Он воззрился на меня, как паломник на чудотворную икону — мол, сейчас она откроет смысл жизни.

Не знаю, открыл я ему что-то или не открыл, но сказал так:

— Сейчас жить — значит воевать. Так, и никак иначе. Все, что было, все, что ныло… — я резко махнул рукой, — все давным-давно уплыло. Слыхал?

— Слыхал. Песня.

— Для кого песня, а для нас лозунг. Было счастье, была дружба — запри все это на замок. Конечно, никуда нам не деться от этого. Но и тонуть в нем нельзя. Переломи себя. Мы не страдать должны, не гибнуть. Мы должны врагов убивать! Вот когда перебьем их, Гитлера когда закопаем, а немцы и их прихвостни подымут лапки вверх — вот тогда вернемся к философии. Понял? А пока сломай это в себе и воюй. Бей врага и сам не умирай — вот задача. Другой нет.

Илья смотрел на меня, приоткрыв рот. С робостью, как юнец на мудреца.

— Ты прямо… — проговорил он, — ты прямо как какой-то учитель говоришь. У нас был такой в школе. Кирилл Дмитриевич. Вот он мог так сказать. Не про то, конечно, а вообще. Его, бывает, слушаешь, и неохота, чтобы кончалось. Но пожилой уже. В гимназии, говорят, когда-то служил. А ты прямо как он!

Тут я почувствовал, что перегнул, пожалуй, палку в монологе «за жизнь». Полез из меня взрослый мужик, да еще вооруженный опытом всего двадцатого века плюс частично двадцать первого. Но Кирилл Дмитриевич прямо в жилу случился. Я так и схватился за него:

— Вот! Вот вспоминай своего учителя. Он, видать, толковый мужик был, правильно вас учил.

— Правильно, — погрустнел Илья. — А этого… Митьку, выходит, ничему не научил.

Митька, стало быть, и есть тот самый предатель.

— А у этой палки два конца, — возразил я. — Учитель — не бог, ученик тоже должен… Как это сказать? Ну, идти навстречу, что ли. А этот Митька ваш, он с двойным дном, выходит. И никто его второе дно не видел. А оно было. И он…

«Хозяин, шум справа!» — просигналил Рекс.

— Тихо! — цыкнул я комсомольцу, хотя и до того мы с ним говорили шепотом.

Стихли оба. Я напряженно вслушивался. Вроде ничего.

«Рекс, что там?»

«Да вроде тихо».

«Показалось?»

«Нет. Какой-то зверь точно пробежал. Лиса, волк, точнее не скажу. Но из них».

«Твой дальний родственник,» — пошутил я.

«Можно и так сказать».

И от Рекса плеснула вновь эмоция, которая у человека означала бы смех.

— Все тихо, — успокоительно сказал я. — А ты давай спи, еще целых полтора часа есть, нельзя терять. Потом спать не дадут, будешь носом клевать.

— И то верно, — он зябко встряхнулся. — Вот только холодно.

— Ничего, солнышко уже взошло. Туман быстро рассеется. Давай, спи.

Вроде бы педагогика сработала. Он лег, поежился, но затих. Надеюсь, задремал.

А мы с Рексом продолжили нести службу. Но происшествий не было. Рассвет брал свое, туман редел. Потом — восход, еще лучше стало. Где-то без четверти восемь проснулся Игнатий Кузьмич: у него свой внутренний будильник сработал.

— Стоим на карауле? — зевнув, спросил он.

— Стоим, — бодро ответил я. — За время службы происшествий не случилось.

— Ну и слава те, Господи… Пойду костерок налажу. Встанем, оправимся, поедим, да и в путь.

И расторопно приготовил все для костра. А вскоре и мне пришлось кричать:

— Отряд, подъем!

Самсонов вскочил первым, энергично растеребил всех. Запылал костер, мы перекусили и двинули в путь.

Обошлось без приключений, разве что шли помедленнее, все-таки навьюченные, да и новичкам трудновато было держать темп Игнатия Кузьмича. Рекс очень добросовестно нес свои дозорно-охранные задачи, и мы с ним ментально не расставались. Он сообщал мне об учуянных им зверях, но все это была лесная мелочь, иную из которой он поймал и слопал. Я поощрял:

«Питайся, друг, питайся. Партизанский паек сам видишь, какой. На нем не разбежишься».

Почти к полудню добрались до ручья. Долго и жадно пили, перекусили без костра, сухим пайком. Очень умеренно. Так же умеренно отдохнули. Самсонов никому не позволил залеживаться.

За время марш-броска все как-то привыкли к Сидорову. Хотя своим, конечно, он не стал. Никто с ним и словом не обмолвился, и стена отчуждения вокруг него была. Но и арестованным он больше не был. Так, чужак, который случайно оказался среди своих. И даже пожрать ему сунули — молча, без слов. Повязку свою он давно выкинул. И теперь вроде бы такой же, как все. Да не такой. Все равно вокруг него была пустота. Как будто перестал быть врагом, но не стал человеком. Так, рабочая сила. Навьючили на него пару рюкзаков — и пусть тянет.

Последний отрезок пути проделали побыстрее. Вот и восточный пост. Здесь нас по всем правилам окликнул односельчанин Кузьмича дед Федот — какой-то бесцветный старикан, который поперся в отряд вслед за земляком. Но если Игнатий Кузьмич на самом деле ценнейший человек, артист своего дела, то этот Федот — никто, пустое место. Кузьмич его почему-то недолюбливал, но если уж тот пошел в партизаны, так пошел. Какая-никакая польза будет. По крайней мере, караульную службу он нес исправно, нас окликнул, как полагается. Хотя Самсонов к чему-то придрался, но скорее для проформы.

— Да, товарищ старший лейтенант… понял, исправлюсь… — уныло мямлил старикан.

Ну как старикан — лет за пятьдесят. Тогда такие люди считались пожилыми.

В расположении первый, на кого мы наткнулись, был говорливый Коля Васильев.

— Товарищ старший лейтенант! — обрадовался он, увидав Самсонова. — Да никак с подкреплением? О! А это, никак, Антошка из Шарово?

От этого оклика Сидоров замялся, глаза забегали. А Коля как-то враз потерял балагурские повадки. Взгляд неприятно остекленел. Рот сжался в тонкую прямую линию.

— Товарищ старший лейтенант, — Николай точно с усилием протолкнул слова сквозь плотно сжатые губы. — Вы его в плен взяли? Я слыхал, что он к немцам подался… Прошел такой слушок.

— Ты, Васильев, не слухи слушай, а дело делай, — хмуро сказал Самсонов. — А у тебя дисциплина хромает. Это разве твое дело — вопросы задавать без позволения старшего начальника? Нет! Твое дело — рот на замке держать. Пока тебе не разрешили его открыть. У нас тут воинское подразделение, а не банда махновцев…

Наставления командира были прерваны внезапным образом. Васильев, что лицо все менялось к худшему, вдруг бросился вперед.

И неумело, но со злобной силой ткнул Сидорова кулаком в лицо. В нос.

— Предатель, сука! — выкрикнул он. — Убью!

И успел ударить арестованного еще раз.

Тот взвыл — больше от страха, чем от боли. Самсонов на миг остолбенел, а я бросился на Васильева, крутанул ему правую руку, заломил за спину, успев беззвучно крикнуть:

«Рекс, на месте! Я сам».

Поскольку Рекс уже метнулся, готовясь впиться Васильеву в бедро. И я ощутил сильнейший выброс его эмоций — свирепый, чисто звериный инстинкт охранно-розыскного пса. Все слова разом сдуло из его мозгов. Только инстинкт — хозяин превыше всего.

«Стоп, Рекс! Стоп».

Николай безуспешно дергался в моем захвате, а тут еще Минюк успел подскочить на помощь со своей шахтерской мощью:

— А ну, уймись, дурак!

Самсонов рассвирепел:

— Да что б тебя… — после чего зазвучали самые непарламентские выражения. Армейская душа старшего лейтенанта была до самой глубины возмущена партизанской своевольщиной.

— За что, Коля⁈ — рыдающе прокричал Сидоров, пытаясь унять льющуюся из носа кровь.

Теперь возмутился идиотским вопросом Васильев:

— За что, гнида? Тебе еще раз объяснить в рыло, за что⁈

Он все еще бился в крепких наших с шахтером объятиях. А в лице Самсонова я читал явственное желание немедля организовать на территории партизанской базы гауптвахту. Всякий беспорядок действовал на него как тряпка матадора на быка.

Тут набежали еще люди, в том числе Миша Лукашин. Перехватили у нас Николая, стали успокаивать, уговаривать. Он постепенно приходил в себя, хотя еще рыпался.

— Ладно, ладно, — наконец заговорил он, кривясь. — Пустите. Не буду… Ну, пустите, говорю!

Старлей велел Минюку отвести пленного «в наше расположение», как он выразился:

— Глаз с него не спускать!

— Есть, — козырнул сержант. Ткнул Сидорова в спину:

— Пошел, недобитый.

Тот, сутулясь, побрел в «расположение», сопровождаемый сержантом и красноармейцами. Старший лейтенант обратился к нам, партизанам:

— Вы четверо, — сказал он, имея в виду Василия, Матвея, Илью и Петра Петровича, — со мной. Остальным товарищам отдыхать. Подробный разговор — завтра.

Он повел этих четверых к штабной землянке, а на меня тут же насел Мишка:

— Здорово, во-первых!

— Здорово.

— Слушай, а чего это меня не взяли в вылазку? Вас с Ванькой взяли, а меня нет⁈

Иван, стоявший рядом, сдержанно улыбался.

— Ну, Миша, — резонно возразил я, — это уж не к нам вопрос. Спроси начальство свое.

Мишка обиженно засопел. Мне кажется, он и сам смекнул, почему: не понадеялись на него. Характер балабольный и раскиданный. Желания, задора хоть отбавляй, а вот сосредоточенности и внимательности нет.

— А ну его, это начальство, — проворчал он. — Придирается только.

Здесь уж я возмутился:

— А ты на себя в зеркало не смотрел? В переносном смысле, конечно. Подумай, почему тебя не стали брать? Пораскинь мозгами на досуге.

— Так я ему давно говорил, — неожиданно сказал Иван. — Что надо серьезней быть.

Мишка огрызнулся, но был смущен. Задумался над товарищеской критикой. Что уже хорошо.

«Что, брат, — обратился я к Рексу, — велено отдыхать, значит, идем отдыхать?»

«Да, хозяин,» — весело откликнулся он.

И ничего в этом ответе не было от той хтонической ярости, что захлестнула его три минуты назад. Видимо, у собак такой переброс эмоций происходит молниеносно. Мгновенная вспышка — и мгновенное остывание. Мы, люди, так не можем. Кипим еще долго. А у них — легко. «Всех порву!» — а через секунду: «Жизнь прекрасна!»

Я потрепал Рекса по холке:

«Идем, братишка. Отдых мы заслужили».

Пришли в знакомый второй взвод — там временные сослуживцы забросали меня расспросами про экспедицию. Я отвечал сдержанно, ссылаясь на то, что «завтра все узнаете, не буду забегать вперед».

И оказался прав с этим прогнозом.

После завтрака командование объявило общее построение. Все выстроились в шеренгу — за исключением, разумеется, несущих караульную службу. Тут послаблений быть не могло.

Итак, почти все. В боевом охранении было десять человек. В строю стояли пятьдесят четыре, включая поварскую команду: Лукерью с Тосей. Точнее, пятьдесят три. Один — Сидоров — стоял вне строя, на отшибе. В «петушином углу», как сказали бы в России двадцать первого века. Он пока был изгой, которому предстояло заслужить право быть наравне со всеми.

И еще один пес. То есть Рекс. Я велел ему находиться прямо за мной, так что, можно сказать, по-своему он тоже был в строю.

Перед строем находились Денисов и Самсонов. Последний зычным командным голосом скомандовал:

— Р-равняйсь… Смирно!

И повернулся к Денисову:

— Товарищ командир отряда «Ястреб»! Отряд на торжественное построение построен!

Получилось слегка «масло масляное», но ладно.

Денисов повернулся к строю. Сдерживая улыбку, негромко произнес:

— Здравия желаю, товарищи бойцы!

Строй вразнобой, но весело гаркнул в ответ:

— Здравия желаем, товарищ командир!

— Товарищи, — сказал Денисов, — сегодня у нас особенный день. Мы отмечаем начало нашей боевой деятельности…

И вкратце доложил о результатах нашего похода. После чего скомандовал:

— Сержант Минюк!

— Я!

— Выйти из строя.

— Есть!

— Красноармеец Храмцов!

— Я!

— Выйти из строя!

— Есть.

И так далее. Перед строем оказались шестеро: Минюк, красноармейцы Храмцов и Москвин, партизаны Игнатий Кузьмич, Иван и я.

Рекс из просвета в шеренге смотрел на меня во все глаза, сделав уши торчком.

— Отряд, смирно, — объявил Денисов, по штатской оплошности забыв, что команду «вольно» и не подавал. — За отличное выполнение боевого задания данным бойцам отряда объявляю благодарность!

Мы набрали воздуха в грудь и довольно дружно рявкнули:

— Служим Советскому Союзу!

— Также хочу сообщить, — продолжил Николай Семенович, — что отряд пополнился четырьмя новыми бойцами. И… — тут он слегка запнулся, — и я хочу сказать, что если кто из советских граждан оступился, или как еще… Словом, не по своей воле оказался среди… среди прислужников немецких… то наши партия и правительство дают таким возможность исправиться. Мы сегодня имеем одного такого. Он должен искупить вину и вернуться в строй борьбы с немецко-фашистскими захватчиками.

Денисов явно был доволен тем, что сумел произнести столь сложную словесную конструкцию. Но тут же насупился:

— Также должен сообщить, что наш отряд понес первую потерю. В бою погиб наш боевой товарищ Сергей Сысоев. Почтим его память минутой молчания.

Отряд и так стоял молча, а тут стало совсем тихо. Слышно было, как чуть шелестят кроны под ветром. Наконец прозвучала команда: «Вольно, разойдись!»

Я подумал было, что надо подойти к взводному, получить какие-то распоряжения… Но вышло совершенно иначе. Меня окликнул Денисов:

— Крылов! Зайди ко мне.

Недоумевая, я пошел вслед за командиром в штабную землянку. Рекс, естественно, рядом.

«Тут подожди меня,» — сказал я перед входом.

«Понял».

Темная землянка так же освещалась лучинкой.

— Садись, — пригласил Николай Семенович. И совершенно неожиданно спросил: — Скажи, ты комсомолец?

Пришлось положиться на удачу:

— Да, — сказал как можно тверже. — Только вот документов с собой никаких.

— Ладно. Документы дело важное, но не главное. Главное — характер, боевой дух…

Здесь Николай Семенович так призадумался, словно решал некую психологическую задачу. Решил:

— Самсонов очень хорошо про тебя отозвался. Говорит: Крылов молодец. Действовал отлично. Говорит — можно подумать, что у него военная подготовка есть.

— Так я и собирался. Я же говорил…

— Помню, помню. Ладно, я к чему: партийную организацию нам восстанавливать надо. Мы тут посоветовались, решили: создадим общую партийно-комсомольскую. Все же в полевых условиях действуем. Ты как на это смотришь?

— Разумно, по-моему. Логично.

— Вот этим вскоре и займемся. Но чуть позже. А пока… да ты, верно, и сам догадываешься. Пока нужно еще одну акцию совершить.

— Тимошкино? Радиостанция?

— Точно. Так оно и есть. Без связи нам беда, а там, глядишь, найдем… А кроме того, нужно все время действовать. Не можем же мы все время тут в болоте отсиживаться?

— Согласен.

— Вот. У вас боевое слаживание прошло хорошо, но надо всех постепенно в боях обкатывать. Пойдете примерно той же группой, но побольше. Теперь смотри: опять Самсонов пойдет старшим. Без него никак. Игнат Кузьмич тоже. И без него пока не обойдемся. Он хоть и политически малограмотный, но наша главная лесная голова, других таких нету. Вы с Иваном Кондратьевым. Как вы с ним, сложились в боевую единицу?

— Нормально. Товарищ командир, Миша Лукашин в бой рвется.

Денисов внимательно посмотрел на меня:

— Подумаем.

А вечером после ужина Самсонов собрал группу. Теперь особо не секретили, да и скрывать было бессмысленно. Народу отобрали побольше: ефрейтор и три красноармейца, пятеро партизан, в том числе Ваня с Мишей. И Сидоров.

— Завтра на рассвете выход, — объявил старлей. — Провиант выделен. Оружие сейчас же проверить, подготовить. Боекомплект — не менее десяти патронов. У кого не хватает — пополнить. Занимаем землянку первого взвода. Сейчас отдыхать. Подъем в пять тридцать. Вопросы? Нет. Очень хорошо. Отбой!

На рассвете отряд в одиннадцать человек и одну собаку построился, Самсонов проверил готовность к выполнению задания. Оружие, снаряжение, медикаменты, продукты. Проверил все дотошно, тщательно. На Рекса покосился — в строевой проядок, видать, пес все-таки не очень вписывался. Но в псиной пользе старший лейтенант уже не сомневался.

Скомандовал:

— Вперед!

И шеренга обратилась в колонну. Во главе, естественно, Игнат Кузьмич.

Этот поход оказался покороче предыдущего. Шарово ближе. Правда, и шли не в таком темпе. Кузьмич выбрал щадящий режим ходьбы. Где-то к половине одиннадцатого были у цели.

— Ну вот, гляди, Павел Сергеич… — начал Кузьмич.

Павел Сергеевич — это Самсонов. Штатское обращение ему пришлось не очень по вкусу, но Кузьмича перевоспитывать поздно. Лишь рукой махнул.

Старик растолковал: если пройти околицей — там что-то вроде косогора, буерака — то можно полдеревни обойти незаметно. Ну, при доле везения, конечно.

— А где у них эта радиомашина стоит? — обратился дед к Сидорову.

Тот поспешно разъяснил:

— Это вот смотрите… — и все изложил довольно толково.

Из лесного допроса я помнил, что постоянный персонал радиостанции — пять человек, переменный — по-всякому. Можно напороться и на взвод.

В лице старшего лейтенанта отразилось мучительное раздумье — но лишь на секунду. Понятно, что надо идти и сражаться. Иного не дано.

— Вперед, — вновь приказал он.

— Товарищ старший лейтенант, — вмешался я. — Разрешите Рекса пустить вперед? Он вмиг почует если что не то.

Самсонов не постеснялся обратиться к Иванову, сознавая его компетентность:

— Как считаешь, Игнатий Кузьмич?

— Тоже дело, — солидно кивнул тот.

«Рекс, — быстро молвил я, — ты понял? Я тебе сейчас вслух скажу для вида…»

«Есть!» — мгновенный отклик.

— Рекс, вперед! Слушать!

— Он так поймет? — удивился ефрейтор.

— Поймет, — без сомнений подтвердил старый охотник. — Это уж я знаю.

Ах, Игнат Кузьмич, мой преданный союзник по собачьим вопросам! Как хорошо, что ты есть!..

И мы стремительно пустились по косогору: Пес, Кузьмич, я, дальше остальные. Наши с Рексом мозги работали как две радиостанции:

«Рекс, ты чуешь людей?»

«Да, много в одном месте. Туда?»

«Туда».

«Иду, хозяин!»

И обежав сколько-то дворов по косогору, он устремился вверх. Мы следом.

Теперь я различил невнятные чужие голоса наверху, смех.

«Рекс, стоп! Лежать».

И пес послушно нырнул в заросли чертополоха, лопухов, еще всякой травы. Я обернулся, рукой сделал резкий жест: лежать! Тихо!

Все послушно легли. Я тоже. Подполз к Игнатию Кузьмичу. Шепотом:

— Ну что здесь?

Из-за бурьянной завесы почти ничего не было видно, хотя немецкие голоса звучали отчетливо.

— Посмотри, — шепнул Кузьмич и указал пальцем. — Вон оттуда. Увидишь.

Я осторожно отполз вправо, раздвинул стебли…

Вот это сюрприз!

Заросли, конечно, мешали нормальному обзору, но машина — черный «Опель-блитц» — видна была хорошо. Да, это был фургон-«кунг» с несколькими антеннами. Информация подтвердилась.

Но главное было в другом…