Смена креативного директора в доме высокой моды влечет за собой непредсказуемые последствия. И это сбивает с толку. Остаться в тех же стенах, с тем же коллективом и графиком работы, но писать совершенно другую историю с незнакомцем? Есть ли у меня для этого силы и возможности?

Весной 1995 года нас пригласили на презентацию коллекции Джона Гальяно в театре на Елисейских Полях. Для него показ — это прежде всего спектакль. И на этот раз он придумал декорации, буквально воссоздающие крыши Парижа под покровом искусственного снега. Это столь же эксцентрично, сколь эффектно.

Параллельно Джон (он хочет, чтобы именно так к нему обращались) приходит к нам в ателье и студию. Мы осознаем, насколько все меняется. Начиная с языка. Джон — британец, и его французский на базовом уровне. Но главное, его невероятный, «изменяемой геометрии» внешний вид, мягко говоря... неожиданный. Мы привыкли к белому халату и идеально скроенному костюму Месье де Живанши, и вдруг видим человека, способного приходить на работу в самых немыслимых нарядах. Пижамные штаны, короткие футболки, вещи, купленные на блошиных рынках, не говоря уже о его дредах, которые ассоциируются скорее с пиратами Карибского моря, чем с домом Givenchy.

Но эти причуды — не из ниоткуда. Как Джон не раз объяснял в интервью, когда он был ребенком, его мать страстно увлекалась модой. Будучи замужем за водопроводчиком, она «не купалась в золоте», тем не менее шкафы ломились от вещей, и она следила, чтобы для каждого выхода, независимо от повода, дети были наряжены. Причем в одежды вычурные и изысканные. Из-за этих маминых развлечений маленький Джон подвергался насмешкам со стороны одноклассников. Но, несмотря на эти многочисленные унижения, он сохранит привычку превращать в театральное действо каждое свое появление, независимо от масштаба аудитории. Несомненно, это поспособствовало известности. Как только стало понятно, какой он персонаж, уже невозможно не ждать следующего раза с некоторым любопытством — что же еще он сможет придумать?

Чтобы разрядить обстановку и выстроить отношения со своей новой командой, Джон приходит выпить с нами на празднике catherinette. Так же он пару раз зайдет в столовую. Однако вскоре станет очевидным, что наш главный собеседник — Стивен Робинсон, его ассистент.

Стивен очень быстро становится незаменимым. Если Джон придумывает тысячу всяких вещей, то рисует и может ответить на все вопросы — Стивен. На основе его эскизов я создаю муляжи и представляю их Джону, но всегда в присутствии Стивена. После их одобрения и выбора тканей ателье начинает создавать модели. Затем — примерки, на которых Стивен снова будет присутствовать.

На самом деле мы имеем дело с как бы двухголовой сущностью. Один — креативщик, который разрабатывает идею — ви́дение, направление, другой — исполнитель. Мне трудно уловить, как именно они взаимодействуют. Рисует ли Джон первый набросок, который затем дорабатывается Стивеном? Бывает ли, что Стивен полностью выполняет эскиз по указаниям Джона? Как выглядит этот творческий процесс? Мне так и не удастся полностью разгадать эту тайну. Но ясно одно: Стивена в этом процессе гораздо больше, чем Джона.

С самого начала Джон погрузился в изучение легендарных творений дома. Подобно тому, как это делал Карл, придя в Chanel, он хочет понять «грамматику» Givenchy и определить знаковые изделия, такие как блуза Bettina или маленькое черное платье. Он знает, что на первой презентации он должен не только изумить, но и показать, что хорошо разбирается в истории и самой идее дома. Его талант неоспорим, сам он непредсказуем. Поэтому моя роль заключается и в том, чтобы сориентировать их со Стивеном, объясняя, что выполнимо, а что нет, и в отношении свода правил и обычаев.

Поскольку, даже если тандем их — блестящий, в распоряжении Джона никогда прежде не было ателье высокой моды. Я должна помогать им, ненавязчиво и благоразумно. И думаю, у меня это неплохо получается, потому что Джон многократно будет говорить обо мне и месье Кемале в интервью, и всегда лестными словами. На самом деле Джон не обращается к нам напрямую, так как говорит он только по-английски. Если у него есть вопросы, Стивен вновь и вновь становится его посредником, его переводчиком, его ассистентом, его всем... Джон делегирует ему так много задач, что вскоре сам будет присутствовать только на примерках моделей, и то — всегда в сопровождении Стивена.

Я довольно быстро понимаю, что в тех случаях, когда Месье де Живанши предпочитал сдержанные цветовые гаммы, Джон, напротив, хочет в полной мере воспользоваться возможностями высокой моды. Он выбирает, как правило, однотонные ткани, но склоняется к сиреневому, индийскому оранжевому, лаймовому... Он также считает необходимым показать высокой моде, что знает ее классику. Так он отдаст дань уважения Иву Сен-Лорану, создав свои собственные смокинги, которые манекенщицы будут носить на голое тело.

Его платья столь же театральны, сколь и невероятно элегантны — со шлейфами длиной в три-четыре метра. В ателье, где пространство ограничено, это целая эпопея. Но это также чертовски захватывающе!

С приходом Джона появятся и новые, неординарные знакомства, к каким я совсем не привыкла, работая с другими модельерами. Действительно, его британские связи — это возможность расширить спектр сотрудничества. Так я встречаю Мистера Пёрла. Создателя корсетов, единственного в своем роде. Мистер Пёрл — из Южной Африки, и когда, будучи подростком, он рассказывает семье о своем интересе к корсетам, то сталкивается со стеной непонимания. Он пытается пойти по более традиционному пути, но страсть никуда не девается. Перешагнув тридцатилетний рубеж, он улетает в Англию, где его эрудиция и талант вскоре привлекают внимание Джона. Сначала он нанимает его для своего собственного бренда, а затем, естественно, приглашает в Givenchy. Корсеты Мистера Пёрла технически совершенны. И не удивительно: он сам носит их 7 дней в неделю, 24 часа в сутки на протяжении многих лет. Он обладает самой тонкой талией среди мужчин, а именно сорок шесть сантиметров вместо семидесяти восьми. Такой силуэт ему идеально подходит. Он — человек невероятной доброты и олимпийского спокойствия. Как он любит, не без нотки юмора, напоминать: стресс и ношение корсета несовместимы. Для него это — философия, стиль и искусство жить. В то время, когда мы сотрудничаем, он еще не очень известен, но вскоре Виктория Бекхэм, Кайли Миноуг и даже Дита фон Тиз, поистине восхищающиеся им, обеспечат ему широкое освещение на страницах светских журналов по всему миру. Но пока что еще зима 1995–1996 годов. Его таланты прекрасно сочетаются с талантами Джона, и наши совместные примерки проходят в замечательной атмосфере.

Еще одно новое знакомство — Стивен Джонс, фантастический шляпник, которого Джон также привозит из Лондона. Джонса заметил еще в 1980-х Жан-Поль Готье в клипе Боя Джорджа, но именно Джон распахнул ему двери в мир высокой моды. Стивен Джонс считает шляпы «восклицательными знаками» любого наряда, и его творения могут быть очень впечатляющими. Одновременно изысканные, дерзкие, вызывающие, замысловатые, он создает шляпы для Мадонны, Мика Джаггера, а также для королевской семьи и, конечно, леди Дианы — ее красный берет в тон пальто запомнился всем. Джон и Стивен понимают и дополняют друг друга. У них есть общая черта — желание быть связующим звеном между истеблишментом и андеграундом. Оба увлечены свойствами материалов, и как только уровень мастерства придает смелости, они позволяют себе всевозможные безумства и изыски. Одна из первых их совместных работ — шляпа-цилиндр Borsalino как последний штрих, толика причуды, к почти чересчур строгому смокингу... Это один из ключевых силуэтов первой презентации...

21 января 1996 года. Мир высокой моды с большим нетерпением ждет показа его первой коллекции. Гальяно же мыслит как режиссер-постановщик: он решает создать на ипподроме Отей сказочные декорации по мотивам «Принцессы на горошине». Стена высотой более пяти метров из сложенных в стопку гигантских матрасов. Наверху манекенщица в одном из моих платьев — столь величественном, что шлейф каскадом спадает до земли. Она останется там на протяжении всего показа, наблюдая за дефилирующими внизу силуэтами.

Уже с появлением второй модели зал аплодирует. Это то, что позднее назовут «вау-эффектом», — образ, который захватывает всех. Все самые знаменитые манекенщицы того времени здесь: Наоми Кэмпбелл, Хелена Кристенсен, Карен Мюлдер. Они играют каждая свою роль — улыбчивые, озорные, загадочные, согласно партитуре, выбранной для них Джоном.

В тот день высокая мода открывает эпоху театрализованных показов. Присутствующие кажутся одновременно зачарованными и ошеломленными. Среди гостей — министр культуры Филипп Дуст-Блази, Тина Тёрнер, Джоан Коллинз и Мариса Беренсон. Я встречаю также Инес де ла Фрессанж и Палому Пикассо.

Аззеддин Алайя, Джанфранко Ферре, Кензо и Джанни Версаче пришли от мира моды поддержать первого британского дизайнера, вошедшего в такой закрытый круг французской высокой моды.

На следующий день в газете Libération — страстный отзыв. Даниэль Лихт пишет:

«Если считать, что первый показ англичанина Джона Гальяно для Givenchy был экзаменом на профпригодность, то он его сдал. Чтобы в этом убедиться, достаточно было вчера присутствовать на головокружительной и пьянящей постановке с сайнетами [16] в духе барокко — в зеленых, оранжевых, розовых, как почки восточной вербы, и фиалковых цветах — словно цветные коктейли. Это скорее революция, чем откровение, сенсация тектонического масштаба, наподобие концерта Sex Pistols на лужайке Букингемского дворца...»

Лоранс Бенаим в Le Monde более сдержанна:

«Но, возможно, на его плечи ложится слишком много противоречивых требований: с одной стороны, модная пресса, требующая потрясений, с другой — клиентки Юбера де Живанши, признания со стороны которых он ищет, представляя платья-пальто для завтрака в Plaza, скорее традиционные, чем изысканные».

И это правда. Даже если показ произвел эффект, возникает вопрос, позволят ли клиентки этому шальному ветру увлечь себя или не примут столь радикальную смену курса. Я уже понимаю, что будет нужно укоротить некоторые шлейфы или, по крайней мере, как-то переделать их для наших постоянных клиенток. Кстати, когда английская журналистка Дана Томас спросила Джона, верит ли он, что это понравится постоянным клиенткам Givenchy, тот просто ответил: он здесь не для того, чтобы им нравиться; что, вероятно, некоторые из клиенток сменят дом, но в итоге он привлечет более молодую аудиторию. Бернар Арно, со своей стороны, очень горд своим «новобранцем». После показа он говорит о «фантастическом» результате, а на вопрос, было ли это хорошим вложением, улыбается, предлагая поговорить об этом через несколько лет.

В конечном счете творения эти действительно будут продаваться. У Джона еще нет той известности, какую он обретет позднее в Dior, но на тот момент он — то самое дуновение эксцентричности, которого ждала модная пресса.

Среди его самых величественных творений я особенно неравнодушна к его поистине королевским мантиям. Джон хочет, чтобы мы сделали одно для Андре Леона Телли, редактора Vogue, с которым мы постоянно пересекались в Chanel.

История этого человека, какую, пожалуй, только мир моды и способен предложить, достойна написания романа.

Он родился в Вашингтоне в 1949 году и рос в условиях сегрегации. В девять лет он открыл для себя Vogue и Harper’s Bazaar, и эти два издания стали смыслом его жизни. Образы из журналов побуждали мечтать, и все детство он ухитрялся подкапливать по несколько монет, необходимых для покупки каждого выпуска. Спустя годы, в интервью английской газете The Guardian он расскажет, насколько эти журналы были важны для него в то время: «Я мог уйти от травли и насилия и укрыться в мире красоты».

Повзрослев и обладая безошибочным чутьем, он неизменно оказывается в нужном месте в нужное время. По ночам — завсегдатай легендарного нью-йоркского ночного клуба Studio 54, где пересекаются искусство, мода и шоу-бизнес. Днем он пишет для журнала Энди Уорхола Interview. Именно так он стал другом Карла Лагерфельда. Он пополняет свою записную книжку, работая, прежде чем попасть в Vogue, для Women’s Wear Daily, рядом с Анной Винтур.

Если Джон хочет создать для него эту роскошную мантию, то, конечно, потому, что Андре Леон Телли, несмотря на внушительное телосложение — он почти два метра ростом, — всегда носит экстравагантные наряды, но особенно потому, что в некотором смысле Джон обязан ему своим местом в Givenchy.

Действительно, когда Джон, еще работая на себя, должен был готовить осенне-зимнюю коллекцию 1994–1995 годов, он не имел ни гроша. В нем еще не распознали дизайнера с будущим. Он ночует то у одних, то у других. Превосходный творец, он, однако, оказывается никудышным менеджером. Без перспектив, без поддержки, без каких-либо ресурсов, он уже готов был все бросить. И именно в этот момент Андре Леон Телли решает помочь ему. Он убеждает меценатку Сао Шлюмберже не только профинансировать создание коллекции, но и безвозмездно предоставить свой особняк для показа.

Убедившись, в свою очередь, в таланте Джона, Сао Шлюмберже попросит популярных моделей принять участие в показе, и тоже безвозмездно, на что с готовностью согласится Кейт Мосс, как, впрочем, и другие.

Получив финансовую поддержку вкупе с поддержкой редактора Vogue, обладателя записной книжки, в которой была чуть ли не вся парижская элита, Джон создает эффектную коллекцию, которая делает его, как сказали бы сегодня, «котируемым» в мире высокой моды. Другими словами, он становится востребованным творцом!

Этот показ, который называют «дефиле Шлюмберже от Гальяно», и сегодня остается незабываемым событием в истории моды. И, несомненно, он стал первым шагом Джона к Givenchy. Потому как — без чутья Андре Леона Телли услышал бы вообще Бернар Арно о Джоне? Далеко не факт.

Так что создание этой королевской мантии для того, кого называют ALT, — весьма изысканный способ чествовать его как властелина, который осуществляет мечты молодых дизайнеров. И для меня это чистое наслаждение — создавать столь театральное изделие, которое намного превзойдет все мои ожидания. Пальто-мантия с длинным шлейфом, крепящимся на уровне плеч, из шелка-ottoman, с бежево-черно-белым принтом. Результат сногсшибательный. А Андре Леон Телли носит его бесподобно. Я до сих пор вспоминаю об этом с гордостью — не только из-за красоты изделия, но и потому, что месье Телли — человек невероятного обаяния и добросердечия.

В течение нескольких недель я продолжаю адаптироваться к работе с Джоном. Все интересуются отношениями, которые складываются между ним и мастерскими.

Меня даже расспрашивают об этом для газеты Libération, на что я просто отвечаю: «Мы работаем по десять часов в день в хорошем настроении. Джон всегда готов подняться в ателье, чтобы следить за работой мастериц».

И это правда, что рабочие дни стали гораздо длиннее, чем во времена Месье де Живанши, и не всегда все просто. Как работать над этими величественными платьями, когда у каждой швеи рабочее пространство в пятьдесят сантиметров? Как приспособиться к артистичной, зачастую неорганизованной, натуре этого человека? Мы, по сути, подчинены творческим импульсам того, кто позднее признается, что смешивал всевозможные наркотики и алкоголь, чтобы заглушить свои ежедневные тревоги. Но надо признать — результат налицо.

Новизна, на которую живо реагирует пресса, пополняемая книга заказов, Джон, нравящийся клиенткам, — эти позитивные моменты позволяют нам приступить к созданию следующей коллекции с определенной долей уверенности.

С долей уверенности, за которую опять мы обязаны Стивену. Со временем я понимаю, насколько Стивен важен для Джона. Больше, чем ассистент, он — его альтер эго, его близкий друг, его опора и защита. Сумел бы вообще без него Джон раскрыться во всю силу своего гения?

Он — и его память, во всех смыслах. Несколько лет спустя, когда я пойду обедать в ресторан напротив дома Dior, мне случится снова встретить Джона и Стивена. Последний встанет, чтобы поприветствовать меня. И Джон спросит его, конечно, на английском: «Кто эта особа, с которой ты поздоровался?» Очевидно, несмотря на его добрые слова в прессе, я не слишком-то запомнилась Джону... Как бы то ни было, в мире моды ничто не высечено в камне, особенно рабочие отношения.

Вскоре после этого Стивен умрет от передозировки, и для Джона это станет началом пути в ад. Пути в ад, который, в конечном счете, не так уж удивит близких. Этот путь — как отражение слов — почтения и любви, которые Джон произнес на похоронах: «Стивен был моей скалой, моим самым дорогим другом, и он никогда не должен был покидать меня, потому что он был моей семьей».

Для второго показа Джон черпает вдохновение в эстетике корриды, чтобы придать немного «остроты» костюмам: большинство манекенщиц — в шляпах а-ля monteras, головных уборах тореро. Параллельно Джон превращает Хелену Кристенсен в настоящую Одри Хепбёрн — в превосходном строгом платье изумительной чистоты линий.

В этом показе сталкиваются два женских образа: сдержанная, элегантная и гордая, обольстительная женщина. В общем, вчерашняя женщина Givenchy и бунтарка, которую Джон хочет видеть завтра. Тем самым он доказывает, что для каждого показа умеет создать новую историю. LVMH на седьмом небе... «Джон Гальяно ходит по воде».

Бернар Арно настолько впечатлен своим протеже, что решает: пришло время предложить ему самый вож­деленный трон в высокой моде — пост креативного директора дома Christian Dior.

Для нас это известие стало шоком.

Едва я обрела почву под ногами, как приходится снова начинать с чистого листа, чтобы на этот раз встретиться с тем, кого называют «панком от-кутюр»...

[16] Сайнета — маленькая легкая комическая пьеса испанского театра.