Проходит довольно много времени, прежде чем я возвращаюсь в постоялый двор, и Ронл проводит меня сквозь дождь. Меня хорошо обработали: предплечье очистили, забинтовали и правильно перевязали, и мне строго наказали вернуться на следующий день для повторного осмотра. Всё болит после удаления омертвевших тканей, а то, что Лена заложила в глубокую, воспаленную рану, жжёт, но забота, которую мне оказали, согревает моё одинокое сердце до такой степени, что я едва замечаю дискомфорт.

Когда мы подходим к первой из трех дверей постоялого двора, Ронл держит их открытыми, а затем заходит внутрь вместе со мной.

— О, не беспокойся. — Откидывая капюшон назад, чтобы он мог видеть мое лицо, я улыбаюсь ему и сосредотачиваю взгляд на его подбородке. — Я здесь в полной безопасности.

Он принимает ложь с поклоном.

— Ты должна вернуться завтра, иначе она снова отправит меня за тобой.

Коснувшись его руки, я сжимаю её.

— Обещаю, что не заставлю тебя приходить за мной.

Ронл снова кланяется и затем оглядывается. Он кивает нескольким людям, прощается со мной и снова уходит в бурю.

Как только дверь закрывается, я слышу пение. Первое, что приходит мне в голову — горничная, но это не она поет. Это две куртизанки. Они сидят за одним из круглых столов у бара, ноги вытянуты и скрещены на пустых стульях так, что их чулки видны под краями юбок, а корсеты ослаблены так, что декольте не выпячивается. Обе они гармонируют с такой чистотой и легкостью, что я пребываю в легком восторге: их голоса высокие и нежные, как пение птиц весной. Мне грустно, что такие таланты растрачиваются на жизнь, которую им приходится вести.

Учитывая ранний час, таверна сравнительно пуста, и я бросаю взгляд на стол в заднем углу. Даже Цилиндр, как я его окрестила, отсутствует. Полагаю, он владеет этим местом. Возможно, целым городом.

Его свиты, напоминающей головорезов, также не видно.

За моей спиной снова открываются двери. Это мужчина, не одетый в коричневый фетр, и я отступаю в сторону, прежде чем окажусь в ситуации, из которой не смогу легко выбраться…

Он бросает на меня один быстрый взгляд и отскакивает в сторону. Очевидно, он сильно пьян… я чувствую запах алкоголя, а его равновесие такое, что кажется, будто пол под ним шатается… но избежать встречи со мной для него достаточно важно, чтобы эта мысль смогла пробиться сквозь его запутанный разум.

Именно тогда я замечаю других мужчин, разбросанных по столам. Они не смотрят на меня. Совсем. Их взгляды прикованы к пивным кружкам с такой сосредоточенностью, словно строгая учительница собирается испытывать их на знание пены, ожидающей их затуманенные языки.

Я подтягиваю капюшон на место так, чтобы мои черты лица были полностью скрыты.

Очевидно, репутация Мерка предшествует мне, и это придаёт мне удручающую уверенность: подозреваю, что даже после его ухода я всё равно буду считаться его женщиной.

После прошлой ночи я определённо чувствую себя именно так.

Подходя к лестнице, я останавливаюсь… а затем меня тянет к дверце кухни. Какое-то шестое чувство подгоняет меня вперёд, и я кладу руку на липкие панели, толкая их.

Кулинарное помещение больше, чем я думала, настолько грязное, как я и боялась, и совершенно пустое от персонала. Столешницы расположены квадратом вокруг центрального каменного очага, который вентилируется через дымоход размером с амбар. Несколько входов для печей окружают источник тепла, и рядом с каждым из них сложены дрова. Благодаря всему этому доминирующий запах здесь не еды, а огня и золы, и я возвращаюсь мыслями к стеллажам.

На мукомольных полках остывают бесчисленные буханки хлеба, куски мяса неясного происхождения оставлены на произвол судьбы, чтобы их облетали мухи, а на полу стоят бочки с рагу. Очевидно, люди выживают на такой пище… и я одна из них. Но у меня поднимается тошнота при виде этого жира, грязи и мусора. Я никогда не видела столько выброшенных мешков с зерном, хотя популяция крыс, без сомнения, благодарна за неаккуратное заполнение мельниц…

От двери за моей спиной доносится скрип.

Я поворачиваюсь и вижу, как горничная с короткой стрижкой делает разворот и пытается скрыться через откидную дверцу, из которой вышла.

Я быстро говорю:

— Подожди, стой.

Она мгновенно останавливается, но не поворачивается ко мне. Я следую за дрожью её плеч с любопытством и протягиваю руку, хотя знаю, что не смогу дотянуться до неё отсюда.

— Я просто хотела поблагодарить тебя за еду этим утром, — говорю я мягко. — И вчера.

— Не за что, — отвечает она, уткнувшись взглядом в стену. — Если вы позволите…

— Подожди.

— Мне нужно идти…

— Почему. — Я шагаю через кухню, обхожу огромную печь. — Пожалуйста, не уходи…

— Мне нужно…

Всё происходит быстро. Я подхожу к ней в тот момент, когда она пытается скрыться через дверцу, и девушка спотыкается так, что сторона её лица становится видимой для меня.

У меня перехватывает дыхание.

— Лунный серп…

Горничная накрывает свою побитую щеку обеими руками.

— Пожалуйста… просто отпустите меня.

— Он убьёт тебя.

Как только эти слова вырываются из моего рта, она поворачивается и смотрит на меня в ужасе. Мгновенно я запоминаю узор синяков. Это точная копия того, что я видела вчера. У меня опускается желудок.

— Что вы говорите, — шепчет она.

— Ты слышала. — Я немного смахиваю её волосы назад, проверяя ещё одну рану на виске. — И это произойдёт скоро.

Время запечатлено в том красном пятне на её щеке и на виске. Оно также видно в сыпи вокруг её горла и в порезе на губе.

Мой голос звучит мрачно:

— Тебе нужно бежать, сейчас же.

— Пожалуйста, просто отпустите меня…

Я поднимаю руки.

— Я не трогаю. Но я говорю тебе, он закончит дело. Тебе нужно забрать свои вещи…

— У меня ничего нет, и мне некуда идти…

— …и я помогу тебе.

Горничная смотрит на меня с таким недоумением, что я едва не встречаюсь с её глазами снова.

— Почему вы это делаете?

Мы говорим шёпотом, всё быстрее и быстрее, и вдруг сталкиваемся с тишиной.

Теперь мне хочется взять её руки в свои, как будто это поможет донести моё послание, но я боюсь, что, если я коснусь её, она испугается и убежит.

— Потому что я — это ты. — Мне нужно прокашляться. — Я работала на твоем месте, я была одна и была уверена, что ничего не может и не изменится. Позволь мне помочь тебе.

Она отворачивается от меня, и я изучаю её профиль.

— Ты можешь мне доверять.

— Вы не можете мне помочь. — Её рука поднимается к щеке, кончики пальцев скользят по месту удара. — С ним всегда так. С тех пор как он купил меня у родителей пять лет назад.

Я подавляю желание закричать от понимания, что её обменяли.

— Разве ты не хочешь чего-то другого? Ты ведь печёшь хлеб, не так ли? И убираешь. Разве тебе не хотелось бы устроиться в безопасный дом или гостиницу?

Я думаю о мёртвых коровах за пределами своей деревни и о Фулкруме. Какой же я спаситель, если обещаю то, что не смогу дать нигде в Анатосе.

Я кладу руку на сердце.

— Я помогу тебе.

Горничная смотрит через моё плечо к массивному камину.

— Он нуждается во мне здесь, на работе.

— Ты ничего ему не должна, и не должна чувствовать себя виноватой за то, что спасешь себя…

— Нет, он не убьёт меня, потому что ему нужен мой труд. Он осторожен, ему лишь бы причинять мне боль, от которой я смогу оправиться.

Я опускаю голову, холодное отчаяние пронизывает всё моё тело… вместе с горячей яростью.

— Здесь работают другие. Умоляю, судьба предлагает тебе выход…

— Он отправится за моей сестрой. — Горничная трёт затылок, словно ей больно. — Она была частью сделки, но её купил конюх. Он добрый человек, они с женой хорошо к ней относятся. Ей нужно остаться с ними.

Сдвинув брови, я говорю о незнакомцах так, будто знаю их.

— Значит, они защитят её…

— Он говорит, что это не имеет значения. — Её руки запутываются перед грудью, как будто сердце пропускает удары. — Ей придётся выполнять все обязанности. Он говорит, что такова судьба близнецов по местным законам. Мы неделимы, и поэтому он сделает с ней то, что делает… со мной. — Пауза. — Всё это.

Эти руки подтягивают воротник её майки ближе к основанию шеи.

Слышится глухой звук и шорох в комнате за пределами, и горничная начинает дрожать.

— Вы должны уйти…

— Позволь мне помочь тебе…

— Нет.

Она скрывается за дверьми, и мне кажется, что я только что увидела, как она погружается в свою могилу. Мой первый и единственный инстинкт — следовать за ней, но я знаю, что если меня поймает повар, последствия будут неизбежны.

Моё видение о её смерти и попытка что-то изменить… приведут к тому, что её убьют.

Я спешу прочь, ненавидя каждый шаг, который уводит меня от девушки. Мне бы хотелось быть такой же физически сильной, как Мерк. Хотелось бы мне владеть мечом и отрубить голову этому жестокому, запугивающему людоеду.

Когда я выхожу в саму таверну, тёмная энергия пронизывает меня, и вместо того чтобы ужасаться этому, я начинаю принимать гнев и ярость. Я не знаю, откуда она берётся, и мне плевать, когда я обхожу основание лестницы и начинаю подниматься. С каждым шагом я представляю себе разные способы расправы над разжиревшим пьяницей, который терроризирует невинную девушку… и делает с ней нечто большее, чем просто бьёт.

Я бы убила его голыми руками, если бы только…

Мои ноги останавливаются на полпути вверх, и в моём зрении появляется странный туннель. Пока мой взгляд тускнеет, слух становится более острым, и я смотрю вниз.

Сквозь плохо прибитые доски ступеней я слышу голоса, перекрикивающиеся друг с другом. Низкий, смазанный, глубокий… и робкий, более высокий. Повар, кажется, проснулся, возможно, из-за моего вмешательства. Закрывая глаза, я молюсь, чтобы я ошибалась в том, что мне показали.

Хотя я знаю, что это не так.

Каждый инстинкт подсказывает мне спуститься и встать между ними. Но это только поставит горничную под ещё большую угрозу…

— Убирайся, — ревёт он. — Ты никчёмная шлюха… неси зерно!

Слышится шорох и закрывается дверь.

Я выдыхаю, хотя знаю, что это не спасение для девушки. Просто пауза в судьбе, которая надвигается, как жнец.

Из той части меня, которую я не узнаю, прорастает убеждение, набирая силу. Я говорю себе, что это неправильно во многих смыслах. Но когда ты не можешь жить в бездействии, ты не всегда можешь выбрать путь, по которому идёшь.

Поднимая ногу и ставя её на следующую ступеньку, я осознаю, что приняла решение, и оставшуюся часть лестницы я пытаюсь найти способ его миновать. Но время пришло.

Только я достигаю вершины, как дверь комнаты передо мной открывается…

В коридор выходит Мерк, натягивая на себя свой плащ. За ним, на постели, обитой кроваво-красным атласом, лежит одна из работниц, лениво раскинувшись в беспорядке. Её длинные светлые волосы струятся по подушкам, обнажённая грудь выставлена напоказ, а накрашенные ногти скользят по декольте, словно она вспоминает, что Мерк с ней сделал. И она явно довольна их встречей.

Когда он поднимает голову, его взгляд останавливается на мне, и Мерк замирает. На лице мелькает краткая эмоция, но затем он надевает маску.

Он восстанавливается быстрее, чем я.

— Что, черт возьми, ты делаешь вне этой комнаты?

Я вскидываю подбородок и поднимаю бровь, как он делал множество раз.

— Задала бы тебе аналогичный вопрос, но это и так очевидно. По крайней мере, твои штаны были застёгнуты, прежде чем ты открыл дверь.

Уходя прочь, я поражаюсь — в плохом смысле — тому, что для кого-то, кто никогда не испытывал ревности, я так легко её принимаю.