Алла обрадовалась его неожиданному возвращению. Одной тоскливо. Как раз с Инкой по телефону говорила, и срочно нужно было с кем-то это обсудить. Инка звонила поделиться радостью — одна нелегалка назвала в честь нее девочку. Кому неприятно, когда в честь тебя? Тут же выяснилось, что Инка этой нелегалке отдала свою карточку Medicare[29]. Иначе той бы в жизнь за медицинское обслуживание не расплатиться. И обе рады, что все хорошо обошлось, что никто подмены не заметил.
А потом ей Алла объяснила, что теперь в личном файле Инки в Центрлинке появилась отметка, что она, Инка, родила дочь. Куда бы она теперь ни обратилась, в ее данных теперь постоянно будет фигурировать эта ее, но рожденная нелегалкой девочка. И в какой-нибудь момент о ней у Инки обязательно спросят…
Осознав масштаб своей глупости, Инка пустилась в рев. Так что ей пока не до нарядов и не до стрижки.
— Чем она думала? — заудивлялся Валерка Инкиной простоте. — Сама под себя подложила мину, а теперь плачет, что не знала, что та взрывается. Обман государства здесь с рук не сходит… Но, если честно, я в ней такой щедрости и предположить не мог… Пожалела, значит…
— Я вообще не знаю, чем наши думают, — продолжала вечную тему Алла. — Родиха эта живет здесь на птичьих правах, а вздумала рожать. Как? На что? Не знала же она, когда надумала ребенка завести, что ей Инка даст свою карточку? Просто поражаюсь беспечности этих людей!
— Может быть, ей кто напел, что родит, и ее здесь оставят? — поугрюмел Валерка, которому давно надоели разговоры про поступки соотечественников, которые никак не вяжутся с австралийскими нормами и правилами, и он всегда старался быстрее закрыть эту тему — сам-то как раз один из таких.
— Если бы так! Получается по документам, что не она родила, а Инка! Какое гражданство?! — трясла от чужого идиотства Алла ладошкой перед своим лицом. — Ко мне на днях приходила одна… Приехала к австралийцу, тот ее избил, и соседи, увидев ее с синяком, сообщили в полицию. И теперь, как только закончится срок гостевой визы, ее должны выслать. А она пришла ко мне и спрашивает: «Нет ли какого-нибудь мужичонки у Вас на примете…»
Валерка захохотал и, чтобы окончательно прекратить разговор, подбежал к Алле, схватил ее за руки и стал дурашливо спрашивать, изображая женщину, есть ли у нее на примете мужичонка, и та, счастливо рассмеявшись, часто заповторяла:
— Есть, есть, есть…
И Валерка, заметив в ее глазах вдруг появившуюся подозрительную влагу и смутившись душой, нарочито громко закричал:
— А не отдашь ли ты его на подержание кому-нибудь из вновь приезжих? Долларов эдак за сто в неделю?
— Дешево, дешево, — зашептала Алла, радостно прижавшись к нему всем телом.
…Вечер провели перед телевизором, по второму разу посмотрев, пока не отдали, фильмы, взятые напрокат в магазине «Русский мир», который Валерка обзывал «Русской войной». А душной ночью их неожиданно разбудил трезвон телефона.
Звонила Лариса, просилась переночевать.
С Ларисой они как-то познакомились в магазине — выбирали-обсуждали цветочные горшки, та и вышла к ним на русскую речь. Приехала в гости к дочке, что у нее здесь замужем за индусом.
Чем хороша чужедальняя сторона, так это тем, что, познакомившиеся наскоро люди, еще не успевшие обжиться и обустроиться, становятся почти родными за один только первый разговор. Их скрепляет щемящее чувство одиночества, которое они испытывают в чужой людской толчее не только говорящих по-иному, но и живущих иной жизнью. Они стремятся, торопятся это чувство изжить-заполнить. А как только обживутся, обрастут знакомствами, то крепеж этот ломается, если нет иных, кроме разговоров, общих интересов.
Лариса поругалась с дочкой и сразу к ним.
Ленка у Ларисы красотка. Стройная, с длинной, как ее все здесь называют, русской косой. На белом, почти фарфоровой белизны лице распахнутые зеленые глаза, сочные, еще не утратившие юной пухлости четко очерченные губы. Нос немного длинноват, но изящный, с тонкими ноздрями, которые красиво раздуваются, когда Ленка, вытянув немного вперед нижнюю губку, сдувает падающий на лицо длинный, специально оставленный на свободе локон. Высокая, длинноногая, какая-то сияющая — то ли в ожидании счастья, то ли просто от сознания своей юности. Ее никогда не мучили угрызения совести о том или ином поступке. Решила — сделала. Ничуть не задумываясь о последствиях. Скоро год, как в один день решила и вышла замуж за индуса, потому что, как объяснила матери, ей надоело бесконечное продление студенческих виз и оплата всевозможных курсов.
А чего не продлевать, чего не оплачивать? Денег она на них не зарабатывала, мать присылала. Теперь на освободившиеся от оплаты курсов деньги Лариса приехала на зятя посмотреть да попробовать за что-нибудь зацепиться, чтобы с дочерью остаться. Ленка у нее вся ее семья и есть. А за что здесь цепляются? За мужа. Теперь и Ларисе нужно замуж выходить…
— Да для кого это я ее вырастила?! — снимая обувь у порога, заспрашивала, не ожидая ответа, Лариса. — Да для кого это я ее во все музыкальные школы водила и взятки везде давала, чтобы она в Австралию улетела? Думала, найдет кого-нибудь толкового, думала, счастлива будет…
Алла хлопотала, устраивая ей постель на диване, что достался Валерке от Пашки, с которым он на джипроке подрабатывал и который, переезжая в Мельбурн, привез его Валерке. А от кого, в свою очередь, Пашке диван достался — неизвестно. Может быть, и с помойки его притащил. Но диван еще хоть куда. Сто лет еще прослужит этот диван.
Чтобы дать Ларисе возможность высказаться, да и самим понять, что же такое произошло, чтобы в два часа ночи, не владея английским и не ориентируясь в городе, уезжать от единственной дочери, предложили чаю.
— Говорю ей, — согласно кивнув головой на чай, не прерывая рассказа Лариса, — брось его, не теряй времени, молодость штука обманчивая — сегодня она есть, а завтра ты уже только молодишься. Я квартиры продам… У меня же две квартиры, одну сдавала всегда, а в другой жила, — пояснила тут же Лариса, — так что прожили бы какое-то время, хватило бы курсы оплачивать, а там все бы и наладилось. Нашелся бы кто-нибудь… А она ни в какую. Говорит, как кто узнает, что русская, сразу на расстоянии вытянутой руки держит.
Лариса сама вытянула руку, показывая дистанцию.
— Это у них так называется, когда они отстраняют человека. И никто не хочет жениться, все понимают — из-за визы. Только, говорит, индусы или иммигранты и женятся. Да еще старики… Да, говорю, плевать на Австралию, если в ней все время цветы цветут, то не значит, что ради этого продавать себя надо! Уедем, если не найдется порядочного человека, домой, не пропадем. А хочешь, в Москву, там переводчицей где-нибудь устроишься, английский-то у тебя теперь какой хороший… А она кричит, что и Москва, мухами засиженная, ей не нужна и чтобы я ее оставила в покое…
А тут этот вылетел из спальни. Спал уже. Да как заорет чего-то. Тюрбан свой синий на ночь снимает, надо лбом шишку из волос крутит — ну черт чертом. Я у нее спрашиваю, чего он орет, а она — что злится, что ее нет в постели…
А я ему фигу вот скрутила, — Лариса показала поочередно Алле и Валерке, какую она зятю скрутила фигу, — и говорю ему, а это ты не видел у себя в постели! Да ты, кочерыжка черная, и мизинца ее не стоишь, а еще недоволен. Хочешь, чтобы она себе тебе на потеху силикона в сиськи натолкала?!.. Выкуси!..
А он, тварь, пошел в мою комнату, схватил мой матрац и выбросил в окно. С третьего этажа матрац выкинул. Я его купила! Не он мне! Триста долларов отдала! У него, у сторожа поганого, секьюрити драного, денег свекрови и на матрац нет!..
Лариса схватила, не глядя и не пробуя, горячо ли, бокал с чаем и шумно отхлебнула:
— Я Ленке говорю, с этим-то чего мне разговаривать, я ей и говорю — видишь, как эта обезьяна с твоей матерью поступает? Это он не матрац выкинул, это он меня выгоняет. Хорошо! Я уйду. А ты что с ним останешься? Побежишь сейчас в его постель?
— И вы представляете? — лицо Ларисы скривилось от сдерживаемых слез. — Нет, вы представьте?! Она меня и не удерживала…
Лариса сидела напротив Аллы с Валеркой, сжав в крупной руке бокал, совсем забыв о чае. Бокал как раз был вполовину ее кулака. Валерку эта деталь после рассказа о кукише особенно занимала, он даже украдкой взглянул на свою руку. Его рука казалась меньше.
— Ведь у него же нет другого разговора, только — eat and bed[30]. Только и слышно от него — eat and bed, — передразнила зятя Лариса. — И ест один только рис… — Еле справилась со слезами. — А как противно! Вы бы видели — пальцами, и еще их вот так, вот так выворачивает. Как обезьяна. А ладошки сизые… Я Ленке говорю, да как тебе ни противно, я старая, а как подумаю, что с ним бы в постель ложиться, так лучше пусть меня расстреляют, и Австралия никакая не нужна. А ты? Как ты можешь? Ну, любила бы, понять можно, а то из-за визы…
А она мне — ты расистка!
Да пусть я хоть трижды расистка, а ты дура, — говорю ей. — А сама плачу. Он же что ей теперь говорит, чтобы она пластическую операцию сделала, бедра убрала, а бюст, наоборот, больше наставила…
Дура, ты дура, я ей говорю…
А они как-то поругались, он кричит, а я вижу: у него прямо пена на губах… Мы со своим хоть как лаялась, а пены никогда не видела, даже когда он мне изменять стал и к другой ушел, а я ему ничего из дома не дала. А этот — рис не так ему сварили — у него пена уже на губах… Бешенство прямо. Я даже испугалась, а Ленка смеется…
Все смеется. Ой, боюсь, досмеется…
Крепко, до алой красноты вытерла нос платочком, влажным от долгих слез, и уставилась взглядом в одну точку на столешнице.
— А у тебя как дела с твоим замужеством? — осторожно спросила Алла. — Или уедешь во Владивосток?
— Куда я теперь уеду? С каким сердцем я теперь уеду от нее? — вскинулась на Аллу, как на провинившуюся, Лариса. — То жила и не знала, что это за Синх такой, а теперь и спать спокойно не смогу…
Утром, еще до жары, они проснулись, разбуженные резкими криками птиц и лязгом жалюзи — по столу, прямо по оставленным вчера на нем чашкам, пробуя все подряд на крепость клювом, важно прохаживались три белых величиной с хорошую курицу попугая. На роскошно цветущей петунии, прямо посередине горшка, что купили они, когда на них набрела в магазине Лариса, присел в ожидании угощения еще один. На всем балконе, прикрытом от солнца полосками жалюзи, не осталось ни единого местечка, свободного от того беспорядка, который они с собой принесли, — звенели ложки, падали, разбиваясь вдрызг на кафеле пола, чашки, клацали, старательно проверяемые на шум и крепость пронзительно звенящие жалюзи.
Оторопело смотрел Валерка на эту четверку через сетку балконной двери. И не отрывая от попугаев взгляда, спросил стоящую позади него Аллу:
— Ты их что, кормила?
— Да-а-а, — виновато протянула та. — Но я только одного, и только всего два раза печенье давала…
— Теперь всю жизнь им его давать будешь. Пока оно им не надоест — давать будешь. Я же тебе говорил, что кормить нельзя, особенно попугаев. Они потом, если прилетят и тебя дома не будет, и сетку на двери пробьют, и жалюзи к черту выдернут и вышвырнут…
Алла молчала.
— Ты теперь, дорогуша, и на работу не ходи — сиди и жди, чтобы печенье им вручить… — не унимался невыспавшийся Валерка.
Стояли, смотрели на охраняемых государством попугаев, сумма штрафа за нанесение увечья которым две тысячи долларов, ждали, пока те сами уберутся. Выгонять поздно — все разбито-разбросано, только больше шума будет. И те, устав ждать угощения, подхватились, будто неожиданно что-то вспомнив, и гортанно, отрывисто заорав, красиво, стаей взмыли высоко в небо, просияв на фоне его непроницаемой голубизны белыми крыльями.
— Сегодня австралийское Рождество. Отметим? — глядя им вслед и еще не решаясь выйти на балкон, предложила Алла.
…После уборки за попугаями — кофе и русские новости.
Русские новости — любимое занятие иммигрантов. Сидят по утрам перед телевизором как приклеенные, новостей о жизни на родине ждут. Если беда на ней какая, взрывы или снова Чечня, то хоть и расстроятся, а в глубине души радость затаят. Чистую. По поводу себя, живущего, и, конечно, по заслугам, в хорошей, благополучной стране — без взрывов, войн и морозов, — кому беды родины ничем не грозят. А если сюжет покажут о людях умных, удалых да душевных, успехов достигших на земле, всеми обруганной и ими брошенной, грустнеют — там у людей жизнь бьет ключом, а в Австралии ты об нее бьешься, чтобы хоть в краешек чужой жизни вписаться. Да так и остаться на этом краю…
Показали актера одного, в возрасте уже. Валерка его никак не мог вспомнить, ни по какому фильму. Понял только, что этот актер, явно знаменитый (иначе зачем бы телевидение его разыскало?), Москву бросил, в деревне живет. Перед телекамерой в валенках по дому из бревен ходит. Зима ведь в России. Снега много. Актер его лопатой откидывал, а снег легкий, сыплется с лопаты, как сахарный песок, снежинка от снежинки отдельно ссыпается… А после снега пошел баню топить. Пока она топилась, говорил о тяжелой жизни российской, о культуре гибнущей…
Валерка поймал себя на мысли, что почти не понимает русских, — тяжелая жизнь! Свой дом, баня. Огород наверняка. Так это же самое основное и самое главное! Такого человека рукой не достать — как высоко он. Как такого согнешь? Ему не надо всякую неделю свое жилье оплачивать. Да отварил картошечки с огорода, достал соленой капусты из погреба, и никаких тебе комиссий по подтверждению твоей нетрудоспособности, никаких безработных с хаузенкоммишенами! Твое навеки. Хоть пропей, хоть внукам оставь. Вольному воля…
И еще поймал себя на том, что завидует этому в валенках, именно что в валенках тоже завидует, и нормальному течению его жизни, что идет вместе со страной и народом тоже — о чем актер говорит, все с полуслова понимают — сами переживают.
Общее. Известное до мелочей. Твое. Наше…
— Хорошо дома сейчас, Новый год скоро, — задушевно, почти со слезой произнесла Алла, — домой, что ли, уехать?
— Куда? — безразличным тоном отозвался Валерка. — Забыла, что ли, хамство в магазинах, пьянь по улицам? Да и грязь в подъездах тоже, знаешь ли, после Австралии трудно переносить.
Взглянул на Ларису, проверяя, как она, переварила или нет еще своего индуса с матрацем? Продолжил без перерыва:
— Все разболтано, разбито… Соскучилась?
Лариса, молчаливая, суровая и несчастная, напряглась, вслушиваясь в разговор.
Алла молчала пригорюнившись. Может быть, думала, что в России не будет рядом с ней ее шефинь, которые при каждом удобном случае смеются над ее произношением, ее манерой одеваться, заставляя всякий раз ощущать свою в Австралии некомпетентность и непригодность, а может быть, вспоминала, что за копейки продала свое жилье, а цены сейчас выросли, и не собрать, не скопить теперь ей ни в жизнь на такую квартиру, что у нее была…
— Россия больна… — все тем же менторским тоном продолжал Валерка. — Там всем невропатолог нужен, у всех мозги набекрень…
Алла ни с того ни с сего расхохоталась. Да так весело и заразительно, что и сам Валерка, глядя на нее, стал похохатывать. А она, вытирая выступившие на глаза от смеха слезы, только и могла произнести:
— А ты… А ты… — и хохотала без остановки, хлопая диван ладонью. — Невропатолог со справкой… И подтверждаешь это комиссионно…
Выдавила все же.
И осеклась. И отсмеялась.
Вышла на балкон и, чтобы как-то загладить случившееся, старательно, как ни в чем не бывало закричала:
— Ой, попугаи, попугаи летят… Не к нам, Валерочка… Такие красивые-е-е!..
Лариса ушла вместе с Аллой, которая спешила отработать данное ей шефинями задание. Обещала Валерке, что отзвонит из офиса шефиням, чтобы они точно узнали об ее послушании, и вернется пораньше — все же австралийское Рождество.