Лісой круцілася то вакруг свайго мужыка, то твайго Дзіму абхажывала, як толькі ты куды адвернешся. Вот втарая твая падруга, як яе завут-та?

— Женя, — подсказала мама.

— Да, вот яна — так нармальная такая дзевачка і прыветлівая, а гэта ж!.. Шкура на ёй гарыць! Сразу відна, што гуляе ад мужыка!

Тетя Надя еще что-то говорила и говорила, но я уже не слышала. Окончательно перестав дышать, я ушла в комнату к сыну. Слезы застилали глаза, а в голове ритмично выстукивало: «Разводиться!», «Павел был прав!»

Матвей обхватил меня своими ручонками и прижался к груди:

— Мама, не плачь. «Ну, погоди!» идет. Смотри.

— Конечно, сынок, конечно, — прошептала я, вытирая слезы.

Спустя полчаса тетя Надя ушла, пришли домой Галка и папа, а еще через час — мой подвыпивший муженек. Я не стала устраивать скандал, не встретила его, как обычно, и спать легла в зале, забрав с собой сына. В эту ночь первый раз за годы нашей странной семейной жизни Дима спал в нашей комнате один.