Январь 1897 года стоял в Петербурге особенно морозным. Столбик термометра опустился ниже двадцати пяти градусов, и город, обычно полный движения, затих, словно впал в спячку. Нева замёрзла до самого дна, и по ней уже проложили санные пути, обсаженные ёлками, как настоящие улицы. Дворники в тулупах скребли мостовые, но снег всё валил и валил, заметая следы и приглушая звуки. В Аничковом дворце топили так, что приходилось приоткрывать форточки, и Кирилл, сидя за рабочим столом, время от времени поднимал голову и смотрел на языки пламени в камине. Он любил зиму. Она напоминала ему Сибирь, прямо ту, прошлую, где он вырос в другой жизни, и ту, нынешнюю, которую он теперь перестраивал заново. Но сегодня даже привычный холод за окном не приносил обычного успокоения. Слишком много дел скопилось, слишком много вопросов требовали немедленного решения, и один из них, казалось бы не самый срочный, не давал ему покоя уже несколько недель.

Электричество. Вот что занимало его мысли в этот январский день. Не танки, не подводные лодки, не японские шпионы, а нечто гораздо более фундаментальное, то, без чего всё остальное теряло смысл. Кирилл знал это с той же непреложностью, с какой знал устройство двигателя внутреннего сгорания или принципы конвейерной сборки. Электричество было кровью двадцатого века, и страна, которая не успеет провести его в свои города и на свои заводы, рискует навсегда остаться на обочине прогресса.

Он пододвинул к себе папку, которую накануне принёс Витте. В ней лежала записка, составленная по его личному поручению, а именно краткий обзор состояния электрической отрасли в Российской империи. Цифры были скромными, если не сказать удручающими. Первая в России центральная электростанция была построена в 1886 году в Петербурге, на набережной реки Мойки, Обществом электрического освещения, основанным при участии немецкого инженера Сименса и русских капиталистов. Станция питала несколько сотен дуговых фонарей на Невском проспекте и около тридцати тысяч ламп накаливания в домах богатых горожан, правительственных зданиях и Зимнем дворце. Затем, уже при Александре III, были построены ещё несколько станций поменьше, в Москве, Киеве, Одессе, но все они вместе взятые давали мощность, которой едва хватало на освещение парадных улиц и особняков знати. Заводские окраины, рабочие кварталы, провинциальные города, всё это по-прежнему тонуло в керосиновой мгле, а в деревнях о электричестве и вовсе не слыхивали.

Кирилл читал эту записку и чувствовал, как в нём поднимается знакомая, холодная ярость. Не на предшественников, он давно перестал винить Александра III и его министров в том, чего они не могли предусмотреть. Ярость эта была направлена на саму ситуацию, на тот чудовищный разрыв между возможным и существующим. Россия обладала колоссальными ресурсами для производства электроэнергии. Уголь Донбасса и Кузбасса. Нефть Баку. Торф бескрайних болот. Реки с их неисчерпаемой гидро энергией: Волхов, Днепр, Енисей, Ангара. Всё это лежало мёртвым грузом, неиспользуемое, невостребованное, в то время как страна жила при свечах и керосиновых лампах, словно на дворе стоял не конец девятнадцатого века, а его начало.

Он отложил записку и поднялся. Подошёл к окну, всмотрелся в серую, морозную мглу, за которой угадывались очертания города. Где-то там, на Невском, горели электрические фонари, такие ровные, яркие, заливавшие проспект светом, непривычным для глаза, привыкшего к дрожащим язычкам газовых рожков. Но этот свет заканчивался ровно там, где кончались интересы столичной знати. За Нарвской заставой, за Московской заставой, на Выборгской стороне люди по-прежнему жгли керосин и лучину. А на его новых заводах: в Перми, в Красноярске, в Архангельске станки приводились в движение паровыми машинами, которые пожирали уголь в таких количествах, что транспортные расходы съедали значительную часть прибыли.

Электричество могло изменить всё. Электрический привод для станков был компактнее, экономичнее и безопаснее парового. Электрическое освещение позволяло работать в две-три смены, не снижая качества. Электрические насосы, вентиляторы, подъёмники всё это было не роскошью, а необходимостью для современного завода. И Кирилл знал, что если он не начнёт электрификацию сейчас, то через десять-пятнадцать лет его заводы будут выглядеть так же архаично, как сегодня выглядят мануфактуры времён крепостного права.

Он вызвал Витте. Министр финансов явился немедленно, он был из тех людей, кто понимал: если император вызывает в неурочный час, значит, дело действительно важное. Он вошёл, отряхивая снег с шинели, и по его лицу Кирилл прочитал ту особенную, слегка напряжённую готовность, которая всегда появлялась у него перед большими разговорами.

— Сергей Юльевич, — начал Кирилл, когда они уселись за стол, — я хочу поговорить с вами об электричестве. Нет, не о том, что уже есть. О том, чего нет. О том, что мы должны построить.

Витте кивнул. Он знал эту тему, ещё в бытность министром путей сообщения ему приходилось заниматься электрическим освещением вокзалов и мастерских. Но то, что он услышал дальше, заставило его на несколько мгновений забыть о своей неизменной записной книжечке.

— Я хочу, — продолжил Кирилл, — чтобы через семь лет каждый губернский город Российской империи имел свою электростанцию. Каждый крупный промышленный центр. Каждый новый завод, который мы строим. Через семь лет, Сергей Юльевич. Не через двадцать, не через тридцать. Через семь.

Витте молчал. Он быстро подсчитывал в уме масштаб задачи. Семь лет это означало, что строить нужно начинать немедленно, причём сразу в нескольких точках одновременно. Это означало колоссальные расходы, мобилизацию всех доступных инженерных сил, закупку оборудования за границей и, главное, создание с нуля целой отрасли, которой в России до сих пор практически не существовало.

— Ваше Величество, — произнёс он наконец, — я не буду говорить, что это невозможно. Вы не любите этого слова, и я вас понимаю. Но позвольте мне изложить то, с чем мы столкнёмся. Первое: оборудование. Динамо-машины, паровые турбины, кабели, изоляторы, распределительные щиты, всё это мы пока закупаем за границей. У Сименса, у Эдисона, у швейцарцев. Это огромные деньги и зависимость от поставщиков. Второе: кадры. Электротехников у нас по пальцам пересчитать. Если мы начнём масштабную электрификацию, нам потребуются сотни, если не тысячи специалистов. А где их взять?

Кирилл, который до этого слушал молча, при последних словах министра вдруг замер. Взгляд его, устремлённый на карту империи, стал отстранённым, почти отсутствующим. Витте, хорошо знавший эту особенность императора, замолчал на полуслове и стал ждать. Он понимал: сейчас в голове государя происходит та самая работа, результатом которой обычно становились решения, переворачивавшие привычный ход вещей.

Прошла минута, другая. Кирилл молчал, и в кабинете слышно было только потрескивание дров в камине да далёкий, приглушённый снегом шум города. Наконец он медленно, словно размышляя вслух, заговорил.

— Я не люблю поднимать чужую экономику, Сергей Юльевич. Вы это знаете. Каждый рубль, который мы тратим на закупку немецких динамо-машин и американских кабелей, это рубль, который работает на германского рабочего, на американского инженера, на швейцарского банкира. Мы кормим их промышленность, их науку, их будущее. А своя промышленность тем временем стоит на месте. Это неправильно. Это глупо. И я не хочу с этим мириться.

Он повернулся к Витте и продолжил, уже не размышляя вслух, а формулируя конкретные указания.

— Я хочу, чтобы всё, что мы закупаем у Сименса и Эдисона, мы начали производить здесь. В России. Из русских материалов, русскими руками. Динамо-машины, турбины, генераторы, распределительные щиты, кабели, изоляторы, лампы, всё это должно делаться у нас. Я понимаю, что сразу построить большие заводы мы не сможем. У нас нет на это ни времени, ни свободных средств. Но у нас есть действующие предприятия, у которых есть цеха, есть станки, есть люди. Я распоряжусь выделить на них небольшие цеха, специально под электротехническое производство. Пусть на Путиловском заводе начнут делать генераторы. На Балтийском электродвигатели и кабели. На Ижорском начнут делать изоляторы и распределительные щиты. На пермских заводах делать медный прокат для проводов. На заводах Нобеля делать турбины для будущих гидростанций. Масштаб пока небольшой, но это не должно нас смущать. Главное это начать. Запустить процесс. А дальше, когда спрос вырастет, мы расширим производство, построим отдельные корпуса, а потом и целые заводы.

Витте быстро записывал в свою книжечку, и по его лицу Кирилл видел, что министр финансов уже просчитывает затраты и возможные результаты. Но Кирилл ещё не закончил.

— Теперь о кадрах. Электротехников у нас действительно мало. Но они есть. В Техническом обществе, в университетах, в армии есть люди, которые понимают электричество. Я хочу, чтобы каждый из них взял себе учеников. Не одного, не двух, а десять. Каждый, кто знает эту науку, должен обучить ей десятерых. Пусть читают лекции, ведут практические занятия, руководят работами в цехах. Это не замена полноценному образованию, полноценное образование мы развернём позже, когда откроем электротехнические факультеты и институты. Но сейчас, в ближайшие год-два, нам нужно быстро подготовить хотя бы несколько сотен специалистов, способных монтировать, эксплуатировать и обслуживать новое оборудование. И сделать это можно только через ученичество. Пусть каждый знающий специалист станет учителем для десяти незнающих. Через год эти десять сами смогут учить других, и так, цепной реакцией, мы закроем кадровый голод.

Он подошёл к столу и взял список предприятий, которые Витте принёс вместе с запиской об электрификации. Это был перечень всех крупных заводов империи с указанием их профиля, количества цехов и численности персонала. Кирилл пробежал его глазами и начал делать пометки на полях.

— Смотрите, Сергей Юльевич. Путиловский завод, у него есть литейный цех, механическая мастерская, сборочный цех. Выделяем отдельный пролёт под производство генераторов и электродвигателей. Ставим туда лучшие станки, которые есть на заводе, и закрепляем за этим пролётом инженера-электрика. Он набирает десять учеников из молодых рабочих, из выпускников технических училищ, может быть, из солдат, уволенных в запас. И начинает учить их с нуля: что такое электрический ток, как работает динамо-машина, как мотать обмотки, как испытывать готовый агрегат. Через полгода ученики уже смогут работать под надзором, через год уже самостоятельно. И так на каждом заводе. Балтийский завод это кабели. У нас есть медь с Урала, есть резина из Бразилии, которую мы закупаем для военных нужд. Пусть наладят выпуск изолированного провода, сначала для собственных нужд, потом для всей империи. Ижорский завод это изоляторы. Фарфор, керамика, стекло эти технологии известны, нужно только адаптировать их под электротехнические стандарты. Нобель ну турбины. У них уже есть опыт создания керосиновых двигателей, паровых машин. Электростанциям нужны паровые турбины, быстрее, мощнее, экономичнее, чем поршневые машины. Пусть займутся этим.

Витте слушал, и его неизменная книжечка заполнялась всё новыми и новыми записями. Когда Кирилл закончил перечислять заводы и цеха, министр финансов поднял голову и задал вопрос, который, видимо, вертелся у него на языке уже несколько минут.

— Ваше Величество, всё это прекрасно, но есть одна загвоздка. Оборудование, которое мы собираемся производить, требует точности. Динамо-машина это же не паровая турбина, где допуски в сотые доли дюйма. Здесь нужна точность до тысячных, а то и до десятитысячных. У нас есть станки, способные на такую работу?

— Пока нет, — честно признался Кирилл. — Но мы строим станкостроительные заводы в Перми, Москве и Красноярске. Первые партии станков с Пермского завода уже пошли. Пока они уступают немецким в точности, но с каждым месяцем качество растёт. Я дам указание Гуляеву, пусть сосредоточится на доводке станков до нужного уровня. И одновременно с этим да, на первых порах, возможно, придётся закупить несколько точных станков за границей. Не для серийного производства, а для образцов. Чтобы наши инженеры видели, к чему стремиться. Но это только временная мера. Через пять лет мы должны выйти на полное самообеспечение.

Они проговорили ещё около двух часов. Кирилл развивал свою мысль, Витте возражал, уточнял, предлагал альтернативы. Спор был жарким, но конструктивным, оба понимали, что от решений, принятых сегодня, зависит будущее целой отрасли. К концу разговора на столе лежал уже не один лист с пометками, а целая стопка: перечень заводов, за которыми закреплялось электротехническое производство, список необходимого оборудования, предварительная смета расходов, план подготовки кадров. Витте, закончив писать, подвёл краткий итог.

— Итак, Ваше Величество. Путиловский завод булут генераторы и двигатели. Балтийский будут кабели и провода. Ижорский будут изоляторы и распределительные щиты. Пермские заводы будет медный прокат. Нобель будут паровые турбины. На каждом предприятии выделяется цех или пролёт под новое производство. Срок начала работ это не позднее марта 1897 года. Ответственные будут главные инженеры заводов. Контроль будет со стороны комиссии по электрификации, которую возглавит Красин. Кадры: каждый действующий электротехник набирает десять учеников из числа заводской молодёжи и солдат. Обучение будет немедленно, без отрыва от производства. Расходы первого года около полутора миллионов рублей, я найду их за счёт перераспределения внутри бюджета.

Кирилл выслушал его и кивнул. Он знал, что всё это лишь начало. Что пройдут годы, прежде чем первые русские генераторы начнут крутиться на первых русских электростанциях. Что на этом пути будет ещё множество препятствий: технических, финансовых, бюрократических. Но он знал и другое: сегодня, в этот морозный январский день, он заложил фундамент того, без чего вся его индустриализация осталась бы лишь красивой мечтой. Электричество должно было стать русским, от первого винтика в генераторе до последней лампочки в рабочем бараке. И он сделал первый шаг к этому.

Оставшись один, Кирилл подошёл к окну и долго смотрел на серый, заснеженный Петербург. Где-то там, на Путиловском, на Балтийском, на Ижоре, сейчас работали люди, которые ещё не знали, что их заводам предстоит стать колыбелью новой отрасли. Они просто делали своё дело: точили детали, собирали машины, клали кирпичи. Но очень скоро к ним придут новые мастера, новые инженеры, новые ученики. И начнётся другая работа, именно та, что превращает отсталую страну в промышленного гиганта. Он знал, что это будет трудно. Но он знал и другое: другого пути нет. Либо мы делаем всё сами, либо навсегда остаёмся в зависимости от чужих патентов и чужих денег. И он выбрал первый путь. Путь, которым Россия ещё никогда не шла. Но теперь точно пойдёт.

Он взял перо и написал на чистом листе всего несколько слов: «Электричество должно быть русским. Начать немедленно». Затем отложил перо и усмехнулся своим мыслям. Когда-то давно, в прошлой жизни, он читал о том, как страны, обладавшие всеми ресурсами, оставались бедными, потому что не производили ничего своего. Россия не повторит эту судьбу. Он не допустит. И первый шаг к этому сделан сегодня, в январе 1897 года. Всё остальное будет впереди.