Когда я во второй раз иду под дождем в магазин травницы, я снова облачена в красный фетровый костюм, и капюшон натянут на голову, чтобы защитить репутацию Ронла. Он ведёт, и всё, что я могу сказать — что сейчас дождь, падающий с серого неба, больше не горизонтально направленный, и оранжевые молнии практически иссякли. Я никогда не видела шторма, который длился бы так долго, и чувствую необходимость это выразить, но среди этой воды и ветра, который не может определиться с направлением, разговор между мной и мужем Лены невозможен. Хотя он и не ищет общения.

Зато грязи — хоть залейся. Так много грязи.

Фетровые туфли были бы кстати. Или, может быть, лодка.

Когда мы добираемся до магазина после того, что кажется настоящим путешествием, Ронл выскакивает вперед и открывает дверь большим ключом.

— Она в…

— Она в…

Как будто Лена могла быть где-то ещё, кроме спальни.

Я спешу по проходу, обхожу прилавок и кассу, и не вижу кухню на пути к открытой двери…

Я вижу кровать и останавливаюсь так резко, что спотыкаюсь и едва не падаю лицом вниз. На серых досках, прислонившись к изголовью, Лена улыбается, прижимая младенца к груди. Любимая жена Ронла с только что заплетенными волосами и в чистом белом платье. Постельное белье тоже свежее, а в воздухе витает дымок благовоний с ароматом фозисов и трилля.

— Моя сес… — Я замираю, вспомнив о своём месте.

Несмотря на то, что мы разделили прошлой ночью, я напоминаю себе, что днём мы чужие друг другу, лишь моё внутреннее одиночество связывает нас сейчас…

Лена протягивает мне свою твердую руку.

— Иди, посмотри, что ты помогла привести в этот мир.

Мгновение я сомневаюсь, что правильно услышала, и смутно осознаю, как Ронл подходит ко мне сзади. Но затем Лена дарит своему мужу ослепительную улыбку и протягивает мне завернутого в одеяло младенца.

— Подойди, посмотри.

Необычное чувство тепла и дружбы окутывает меня, оно исходит от Лены. В ответ мне кажется, что я парю на облаке, когда подхожу к кровати, и когда Лена похлопывает по матрасу рядом с собой, я сажусь.

После чего оказываюсь с её драгоценным ребёнком на руках.

Мне ненавистно, что я должна избегать взгляда малышки, потому что лицо, смотрящее на меня, так идеально сформировано, что я хочу запомнить каждую черточку. В итоге я задерживаюсь на крошечном ротике и аккуратном подбородке, пухлых тёмных щечках и легком завивке тёмных кудрей.

Я хочу верить, что этот драгоценный дар будет жить вечно. Поэтому не могу вынести её пристального взгляда.

— О, Лена. — Я украдкой смотрю в сторону, стараясь не встречать взгляд молодой матери, сосредоточившись на тугих косичках её тёмных волос. — Она такая красивая.

— Её зовут Глориана, в честь моей матери. — Голос Лены дрогнул. — Я потеряла её всего год назад.

Закрыв глаза, я качаю головой.

— Соболезную.

— Спасибо. Я буду чтить память моей матери, воспитывая свою дочь целительницей, как мы.

— Твоя мать тоже была целительницей?

— Нет, как ты и я. Мы — целители.

Я замираю. Пожалуй, это слово подходит, но не могу сказать, что я когда-либо осознавала, кем являюсь на самом деле. Переведя взгляд, я замечаю чашу с вяжущим раствором, которая всё ещё стоит на столе рядом. Она тоже изменилась: вода стала прозрачной, больше не кровавой.

— Ронл сказал, что ты хотела меня видеть? — Я смотрю на швы её ночной рубашки. — У тебя возникли трудности?

Лена качает головой.

— Ты сделала то, что сделала бы моя наставница. Я бы поступила так же, но у меня не хватило сил. — Она тянет руку и касается моего колена. — Я не могу тебя отблагодарить. Если бы ты не пришла в лавку в тот момент…

— Это была судьба. — Я провожу пальцем по пухлой щечке младенца. — Иногда невидимые нити, связывающие незнакомцев, могут нести добро.

Улыбка Лены сияет.

— Да. — Но затем она становится серьезной: — Но ты пришла в лавку по своей причине, и Ронл рассказал мне о трех вещах, которые ты просила. Ты называла их иначе, но я знаю, для чего они… два ингредиента из трех ты использовала для меня. Кто-то ранен, ты или твой муж?

— Муж? О, он не мой… — Я заливаюсь краской, делаю глубокий вдох и киваю на своё предплечье. — Я… оцарапалась. И я знаю, что некоторые вещи нужно лечить. Но Ронл дал мне мыло, которое я использовала с хорошим эффектом.

Я говорю это больше из благодарности к Лене. У меня не было времени проверить повязку перед выходом.

— Позволишь мне взглянуть на рану?

Я моргаю. Пару раз. За все годы, что я лечила других, никто никогда не спрашивал о моём самочувствии… тем более не заботился достаточно, чтобы что-то с этим сделать.

— Ронл? — Лена улыбается, когда её муж снова появляется в дверях. — Не мог бы ты взять свою дочь?

Муж травницы готов и рад выполнить эту задачу, он с удовольствием заходит и принимает младенца. Он явно очарован малышкой, и я сравниваю его теплоту с безразличием кузнеца к потомству так называемого слабого пола.

На выходе он прикрывает дверь, и именно тогда я ощущаю полное внимание Лены. То, как она смотрит на меня, с ясным и устойчивым взглядом, говорит больше, чем любые слова о том, что она на самом деле достаточно хорошо пережила роды. У неё определенно хватает сил, чтобы заботиться о себе с этого момента… она достаточно сильна, чтобы, похоже, позаботиться и обо мне.

Женщина приподнимается выше на своем одеяле.

— Где твоя травма?

Глубоко вдохнув, я расстегиваю застежки на фетровой куртке и не могу сдержать стон, когда снимаю верхний слой.

— На предплечье, значит?

Я киваю и поднимаю рукав нижней рубашки. Осторожно начинаю разворачивать ткань, которой перевязала рану после купания прошлой ночью, и мне приходится остановиться на полпути. Закрыв глаза, я пытаюсь снизить уровень боли, чтобы продолжить, остро осознавая, что эта женщина рядом со мной знает о физической муке даже больше, чем я.

По сравнению с родами это ничто. Мне нужно собраться…

— Не спеши, — говорит она мягко.

Я снова киваю? Не знаю. Но что понимаю, когда возвращаюсь к повязке, что всё это — очень плохой знак. И я уже чувствую жар.

Лена вздыхает, когда бинт наконец падает, я изучаю взглядом комнату, чтобы не смотреть на свою руку.

— Как это случилось? — спрашивает она.

— Я… эм, я упала.

— Когда?

— Вчера.

Рискуя взглянуть на рану, я могу только ругаться про себя. Отек создал вокруг травмы впадину, и как Озеро Потерянных Душ, плоть внутри неё — плохие новости: инфекция не просто закралась внутрь, она распространяется, покраснение больше не локализовано, а охватывает всю длину и окружность нижней части конечности.

Голос Лены становится очень серьезным.

— Ты должна быть честной со мной, если я собираюсь правильно это лечить. Как это произошло?

Какая разница, думаю я с усталостью. Здесь проходит множество путешественников, почему именно моя личность должна быть раскрыта? И если это каким-то образом произойдет, и новость дойдет до севера и востока, действительно ли мои односельчане смогут найти меня?

Хотя, возможно, Джулиан и сможет. Если решит, что ему нужно заставить меня выполнить ту услугу, которую он хочет.

Тем не менее, я рассказываю ей, что произошло.

— Вчера мы пересекли Озеро Потерянных Душ. — Я пожимаю плечами, стараясь выглядеть беспечно, как будто это как-то повлияет на… что-то. — С неба налетела большая чёрная хищная птица и напала на нас…

Вскрик Лены оказывается достаточно громким, чтобы Ронл снова вошел в комнату.

— Ты в порядке…

— Небесный охотник? — стиснула она зубы. — Вы пережили атаку небесного охотника?

Ронл прижимает младенца к себе и закрывает ей ухо, как будто крошка может понять, о чем мы говорим.

— Небесный охотник? Никто не выживает после такого… слава Луне, что твой муж был с тобой…

— О, нет. Он на самом деле не мой муж. И вообще, мне пришлось отвлечь птицу от него. — Я сосредотачиваюсь на ране. — Он сражался с птицей своим мечом, но потом оказался на земле. Так что я заставила птицу гнаться за мной…

— Ты что…

— Что ты…

Я снова пожимаю плечами.

— Их привлекают вспышки света, так что я держала нож над головой и подгоняла нашу лошадь. Птица — небесный охотник — бросилась за мной.

Воцаряется натянутое молчание, и я бросаю взгляд на супружескую пару, думая, что возможно, они считают меня лгуньей? Но нет. Они выглядят совершенно ошеломленными.

— Как ты сбежала? — тихо спрашивает Лена.

— Я загнала её в валун.

Ронл так крепко прижимает младенца к своему сердцу, что тот недовольно ворчит.

— Я не понимаю? Ты сделала что…?

— Я бросила нож. — Когда я пытаюсь воспроизвести движение, моя предплечье сводит болью, и я морщусь, опуская руку. — Ему нужен был мой нож. Я погнала лошадь к скоплению валунов и… когда мы оказались в пределах досягаемости, я метнула свой клинок в камни. Птица бросилась за вспышкой света. — И, черт побери, как же я жалею, что у меня больше нет этого оружия, хоть из-за ностальгии. — В общем, да, она врезалась в камень. А моя рана случилась как раз перед этим. Птица вспорола мне руку когтём, когда бросилась на меня.

Лена бросает взгляд на своего мужа. Затем она трёт лицо, словно пытаясь собраться с мыслями.

— Я никогда не встречала никого, кто пережил бы атаку небесного охотника.

— Я тоже, — подхватывает Ронл. — А тут много тех, кто приходит сюда по маршруту Озера Потерянных Душ. На самом деле, я знаю многих, кто потерял членов своих групп в той местности из-за этих хищных птиц.

Восторг, который они проявляют, мне не привычен, но, по крайней мере, Лена быстро переключается.

— Такая рана очень опасна. Они переносят болезни, потому что питаются мертвечиной, и используют свои лапы, подбирая трупы для еды.

С этими словами Лена замолкает, но она не смотрит ни на меня, ни на своего мужа, ни на новорожденного. Она уставилась в пространство перед собой, о чем-то думая.

Проходит некоторое время, прежде чем она говорит, и это происходит на том языке, который я не понимаю. И «говорить» — не совсем подходящее слово. Лена отдает команды Ронлу, и он кивает. Затем она поднимает руки, и он кладет ребенка в протянутые ладони.

Ронл оказался доброй душой, но сейчас в нём нет прежней мягкости, когда он поворачивается к двери. Он собирается в бой по указанию своей жены… ради меня.

— Я не хочу быть обузой, — говорю я тихим голосом.

— Ты помогла мне сохранить жизнь и удостоверилась, что мой ребенок выжил. Я молюсь, чтобы не было повода возвращать тебе этот смертный долг, но сейчас мне кажется, что именно это я и делаю. — Она качает головой. — Это очень серьезно, эта рана… и ты это знаешь. Я сделаю всё возможное.

Вдруг Лена наклоняется вперед, хоть и морщится при этом. Она берёт меня за руку и говорит:

— Ты всегда плачешь, когда люди добры к тебе?

— Прости?

Она поднимает руку и нежно проводит пальцем по моей щеке, поворачивая кончики так, чтобы я могла увидеть собранные ею слезы.

— Ты плачешь, когда люди к тебе добры?

Я вытираю глаза и пытаюсь скрыть дрожь.

— Я не знаю.

Она крепко сжимает мою ладонь своей.

— Теперь ты для меня как семья. Какое слово в твоем языке? «Сестра», я полагаю, это так.

Опуская голову, я смотрю, как мои слезы падают на наши переплетенные руки.

— Сестра, — повторяю я с трудом. — Да, это именно то слово.