— Я не могу дышать, не могу, — хрипел шаман в пурпурном ханбоке[36], тряся колокольчиками.

Чагён склонила голову, но следила исподлобья за каждым движением мужчины. Мог ли он о чем-нибудь знать? Его слова и даже голос были похожи на манеру поведения Дохи, так умело он повторял ее действия.

Несколько дней назад Вончжун предложил сходить к шаману, Чагён пришлось согласиться. Они пошли к тому самому, что помог матери Вончжуна, а теперь и ее свекрови, найти важные документы. Но вместо того, чтобы поинтересоваться их семейными отношениями, шаман сразу спросил дату и время ее рождения.

Девушка была благодарна этому человеку, ведь благодаря его гаданию Вончжун решил, что им стоит быть вместе, ведь они подходили друг другу. Поэтому сейчас Чагён без каких-либо предубеждений сидела в комнате, следя за тем, как шаман передвигался по помещению, закрывая глаза, останавливаясь и поднимая колокольчики в воздух. Но вдруг все изменилось: он начал молить о спасении, хрипеть и говорить, что не может вдохнуть. Руки, соединенные в молитвенном жесте, словно молили о пощаде.

Спустя несколько секунд он широко распахнул глаза. В тишине комнаты снова послышался звон колокольчиков.

— Это было ужасно. Кто-то испытывает мучительную боль. Но кто?

— Это, скорее всего, ее бабушка. Она сильно болеет, — громко ответил Вончжун, не дав ей сказать и слова.

Шаман лишь кивнул, соглашаясь с его мнением, и подметил, что дух необычайно силен: он не покидает Чагён, постоянно находится рядом.

— Может, нужен какой-нибудь талисман? Или обряд надо провести? — спросил Вончжун.

— Речь не о здоровье вашей бабушки. И вопрос не в выборе между талисманом и изгнанием. Нет, дело не в этом. Сущность рядом с вами действительно сильна, но она не собирается вас убивать. Нет. Наоборот, благодаря ей вы все еще живы, — четко произнес он в каком-то только ему известном темпе.

Чагён расслабилась, услышав, что опасности нет, что ее не поджидает смерть. Шаман повторил свои слова еще несколько раз, немного их меняя, а потом снова зажмурился и спросил:

— Вы еще что-то хотели узнать?

Видимо, время сеанса подходило к концу. Чагён не хотела задавать вопрос при Вончжуне, но все же решилась:

— Но… вы говорили, что не можете дышать. Почему?

— А я откуда знаю? Так реагировало мое тело. Мне и сейчас все еще не особо хорошо. Время на исходе, но я все еще здесь, беспокоюсь о вашей судьбе.

— Кто-то говорит вам, что нужно побыстрее меня выпроводить? Это вы о том, кто задыхается? Может, вы знаете, почему он так настроен в отношении меня? Мне любопытно. — Чагён постаралась сохранять спокойствие и говорить без лишних эмоций.

— Убирайся! Убирайся отсюда, мерзавка! — закричал шаман совершенно незнакомым грубым голосом.

Даже выйдя из храма, Чагён не переставала думать о том, как шаман повторял поведение Дохи. Ее беспокоило не столько это, сколько личность духа. Радовало хотя бы то, что шаман не понимал, за кем именно повторяет. Но если бы он узнал? Что случилось бы тогда? Мог ли он рассказать об этом ее свекрови? Может, следовало вмешаться, не дать этому случиться?

Машина Вончжуна подъехала к хоспису бабушки. Чагён повернулась и сказала:

— Можно было просто высадить меня у входа.

— Что же ты раньше не сказала? Только зря парковку оплатил. — В его голосе явно звучало раздражение.

Возможно, он тоже все еще не пришел в себя после сеанса у шамана. Его лицо с того самого момента было странно перекошено. Чагён быстро извинилась перед ним, вылезла из машины и помахала ему рукой, желая улучшить его настроение. Но красный «Порше» быстро отъехал и скрылся за поворотом.

Этот красный «Порше» был подарком от свекрови, который она вручила им в прошлом месяце в честь свадьбы. Обычно такие подарки использовались обоими супругами. Чагён постоянно об этом думала, но продолжала молчать. Нужно было просто терпеть. Иногда сдерживаться было слишком сложно. Наедине с мужем она по-прежнему чувствовала себя неловко.

Свекровь часто говорила, что ее сыну повезло, ведь его невеста так молода и красива, но это было далеко от правды. Может, другие и не подозревали, но Чагён точно знала, что он женился не из великой любви. Нет, ему просто хотелось продолжать получать деньги от матери. Да у него и не было желания самому искать невесту — эти хлопоты были ему ни к чему.

Раньше бывали моменты, когда Чагён казалось, что он испытывает к ней симпатию. Когда он называл ее необычной, особенной, но теперь-то она знала, что и это не было искренне. Обыкновенная попытка установить связь, понять собеседника. Теперь же Вончжун постоянно молчал, говорил лишь тогда, когда это было необходимо. Между ними не было никакой любви — только неловкая и напряженная тишина.

* * *

Бабушка совершенно не двигалась. Она лежала на кровати, как овощ. Но так было даже лучше. Еще несколько месяцев назад Чагён старалась посещать бабушку, хоть это и было очень тяжело. Невозможно терпеть бабушкин взгляд, который, казалось, видит ее насквозь. Будто она о чем-то знала, что-то подозревала. Поэтому Чагён пыталась избегать этого взгляда, отвлекаясь на рассказы о погоде, о новой работе и всякой ерунде. В такие моменты бабушка ничего не говорила, только продолжала на нее смотреть. Чагён уже несколько раз ловила себя на желании выколоть ей глаза, пока никто не видит. Но, конечно же, ничего такого она сделать не могла. Как не могла и встречаться с ней взглядами по своему желанию.

Почти все время визита она сидела с закрытыми глазами, а когда все же их открывала, старалась никуда конкретно не смотреть. Как сейчас. Сейчас она просто сжимала бабушкину руку, гладя ее по ладони, и проговаривала про себя: «Спасибо, бабушка, спасибо».

* * *

Получив талончик в регистратуру, она села на скамейку и уставилась в телевизор, поставленный в самой середине помещения. На экране был Ко Хобом. Видимо, он сделал какую-то операцию — его лицо выглядело слишком гладким. Может быть, это какие-то инъекции, как у актрис? Он выглядел совсем иначе, не таким морщинистым и подавленным, каким она помнила.

В прошлом году он был именно таким в день похорон Дохи. Вончжун предложил Чагён сходить вместе, она не смогла отказать, ведь он думал, что они подруги. Не пойти в таком случае было бы слишком странно. Она сразу же пожалела о своем решении, как только увидела Хобома. Ей не стоило приходить. Она боялась, что он все поймет, поэтому ее сердце стучало невероятно сильно, грозясь вырваться из груди.

Вместе с Вончжуном она подошла к фотографии Дохи, положила перед ней хризантему, обернулась и поняла, что пришло время встретиться с Ко Хобомом. Вончжун сказал, что ему приходилось с ним общаться по поводу пожара в здании.

Подойдя к нему, он произнес слова соболезнования, осторожно выразив сочувствие в связи с утратой. Ко Хобом словно на автомате поблагодарил его за то, что он пришел. Все это время Чагён старалась избегать его взгляда. Ей хотелось поскорее сбежать. Но Вончжун вдруг решил ее представить:

— А это школьная подруга Дохи — Сон Чагён.

Услышав это, Хобом поднял голову и посмотрел прямо на нее. Чагён чуть не вскрикнула от удивления. Она плотно сомкнула губы, прислонив язык к нёбу, и попыталась сдержать накатившую на нее икоту.

— Думаю, им было уготовано судьбой встретиться, — продолжил Вончжун.

Но Хобом ничего не ответил, лишь продолжал на нее смотреть. Под этим взглядом она не могла спокойно вдохнуть.

— А, подруга. Рад знакомству. Я папа Дохи, — наконец сказал он, нахмурившись.

— Да, здравствуйте.

Сначала она подумала, что все прошло хорошо. Чагён боялась, что он ее узнает и что-то себе напридумывает. Но нет, он так и не понял, кто она такая. Так ей казалось. Однако в то время, когда они сидели за столом, заставленным ттоком[37] и фруктами, ей даже стало обидно, что он ее совсем не помнил. Ведь раньше она почти каждый день приходила к ним домой. Он точно должен был ее помнить. От этой несправедливости внутри росло раздражение. Вдруг она ощутила странный едкий запах, а перед глазами помутнело.

Чагён поднялась с места. Ей хотелось опрокинуть стол, чтобы привлечь внимание Хобома. Возможно, тогда огонь, опаляющий ее изнутри, наконец-то бы стих. В такие моменты, когда на нее накатывал гнев, она просто не знала, что делать. Иногда она пускалась бежать не пойми куда, а иногда с остервенением кусала свою и без того измученную щеку.

Но в этот раз ей помог Вончжун. Он уткнулся лицом в руки и вдруг начал рыдать, как младенец. Глаза покраснели, а слез было так много, что манжеты рубашки намокли. Никто не смотрел на него, никто не удивлялся, ведь они были на похоронах. Но благодаря этому Чагён смогла успокоиться. Ей больше не хотелось опрокинуть стол или провернуть нечто в таком стиле. Внутренний огонь утих.

По телевизору показывали интервью с Ко Хобомом. Ведущий спрашивал о причинах его отказа от выдвижения на выборы. О тех самых выборах, когда его выдвинули кандидатом от региона, решив, что он может стать отличным представителем. Он ответил, что все из-за решения его дочери — решения умереть. Ведущий попросил его рассказать подробнее. Тогда Хобом замер, о чем-то задумавшись, а потом сказал:

— Это был пожар. Я прибыл к месту трагедии слишком поздно, но сразу все понял. Возможно, многие еще не сознавали масштаб произошедшего, но я все мгновенно понял.

Ведущий кивнул, призывая его продолжать. Хобом поднял голову, потирая подбородок:

— Сейф был открыт. Она всегда любила что-то прятать. Дверь сейфа, который она даже ни разу при мне не открывала, была распахнута. Если бы она не хотела умереть, она точно бы его не открыла. Я это и полицейским сказал.

Тогда он рассказал, что жалеет о том, что не занялся лечением дочери еще в детстве. Он имел в виду психологическое воздействие. Чагён дослушала его речь и не сдержалась, обратившись к мужчине, что сидел рядом:

— Отец только что заявил, что дочь совершила суицид, я правильно поняла?

Мужчина в растерянности на нее посмотрел, но все же кивнул. Тогда Чагён продолжила:

— Речь о том, что отец-то точно все знает, верно? Он видел то, чего не видели остальные.

Мужчина даже ее не дослушал, встал и отошел в другую сторону. Оставшаяся в одиночестве Чагён так и не смогла понять, зачем она с ним заговорила.

Всю свою жизнь девушка шла против течения, но сейчас наконец-то все происходило так, как хотелось ей. Но почему же она все еще не могла успокоиться? Каждый раз, когда она об этом задумывалась, удавалось найти лишь одну причину ее несчастья — Дохи. В тот день Дохи сказала, что Чагён сама знает, почему она назвала магазин именно так, почему хранила ее документы. Чагён часто об этом думала, но так и не могла понять, что та хотела сказать. Осознавала лишь одно: ее не покидает какое-то странное чувство, за всем этим скрывалась неимоверная грусть.