Утро понедельника 28 апреля 1986 года было для меня обычным и ничего не предвещавшим, пока я не добралась до собственного рабочего места в Расчетном центре Госснаба БССР, куда не так давно устроилась оператором ЭВМ. Зайдя в кабинет, я сразу заметила странное: коллеги шептались и были чем-то не на шутку испуганы. Я стала расспрашивать.

— А ты еще не слышала? Ты же беременная! — вытаращила на меня глаза Валя, одна из коллег.

Я испугалась еще больше и присела на стул.

— В субботу ночью рванула атомная станция в Чернобыле, и по всей Белоруссии страшная радиация! — просветила подруга.

— В Чернобыле? — я искренне недоумевала. — Это же в Украине вроде бы. И что? Это опасно?

— Не знаю, но говорят, что да, — отмахнулась Валентина, затем отвернулась и быстро пошла на свое рабочее место.

Появившаяся в дверном проеме Анна Витальевна, начальник отдела, решила навести порядок в коллективе:

— Давайте работать, девочки. Прошло двое суток. Если бы это было так страшно, уже давно бы всех предупредили и что-то предприняли. Не придумывайте лишнего. Работайте!

Начался самый обычный рабочий день. Ни я, ни Дима, ни родные — вообще никто в моем окружении даже не подозревал о том, что на днях произошла одна из самых масштабных техногенных катастроф в мире! Девчонки же на работе из-за просочившихся вестей паниковали и даже притащили из аптечки пузырек с йодом: капали каждой в стакан с водой и пили втихую — прошел слух, что так можно предотвратить заражение или хотя бы уменьшить его.

Вечером за мной приехал Дима. Возвращаясь домой, мы стали обсуждать взрыв: информация уже передавалась по сарафанному радио, и Димины сокурсники тоже были наслышаны о произошедшем. И только вечером в программе «Время» нам сообщили о том, что произошел взрыв на ЧАЭС. Телевизор абсолютно уверенно утверждал, что все не так страшно, как сообщают мировые источники, послушать которые имели возможность далеко не все.

Мои родители, простые люди, тоже мало что понимали в радиации. Они вообще впервые о ней услышали, поэтому жили как обычно и ровным счетом ничего не предпринимали, чтобы хоть как-то защититься. Главная обманка была в том, что радиация не видна глазу и не ощутима на вкус и запах. Правда стала всплывать и быстро передаваться из уст в уста. Но что последствия аварии будут такими страшными и длительными для многих и многих тысяч людей — мы не могли увидеть тогда даже в самом страшном сне.

Целью правительства было сохранить спокойствие и предотвратить панику, поэтому информация доходила лишь крупицами. Истинная картина приоткрылась чуть позже, когда и нам тоже стало известно, что территорию радиусом в тридцать километров от АЭС объявили «зоной отчуждения», непригодной для жизни человека, а воду, скот и растительность оттуда — опасными для здоровья. Во многих городах Белоруссии, в том числе и в Минске, только что построенные микрорайоны целиком отдавались переселенцам-чернобыльцам. Их так и заселяли в новенькие дома — деревнями, улицами и даже районами.

Слава Богу, мы были далеко, как нам тогда казалось, от «зоны» и продолжали жить своей жизнью. Ну разве что — на всякий случай — старались без лишней необходимости не выходить на улицу, во всем надеясь и уповая на Всевышнего. Потихонечку все привыкли к мысли, что вокруг — повышенный уровень радиации.

* * *

Так пролетело лето и наступила осень. Подошло время родов, и мне стало тяжело двигаться. Я считала дни, когда наконец смогу обуться или просто согнуться самостоятельно.

На ближайший понедельник был назначен визит к врачу. Я очень надеялась: хотя бы в этот раз, накануне родов, Дима не оставит меня одну, и мы сходим к доктору вместе. Я всегда завидовала другим ожидающим ребенка женщинам, когда в поликлинику вместе с ними приходили заботливые мужья. Мой же неизменно находил отговорки. Вот и в этот раз он ответил:

— Кирюш, ну не могу я с тобой. Ты же и сама сходишь, правда? Потихонечку, не торопись. А мне надо бежать в библиотеку: еще конспектировать столько! Ты не представляешь!

Я кивнула, а в душе окончательно проросла обида. В этот вечер Дима тоже пришел «под пивом» и очень поздно. Визит же к врачу закончился получением направления на госпитализацию. Доктор настояла на том, чтобы я заранее легла в отделение для рожениц-сердечниц: до кучи у меня диагностировали порок сердца — неопасный, бессимптомный, но все-таки.

Уже следующим утром, собрав необходимые вещи и документы, я отправилась в больницу. В этот раз наконец в сопровождении мужа. В огромной палате, куда меня определили, помещалось восемь кроватей. Домашнюю одежду надевать запрещалось, и все женщины были облачены в казенные, поношенные и застиранные халаты с оторванными хлястиками и продетыми в дырки вместо них завязками из марли. В завершение картины все носили такие же страшные ночнушки, которые не держались на плечах из-за огромных и часто порванных горловин. В общем, восемь пузатых «красавиц». Все так же, как и я, лежали в ожидании родов. Многие «перехаживали» срок и, чтобы наконец-то разродиться, периодически двигали кровати, приседали и поднимали тяжести.

В нашей палате лежала и женщина-переселенка из Припяти. Ее муж остался в зоне отчуждения ликвидировать последствия взрыва на ЧАЭС. И никто не возмущался тому, что и она сама, и ее еще не родившийся ребенок являлись по сути источниками радиации для всех нас.

Коротая время, женщины травили байки, развлекая и поддерживая себя и других. Самым забавным было другое: как солдаты по команде, практически каждый день кто-то из нас уходил «в бой». Послеродовые палаты, как и комнаты для малюток, находились на одном этаже с нами, поэтому не составляло никакого труда навестить «отстрелявшихся», что мы с удовольствием и делали.

За окном вовсю хозяйничала осень. Краски кленовых веток, стучавших в мое окно, скрашивали серость и убогость больничного интерьера, но ожидание и тревога за Димку, приходившего ко мне ежедневно подшофе, портили настроение и не давали спокойно спать по ночам.

Все чаще меня стали посещать мысли о том, что вся любовь Димы и его жаркое желание жениться исходили только из одного: необходимости где-то пристроиться, где-то жить, где-то иметь дом. И если бы в России у его родителей все было в порядке, Дима бы вернулся домой, а не остался в Минске. Я гнала от себя эти мысли и очень хотела верить словам любви моего мужа.

В тот день он тоже пришел нетрезвым, в сопровождении Павла, немного потоптался под окном, передал фрукты и отправился домой. Хотя — домой ли? Телефонный автомат в больнице был один-единственный и находился на первом этаже, поэтому звонить мы ходили в самых редких случаях, если в кармане находилась необходимая для звонка двухкопеечная монетка.

Уже традиционно перед сном мы наговорились вволю и перемыли косточки медперсоналу. Когда все угомонились и стали потихонечку засыпать, я вдруг почувствовала, что подо мной образовалась огромная лужа, — и вода полилась на пол. Я замерла от ужаса, лежала молча, не шевелясь и еще не понимая, что происходит и что в таких случаях нужно делать. А вот соседка по палате, услышав мою капель, тихонечко встала, посмотрела на пол и произнесла:

— Поздравляю, подруга. Твоя очередь. Вставай потихоньку, я медсестру позову.

Утром, в 6:30, я родила сына — крепкого и красивого малыша. Счастливее того момента в моей жизни не было ни до, ни после. Лежа с ледяной грелкой на животе в коридоре на каталке, я утирала слезы счастья, катившиеся по щекам. Все позади… Моя малюточка со мной! И это самое главное! Мальчика принесли на первое кормление, и я успокоилась окончательно, ведь это означало, что с ним действительно все хорошо.