Такая странность — в бывшей стране рабочих и крестьян никто не хочет быть ни рабочим, ни крестьянином — рвутся-мечутся, ищут жизни, чтобы не на земле, не с навозом, не с железками мазутными свой хлеб зарабатывать, а чтобы в тепле конторском из бумажек как-нибудь его добывать. А вот в чужую страну приезжают эти нерабочие и некрестьяне и готовы работу любую делать, даже самую черную. Такую, как посуду мыть, душевые оттирать и унитазы… И даже чем, скажите вы мне, вопрошают, плоха работа дворника? И сами на свой вопрос отвечают:

— Утром все убрал и весь день свободный. Еще одну работу можно искать…

Скажите, за деньги большие?

За такие, только чтобы выжить.

Всякие пустышки хорохорятся поначалу:

— Это я?! Туалет мыть?!

А потом ничего, моют…

И все ради жизни новой, красивой, счастливой, безопасной и благополучной. И, если хотите, даже ради того, чтобы там, на родине, все думали о приехавшем сюда своем знакомце с тоскливой завистью, как о самом удачливом удачнике. А родня чтобы гордилась тем, как его судьба высоко подняла-взметнула и на чужбину благополучную забросила. А если так, то есть отчего им лишения принимать и унижения терпеть. Цель впереди ясная, хорошо различимая, значит, досягаемая…

Ирина уже почти год, как приехала. Муж ее, Роман, по студенческой визе вызвал, будто погостить. По этой визе она имела право к нему в гости приехать. Все, что могли, в России продали. Могли и много, и мало одновременно — единственную свою квартиру, от бабушки Роману в наследство доставшуюся, и все, что в ней было. Оплатили девять месяцев учебы английскому языку. Все распланировали, разметили. Приехали и остались. Бедовали так, что ходила Ирина к полякам в костел в день раздачи там бездомным милостыни каждый четверг — ела и с собой брала, что давали. Рассказала об этом Алле, придя к ней за помощью. Думала, раз она в русском этническом представительстве, так реально может помочь. На работу устроить, например, или какую-никакую сумму как денежное вспомоществование как самым неимущим выделить. Если русское этническое, так, значит, всем русским. Однако ничего такого ни РЭП не делал, ни Алла дать не могла. Могла только пожалеть да в гости позвать. Да пообещать знакомым позвонить, разузнать, нет ли у кого работы какой на примете.

Ирина оказалась миловидной блондинкой с ярко накрашенными, как принято в России, губами и густо заляпанными тушью ресницами, отчего глаза ее казались отгороженными от мира воротцами, хлопающими, как на сквозняке, туда-сюда. На высоких каблуках и в короткой юбке, плотно обтянувшей ее стройное тело, говорящих куда вернее, чем ее плохой английский и русское произношение, откуда она прибыла, откуда свалилася. Когда еще она рот откроет, а тут взглянул — и все понял.

Роман, когда окончил курсы английского, иногда подрабатывал с малярами и другой работы не мог найти. Вернее, находил, но обжегся. Со знакомыми китайцами, с которыми на курсах учился, ездил на уборку брокколи на юг Австралии. Не только билеты туда на свои покупали, а еще и агентству, что нашло им эту работу, заплатили двести пятьдесят долларов. Питались вскладчину. Тринадцать человек их было. Юг. Ночи пронизывающе холодные, Антарктида близко, а день немилосердно печет. Утром десять, днем тридцать пять. Работали от темна до темна, в буквальном, а не в переносном смысле. А им так просто, как это, он думал, бывает только в России, взяли и не заплатили.

Кинули там же, на поле, увезя последнюю фуру с капустой — и ни ответа ни привета в любой форме. Какие-то муж и жена держали тот бизнес. Никто их не видел и не знал о них ничего. Видели только менеджера.

Благодаря китайцам, которые дозвонились до своих знакомых, Роман и вернулся в Сидней. А сам… Пешком — это точно — не дошел бы. С квартиры съехали, две недели как ночуют в комнатке при Покровском храме.

Понятно было, что Валеркино жилье, по брошенным на него быстрым взглядам, явно проигрывало мечтам-грезам супругов, которые их сюда манили и ради которых они сюда приехали. Однако по всему было видно, что сейчас они не прочь притулиться хоть где-нибудь. И рады бы были нескончаемо и четвертинке того, что Валерка имеет.

Валерка подробно рассказывал Роману о своих знакомцах, кто, нарушая закон, брал тех, у кого не было прав на работу в Австралии. Куда ему можно позвонить или съездить. Хотя куда тот наездится, если на каждый билет хоть три доллара, а надо. Да еще обратно… Разве что при церкви станет расспрашивать людей, может, кому что-нибудь нужно будет сделать. Конечно, это копейки, но кто знает, куда эта тропа их выведет…

Дали и телефон Костомаровых на самый последний случай — те хоть и кормятся с иммигрантов, но закон из-за них нарушать вряд ли будут. За незаконное предоставление работы хорошо еще, если просто оштрафуют, могут и лицензию отобрать…

Ирина сидела рядом с Романом, который аккуратным столбиком записывал телефоны, что Валерка выискивал в своем затрепанном блокноте, выброшенном за ненадобностью в гаражный хлам и разысканном к приходу супругов, слушала так внимательно, так затаив дыхание, словно именно от того, насколько хорошо она запомнит Валеркины рекомендации, зависела сама их жизнь. А когда Роман, стесняясь до першения в горле, спросил, нужно ли иметь с собой, если его возьмут на работу джипрошники, какие-нибудь инструменты, и, услышав «нет», шумно, с облегчением выдохнул, открыв этим лучше всякого рассказа о сборе капусты, как тяжело ему живется, как не по силам трата даже на самые дешевые инструменты — Ирина, прикрыв глаза своими смешными воротцами, стремительно прильнув к нему, поцеловала в плечо. И так она это сделала проникновенно, так жалостливо, так по-бабьи тепло и бесхитростно, желая этим поцелуем укрепить, поддержать мужа в их житейских тартарарахах, что разом высказалось, какой у нее самой страх на душе, как сильно жалеет мужа и как оба они беспомощны…

Словно по глазам, ударило Валерку. Неожиданно, больно, хлестко и звонко. Почти до оторопелости — как тогда, когда хлестнул его по лицу крылом оживший в сумке попугай. Схватился в какой-то нервной дрожи вставать и тут же, только приподнявшись, шлепнул себя обратно. Взял, боясь поднять на супругов глаза, чашку с остывшим чаем, отхлебнул и, почти справившись с нахлынувшими чувствами, взглянул на Аллу.

Та стояла с перекошенным от сострадания лицом…

— Скажите мне, скажите мне, чего вы ждете от этой жизни? — все же сорвался, рванувшись всем телом навстречу супругам. — Что она вам здесь так медом намазана? Неужели, неужели вы в России хуже жили, чем сейчас живете? Да вы, гарантию даю, и половины бы там таких трудностей не испытали. Почему домой не хотите ехать? — неловко повторяясь, вмиг разметав, уничтожив всю дипломатию, зачастил Валерка. — Билеты? Билеты — вздор. Вас могут и бесплатно выслать… Так вы ведь жить будете дома, как люди! У вас все дома, все есть — и язык, и образование… Жить будете, а не нищенствовать… Жилье? Жилья у вас и здесь нет и, может быть, так никогда и не будет! Скорее всего никогда и не будет! При лучшем! — многозначительно поднял над головой указательный палец, — при лучшем раскладе перед смертью только и выплатите его. Так что же вам здесь таскаться по углам? Вам, чтобы только легализоваться, столько денег надо, что ни на каких полах, даже если вы в четыре руки каждый их будете мыть, ни на каких джипроках таких денег не заработать! Неужели вам это еще не понятно?!

— Ишь вы какой?! Ишь вы какой?! — глянув из-подо лба, из-под краски ресниц с такой неприкрытой неприязнью на Валерку, словно они отсидели с ним одни-одинешеньки целую вечность в каком-нибудь грязном придорожном вокзале в ожидании поезда, который так и не пришел, так и не забрал их, и не хочет она больше ни минуты видеть ни надоевшего вокзала, ни Валерки, явно по вине которого тот поезд не пришел, высоко, фальцетом, закричала, разом густо покраснев, Ирина:

— Сами во-о-о-н, — она повела рукой широко вокруг себя, — сами вон как живете, а нам — уезжайте! Никуда мы не поедем. Ничего мы там не забыли…

И села, будто подтверждая свою решимость здесь остаться, поглубже на диван, скрестив руки на груди:

— Сейчас нам тяжело. Это так. Но это пока. Придет время — все наладится…

И сощурившись на него и вконец разозлившись:

— Сам-то не уехал. Сидит в шортах теперь круглый год, в море купается, а нам нельзя? Не хочешь, и не помогай! Мы тебя не заставляем…

— Ира, Ира, — зачастила Алла, — не расстраивайся. Он же просто вам советует… Валерочка, ты же просто… Скажи ей…

Роман сидел, опустив голову.

— Да как хотите, — не обидевшись и не разозлившись на Ирину, вытаскивая свое потное тело из кресла и уходя на балкон, сказал Валерка.

Он знал, он знал, что именно так и будет. Но, наповал сраженный жалостью, которую вызвало в нем то подсмотренное движение отчаяния, пренебрег своим знанием и поплатился. Знал, что все приехавшие сюда не только не желают слушать правды, а даже узнав ее на своем собственном опыте, вовсе не собираются ее таковой признавать. Их правдой об этой жизни долго остается та картинка, которая звала их сюда, заставляя продать, бросить, кинуть все свое в желании добраться до этого сладкого и такого манящего к себе — чужого. Правдой для них, что бы они сами ни пережили и что бы ты им ни говорил, долгое время будет жизнь, как у той австралийской семьи, что устроила иллюминационное представление. Только нужно немного потерпеть, нужно немного подождать…

И потекут дни, недели, месяцы, годы.

Валерка сам шагал по той дороге…

В комнате, за спиной у него, слышны были тихие голоса Романа и Аллы и утихающие всхлипывания Ирины, которая сквозь них все еще что-то выговаривала, все еще что-то кому-то доказывала и жаловалась.

Валерка вернулся, сел на свое место и, ласково глядя на Ирину, похлопал ее, перетянувшись через стол, по руке.

— Не бери в голову — так, кажется, сейчас в России говорят? Не бери в голову. Все у вас будет хорошо…

— Спасибо, — сквозь уже не всхлипывания, а вздохи, принимая от Аллы стакан воды, выдохнула Ирина, — вы точно психотерапевт…

— Бывший, — улыбнулся ей еще раз Валерка, — а теперь я просто… Тунеядец… Вот завтра снова отдыхать поеду, могу и вас с собой взять. Развеетесь. У меня две палатки есть…

…Возле берега два серых пеликана, не обращая внимания на человека, возились на мелководье. Крепкими клювами, что твой секатор, выискивая во взбаламученной воде себе пропитание, которое, когда они, запрокинув голову проталкивали его себе в горло, отчаянно толкалось в отвислой сумке их клюва и некоторое время комом топорщилось в выпирающем зобу.

Ирина с Романом ликовали в лодке. И далеко был слышен их смех.

Разморившись на солнце, лениво наблюдая за пеликанами, Валерка мог спокойно себе признаться, что не любит сейчас в приезжающих из России, в этих Иринах и Романах, что за счастьем сюда на последние прикатили, в этих, хохочущих во все горло на его лодке, вмиг забывших и милостыни, и церковный приют, их влюбленности и преданности чужому. А хотел бы, чтобы они ему, коротавшему время на чужбине и потерявшему силу, рассказывали о рыбалке и земляничных полях, о хороших людях, которые делают свое дело лучше, чем где бы то ни было…

Но ни разу не услышал…

Поддался, не устоял народ перед чужим. Да не то чтобы не устоял. Возжаждал! И не перестает хватать открытым ртом все подряд. Свое не ценит, не жалеет. Нет у него цели — нет и силы. И никак нельзя теперь к нему прильнуть-притулиться.

Не к чему.

Он почти физически ощутил, как обезволен этой жизнью и не способен в ней ничего изменить. Да и, наконец, зачем? Не зря же он добрался до нее? Хотя… Господь только знает, в каком случае люди больше проливают слез: когда сбываются их желания или когда нет.

Тихий незаметный герой нашего времени, который так удачно пристроился в жизни, от которой не ожидает ничего, кроме халявы, на которую у него выработалась уже прямая физическая зависимость. Он уже без нее, как тот голый попугай под солнцепеком — без крема и дармовой еды, — пропадет.

Странно, но это его не уязвляло.

Вспомнив, как многих за это время, совсем короткое, он научил, как зацепиться-притаиться-переждать-пересидеть в этой жизни, чтобы добраться до тех упорядоченных, дозированных благ, какие он себе здесь добыл, он вслух, усмехнувшись, сказал:

— Герой.

И жестче, словно подводя черту:

— Герой халявного фронта — вот кто я теперь.

Глядя, как, разодравшись из-за улова, более сильный пеликан мощным своим клювом стукнул, как пригвоздил, собрата по голове, уже вполголоса, себе под нос, чтобы никто не услышал и ничего плохого о нем не подумал, добавил, как поставил точку:

— Скажу тебе, друг Валерка, как бывший психотерапевт — ты извращенец. Приноровился втихую по ночам о России плакать, а днем ее ругать…

И так ясно понятен стал ему тот костистый старик, непрошено вдруг почти из ниоткуда появившийся в его памяти. Понятно его невозмутимое пренебрежение, с каким он отверг братание с ним. Устал ждать старик тех, кого манили прогретые солнцем земляничные поля сильнее, чем доллары чужбины, а устав, понял главное: русские — кто живет в России и никуда оттуда не бежит…

Ночью небо затянуло — не зря днем так парило. Все замерло в ожидании дождя. И он пошел. Так робко и неуверенно, как впервые в жизни пробуя на ощупь свои шаги. Валерка замер в палатке, вслушиваясь в тихое шуршание дождя по брезенту, боясь шевельнуться, будто ненароком мог его вспугнуть. Хоть бы одна капля стукнула по брезенту, как подобает капле, хоть бы одна имела силу разбиться о него вдребезги и весело разлететься во все стороны…

Дождь, так и не начавшись толком, сошел на нет.

Засуха.

Полежал еще некоторое время не шевелясь, слушая ночную тишину, что воцарилась вокруг. Казалось, вся природа так же, как и Валерка, замерла, удивляясь такому обману, что только что сотворил с ними дождь. Даже цикады не орали. Онемели в недоумении, вместе со всеми переживая очередной обман синих затянувших все небо туч.

А потом подул, словно устав обижаться на фокус небес, ветерок, зашелестел сухими листьями прямо над головой высокий старый эвкалипт, хохотнула в лесном далеке кукабара, и вслед за ней, будто пробуя на вкус темноту, сварливо, как обозленные старые девы, перекрикнулись друг с другом попугаи.

И снова все замерло.

До рассвета еще было время.