После барбекю пошли в дом телевизор смотреть. Ольга уже и не помнила, когда она это делала. В самолете последний раз. А тут включили — и телевизор в Австралии, считай, на самом краю света, заговорил русским языком. Программа НТВ начала вещание на пятом континенте. Совсем недавно, пояснила Марина. Добавив, что все национальности, проживающие в Австралии, имеют возможность слушать свою программу на государственном радио и смотреть новости из своей страны на государственном же канале…
Демократия.
Ольга так и прилипла к телевизору. Не столько слушала, сколько рассматривала, что там, за репортером, — улицы, лица… Такое родное, такое понятное… Да и как замечательно понимать все из сказанного! Не улавливать смысл, который никак не улавливается, а точно понимать, точно знать.
Не выпускали парней в форме офицеров царской армии из метро. Запрещали им собраться и провести митинг. Грубо оттеснили и запихали в милицейский автобус. Две женщины, явно из проходивших мимо, попали в кадр, старались милиционеров упросить не делать этого. Лица расстроены. А над священником, что пришел вместе с парнями, почти потешились. Оттеснили его от молодых людей и не пустили, как он этого хотел, с ними в автобус. Священнослужитель метался возле — от окон автобуса к дверям. Ряса от быстрых шагов его развевалась. Автобус тронулся, и тот поспешил за ним почти бегом.
Но отстал.
Ох, как поразил репортер Ольгу. Его радость, его торжество, что молодых людей в стране, называвшей себя Россией, одетых в форму русской армии, и унизили, и силу, как к врагам, применили. А время-то новое, не под социалистическими лозунгами сейчас все живут, и свобода слова теми же телевизионщиками уж как сильно расхваливается… Отчего им не дали собраться вместе, сказать то, что они хотели? Ничего не понимала Ольга. Лица женщин и лицо репортера отразили столь большую разницу в оценке происходящего, что поразили ее.
Ох, чем не жизнь, сидеть на диванчике с бокалом вина в руке и смотреть телевизор! Даже картинки интересно посмотреть, если разговор понять не под силу.
После России Америку показывали, Аризону. Скучные пески, пересеченные асфальтированной дорогой, что в великую их депрессию проложена была. Группа — мужчины и две женщины — вылезли из автобуса и побрели прямо в пески.
— Эта, стриженная пожилая, — детектив, — переводил Максим, — им кто-то сказал, что череп здесь видели…
Череп нашли быстро, буквально в десяти шагах от дороги. Лежал почти на поверхности. Через пустые глазницы его было видно, что внутри песок. Сколько лет он так пролежал? С какой войны? Не с войны ли Севера и Юга? Больше там, кажись, никакого горя и не было?
Если бы про Россию сейчас сюжет показывали и череп в руках держали, ой, как бы Ольгино сердце заболело-застрашилось. А в чужом краю так не сжимается — нищие, если есть, так не очень их и жаль, государство-то обязательно им платит. Да и зимы здесь суровой нет. Так пересидят. Да и чего греха таить, сбоку жизни страны иммигрант живет, любой страны и любой иммигрант. Дети его, может быть, уже будут считать новую страну своей, чтобы на чужую беду сердце сжималось, да и на то статистика говорит, что как раз дети иммигрантов в первом поколении и дают стране, опять же, любой, даже самой хорошей, самый большой процент преступников. Но, может быть, во втором поколении иммигранты будут чувствовать себя с народом заодно, а пока… Пока череп, найденный в песках Аризоны, такое же произвел на Ольгу впечатление, как и немногие нищие, увиденные ею в Австралии. Никакого.
Женщина рукой в резиновой перчатке взяла череп и переложила его в черный пластиковый пакет на молнии, который ей услужливо предоставил мужчина. Пакет застегнули и стали переговариваться с кем-то по мобайлу.
— Выясняет, не пропал ли кто в соседнем городке, — снова пояснил бывший доктор. А пока там наводят справки, вызвали полицейскую собаку, чтобы поискала, может, найдет чего еще…
Люди постояли кружком, лениво переговариваясь. Понятно по позам, что они в ожидании. Потом детективщица, заслонив от солнца глаза ладошкой, кивнула на дорогу, по которой катила полицейская машина с мигалкой. Теперь камера следила за машиной — как она подъехала, как притормозила…
Не понимая слов, по-иному Ольга теперь смотрела на все. Более конкретно — на лицо, на глаза, на весь образ, — чтобы без слов понять, что за человек. Что может сказать — умное или глупое…
Полицейский, пожилых лет мужчина, собачонка маленькая, из тех, что в аэропорту Сиднея сумки на наркотики обнюхивает, с вислыми ушами и длинной шерстью на животе. Несерьезная такая. И крупный полицейский в форме, ведя ее на поводке, смотрелся чуть нелепо.
Собачонке дали понюхать череп, и она побежала вдоль забора, по всему видно, давным-давно брошенного, потому что рядом не было ничего, что он мог бы ограждать, лишь ржавый выше человеческого роста жестяной бак, который, завалившись на один бок, бросал позади себя тень. Аккурат в этой тени собачонка остановилась и стала рыться в песке своими игрушечными лапками. Тут и детективщица подоспела с группой сопровождающих. Собачку отвели в сторону и вытащили на свет спортивную черную сумку, из которой торчало белое махровое полотенце. Что это было полотенце, Ольге с первого взгляда стало ясно. И что это не халат или еще одежда какая-то, а именно полотенце — столь компактным выглядел этот сверток из махровой ткани. Так и оказалось. Детективщица развернула свернутое — полотенце. Для чего-то сама понюхала его, засунула руку в сумку, перебирая там что-то, ничего из нее не доставая. Звук из сумки исходил, как из косметички, когда в ней роешься.
От этого занятия детектива отвлекли криками. Собачка еще что-то унюхала.
Все стояли кружком возле скелета. Без головы. То есть без черепа.
— Женский, — определила детектив на глаз.
Произнесенное ею Ольга сама поняла. Поняла, что сказанное означало именно — скелет женский. Это ей очень понравилось. Впервые такое произошло с ней. Она поудобнее уселась на диване, почувствовав внутри себя даже некоторую свободу.
Скелет так же, как и череп, лежал, наполовину вгрузнув в песок. Кости грудной клетки и тазобедренные ажурно торчали над песком, и даже какая-то чахло-сухая трава проросла через них. Все остальное — позвоночник и кости ног — были скрыты песком.
Принесли черный пластиковый пакет, развернули его рядом со скелетом.
Неторопливо, если не сказать лениво, переговариваясь друг с другом и отмахиваясь от мух, уложили в него скелет…
Весь фильм был из неспешных кадров — вот участники поисков сели в автобус, вот автобус выехал на дорогу, подъехали к зданию, выгрузились, зашли в офис… Детективщица взяла трубку, набрала номер…
Под ее негромкий английский, с немного трассированной «р», чего не услышать в Австралии, Ольга чуть ли не придремала. Картинки на экране почти не менялись, а понять больше из слов ничего не удавалось. И вдруг четко услышала «Юлия Бердяева»…
— Что? Что? — почти крикнула она Максиму. — Ты понял?
— Да, вот они, выезжая на место происшествия, запрашивали данные о том, кто пропал за последнее время. Так ей уже их приготовили. Девять месяцев назад пропала в городке русская девушка — Юлия Бердяева. Говорили, что ее изнасиловали, а когда она пропала, решили, что уехала…
И фотографию показали этой Юли. Коротко стриженая, с темными бровями под светлой челкой, что никак не огрубляли лица, а придавали ему своеобразное очарование. Глаза большие, может быть, серые. Цветная была фотография, но цвет глаз все равно трудно различить и на цветной. На паспорт, наверное, Юля фотографировалась, на заграничный. Сидела прямо, смотрела строго. Лет двадцати с небольшим она была, эта Юля, когда фотографировалась. За счастьем, поди, подалась в эту Аризону Юля, а иначе-то зачем?
Даже в ушах зазвенело, как расстроилась Ольга. Лицо Юли закрыло, заполнило все вокруг. И не исчезало. Вот уже и титры поползли длинным столбиком, а Ольга сидела, пристально вглядываясь в экран.
У них всегда так — даже под самым ничтожным телевизионным фильмишком такой длинный перечень фамилий, что можно только диву даваться, как дел-то на всех хватило. Весь этот список проследила Ольга глазами, не моргнув, не шелохнувшись.
— Это что, все? — очнулась после титров. — Для чего фильм снимали? А кто ее убил, голову отчленил, подальше от тела бросил? А изнасиловал кто? А что, если бы череп случайно кто-то не увидел? И что? При такой жизни Америка всех поучает, как жить? На пленку все снимают — где чихнули, как нагнулись, показывают на весь белый свет всю эту глупость, а ведь ничего, ни-че-го не сделав… Хотя бы после смерти…
Вскочила, скрывая свое желание расплакаться, разрыдаться:
— Почему в России такие фильмы не показывают, не фильм, а откровение… — не договорила, осеклась.
Бывший доктор хмыкнул понимая:
— Остановило бы это кого-нибудь? Тебя, например? Ведь уверена была, что уезжать надо? Ну, ей не повезло, а мне повезет. Так каждый и думает… Вас, бабье, вон, не скрываясь, вербуют в дома терпимости — и вы не против, и дел до этого никому нет. И так же дел никому нет, где, кто и кому голову открутил — в России или Аризоне… В Австралии, вот совершенно официальные цифры тебе говорю, в год пропадает бесследно сто восемнадцать тысяч человек. Видела, поди, на станциях портреты расклеенные? Тоже не очень-то кому до этого есть дело…
— А что, труп так быстро может разложиться, что за девять месяцев только голенькие кости остались? — некрасиво шмыгая носом, поинтересовалась невпопад Ольга.
— Ну, если не под землей, а на поверхности, да жара, еще и птицы или грызуны какие помогают, то и пяти месяцев хватит, — со знанием дела ответил Максим.