Второй год своего правления Кирилл начал с того, что велел принести ему статистические выкладки по смертности. Это была не та просьба, которую ожидают от молодого императора, только что вернувшегося из большой поездки по стране и готовящегося к коронации. Обычно в таких случаях государь интересуется сводками политическими, отчётами министерств, бюджетами, донесениями из-за границы, но справка о том, сколько человек умерло в империи за прошлый год от чахотки и дизентерии, обычно лежит где-то в самом низу списка государственных приоритетов. Но Кирилл знал то, чего не знали его сановники. Он знал, что сила государства не в количестве пушек и не в золотом запасе. Сила государства в людях. В их мышцах, в их лёгких, в их способности работать, воевать, рожать и растить детей. А люди в России умирали так же часто, как рождались, и это уравнение сводило на нет любые демографические приросты.

Цифры, которые ему принесли, не были для него неожиданностью: он знал их и раньше, из учебников, из мемуаров, из статистических сборников, которые изучал ещё в прошлой жизни. Но одно дело это читать их там, в новосибирской высотке, попивая виски. Другое дело это держать в руках бумагу, которая сообщает тебе, что из каждой тысячи родившихся младенцев почти триста не доживают до года; что от туберкулёза ежегодно умирает столько людей, сколько не уносит иная война; что средняя продолжительность жизни в империи едва переваливает за тридцать лет; что рабочий на заводе, получивший травму, в большинстве случаев оказывается выброшенным на улицу без всякой помощи и что единственной его надеждой становится милостыня или скорая смерть. Это была не просто статистика. Это был приговор, который он, император, не мог и не хотел оставлять в силе.

Он вызвал к себе Витте и министра внутренних дел Горемыкина: старого, осторожного чиновника, которого Кирилл пока не трогал, потому что тот не мешал, но и не помогал. Разговор предстоял непростой, и Кирилл знал, что Горемыкин будет сопротивляться: любой шаг в сторону социального законодательства казался старой бюрократии опасной уступкой духу времени, чуть ли не социализмом. Но Кирилл давно решил, что не даст предрассудкам загубить дело, и если нужно, то пойдёт на прямой конфликт.

Когда оба министра уселись за стол, Кирилл без предисловий положил перед ними сводку смертности и заговорил с той холодной, спокойной убеждённостью, которая действовала на чиновников сильнее любых окриков.

— Господа, вы видите эти цифры. Я могу пересказать их вам, но суть вы уловите сами. Российская империя теряет людей с такой скоростью, как будто мы каждый год ведём небольшую, но кровопролитную войну. Только эта война, она не с внешним врагом. Она с болезнями, с антисанитарией, с нищетой и с отсутствием всякой медицинской помощи для тех, кто не в состоянии заплатить врачу. Я хочу это изменить. И я начну с тех, кто работает на заводах, на фабриках, на рудниках, на железных дорогах. С тех, кто строит нашу промышленность. Я хочу ввести в России систему обязательного страхования рабочих.

Кирилл замолчал, давая министрам время осмыслить услышанное, а сам мысленно вернулся в тот день, когда эта идея впервые пришла ему в голову. Это было не в кабинете, не над сводками смертности, не в разговоре с кем-то из советников. Это было там, в прошлой жизни, в промозглом ноябрьском Новосибирске, когда он, ещё молодой специалист, впервые попал на старый машиностроительный завод, которым ему предстояло управлять. Он помнил отсутствие нормальной вентиляции. Помнил лица рабочих: серые, усталые, с тем особым выражением обречённости, какое бывает у людей, давно махнувших на себя рукой. И помнил цех, в котором из двенадцати станков работали только четыре, потому что остальные операторы болели, пили или просто не вышли, зная, что штраф всё равно не заплатят, так как нечем.

Тогда он, ещё не обременённый опытом государственного управления, но уже умеющий считать деньги, сделал простой арифметический расчёт. Завод терял около сорока процентов рабочего времени из-за болезней и травм, которых можно было избежать. Бутылка водки стоила дешевле, чем приём у врача, и рабочие лечились водкой, а не медициной. Текучка достигала половины состава за год: люди приходили, через месяц-два заболевали или спивались и уходили, уступая место таким же отчаявшимся. Он тогда впервые подумал о том, что здоровье работника это не его личное дело. Это производственный фактор. Такой же, как качество станков, наличие сырья или пропускная способность железной дороги. Если этот фактор не контролировать, всё остальное теряет смысл.

Теперь, глядя на статистику смертности в Российской империи, он видел ту же картину, только в масштабах всей страны. Тридцать лет это средняя продолжительность жизни. Триста младенцев из тысячи не доживают до года. Туберкулёз, тиф, дизентерия выкашивают целые деревни. Рабочий, получивший травму на производстве, выбрасывается на улицу без всякой помощи. Солдат, призванный из деревни, приходит в армию уже больным: с грыжей, с рахитом, с хроническим недоеданием. О каком величии империи можно говорить, если её народ живёт меньше, чем крестьяне в средневековой Европе? О какой армии, если половина призывников не может держать строй из-за слабости? О какой промышленности, если самый ценный ресурс в виде человека расходуется так бездарно?

Он посмотрел на Горемыкина, который всё ещё перебирал бумаги на столе, и подумал о том, что этот старый, опытный чиновник искренне не понимает главного. Он видит в страховании рабочих очередную обузу для казны, уступку моде, заимствование с Запада. Он не понимает или не хочет понимать, что речь идёт о фундаменте. О том, на чём будет стоять вся его промышленность, вся его армия, вся его власть. Потому что власть, которая не заботится о своих подданных, рано или поздно теряет их: сначала в душе, а потом и физически. Бунты, революции, потрясения всё это рождается не из сытости, а из отчаяния. И отчаяние это копится годами, десятилетиями, пока однажды не прорывается наружу.

Он знал, чем закончилась эта история в той, другой России. Знал, но не хотел повторять. Поэтому сегодня он не просто вводил очередной указ. Он закладывал основание того, что потом назовут социальным государством. Медицинское страхование было только первым шагом. За ним последуют пенсии по старости, пособия по безработице, охрана труда на производстве. Всё это стоило денег, очень огромных денег, которые Витте, конечно же, найдёт, хоть и будет ворчать. Но это были вложения. Вложения в людей, которые окупятся сторицей, в виде растущей производительности, в виде здоровых солдат, в виде лояльности тех, кто поймёт: государство не враг им. Государство это защита.

Он перевёл взгляд на Витте и спокойно, словно продолжая прерванную мысль, добавил: — Я хочу, чтобы проект закона был готов через три месяца. И ещё одно, Сергей Юльевич: предусмотрите в нём не только страхование от болезней и увечий, но и пособие по временной нетрудоспособности. Рабочий, который временно не может работать, не должен умирать с голоду. Половины заработка хватит, чтобы он и его семья дожили до возвращения в строй. Это не милость. Это расчёт. Здоровый рабочий вернётся и снова будет давать прибыль. Больной и брошенный уйдёт навсегда. А нам не нужны те, кто уходит. Нам нужны те, кто остаётся.

Кирилл подошёл к окну и долго смотрел на серый петербургский двор, на мокрый снег, падавший на замёрзшую Фонтанку, на редкие фигуры прохожих, кутавшихся в шинели. Где-то там, за этой пеленой, за этими крышами, жили люди, о которых он сейчас говорил. Рабочие, чьи руки строили его заводы. Крестьяне, чьи спины кормили его армию. Солдаты, чьи ноги месили грязь на полигонах. Они не знали, что сегодня в Аничковом дворце император спорит с министрами о каких-то страховых кассах и больничных взносах. Они вообще мало что знали о том, что происходит за стенами дворцов. Но именно для них он всё это и затевал. Не для Витте с его бюджетными таблицами. Не для Горемыкина с его страхами перед новшествами. Для них.

Он вспомнил старую фотографию, которую видел в прошлой жизни. Фотография была сделана где-то в Поволжье в голодный год. На ней стояла крестьянская семья: отец, мать и пятеро детей. Все босые, все в лохмотьях, все с тем выражением лиц, которое бывает у людей, уже переставших надеяться на лучшее. Подпись под фотографией гласила: «Умирают от голода. Просят помощи у земства. Земство отказало за неимением средств». Он помнил, как эта фотография врезалась ему в память. Не сама по себе, так как таких фотографий были тысячи, а то, что за ней стояло. Неспособность государства помочь тем, кто в ней нуждался. И вот теперь это было его государство. Его крестьяне. Его дети. И он не мог, не имел права допустить, чтобы через десять или двадцать лет кто-то написал такую же подпись под фотографией из его империи.

Проблема была не только в деньгах. Деньги это всего лишь инструмент. Проблема была в сознании. В том, что люди, управлявшие страной на протяжении столетий, привыкли мыслить категориями силы. Сила армии. Сила казны. Сила власти. Но никто из них не думал о силе здоровья. О том, что здоровый подданный это не просто отсутствие болезни. Это способность работать, воевать, рожать детей, платить налоги, создавать то самое богатство, которое потом оседает в казне. Больной подданный не работает. Больной подданный не воюет. Больной подданный умирает раньше времени, не оставив после себя ни наследников, ни сбережений. И каждая такая смерть это потеря для государства. Не частная, не личная, а государственная потеря. Как если бы завод потерял станок, а армия пушку.

Горемыкин не понимал, что каждая копейка, вложенная сегодня в больницу, через десять лет вернётся рублём, в виде налогов, в виде рекрутов, в виде рабочих рук, которые не выпали из оборота из-за болезни. Это была не благотворительность. Это была самая настоящая инвестиция. Инвестиция в человеческий капитал, термин, который в этом времени ещё не изобрели, но который Кирилл знал слишком хорошо.

Впрочем, было в этом и нечто большее, чем просто расчёт. Что-то, что он редко позволял себе осознавать, но что тем не менее присутствовало в каждом его решении. Чувство справедливости. Не классовой, не революционной, а простой, человеческой справедливости. Рабочий, который вкалывает по двенадцать часов в сутки, дышит угольной пылью и получает гроши, имеет право на то, чтобы его вылечили, когда он заболеет. Крестьянка, которая рожает в поле и на следующий день снова идёт пахать, имеет право на то, чтобы её ребёнок дожил до года. Солдат, который идёт под пули, имеет право на то, чтобы его раны перевязали, а не бросили гнить в лазарете без лекарств. Это не социализм. Это не либерализм. Это просто человеческое отношение к людям, которые своим трудом кормят, одевают и защищают империю.

Он знал, что его назовут идеалистом. Знал, что за спиной уже шепчутся: молодой царь слишком много читал европейских книг, слишком мягок, слишком заботится о мужиках. Но ему было плевать на эти шепотки. Он знал то, чего не знали его критики. Он знал, что история не прощает жестокости. Что империи, которые строятся на костях, рано или поздно рушатся, погребая под своими обломками и правителей, и подданных. И что единственный способ построить что-то прочное это строить его на уважении. На заботе. На том, что люди чувствуют себя нужными не только как тягловая сила, но и как человеческие существа.

Он отошёл от окна и вернулся к столу. Пауза затянулась, и Горемыкин, кажется, уже начал нервничать. Но Кирилл не спешил. Он взял сводку смертности, ещё раз пробежал её глазами и, наконец, поднял взгляд на министров. Теперь его голос звучал уже не взволнованно, а спокойно и даже буднично. Как будто он обсуждал не судьбу миллионов людей, а очередной пункт производственного плана.

— Итак, господа, — сказал он, — я изложил вам общие принципы. Теперь перейдём к конкретным деталям.

Горемыкин, сухой, с длинным бледным лицом, чуть наклонил голову, словно раздумывая, как бы помягче возразить. Кирилл заметил это и, не давая ему открыть рот, продолжил:

— Я знаю, что вы скажете, Иван Логгинович. Вы скажете, что это дополнительные расходы для промышленников. Что это ударит по их прибыли. Что это вызовет недовольство. Но я скажу вам другое. Рабочий, который знает, что в случае болезни его вылечат, а в случае увечья его семья не пойдёт по миру, работает лучше. Рабочий, который не боится за своё будущее, меньше пьёт, меньше бунтует и больше производит. Это не благотворительность. Это расчёт. И я хочу, чтобы этот расчёт стал частью государственной политики.

Витте, который во время этой короткой речи листал сводку, поднял глаза и спросил с той деловой прямотой, которую Кирилл так в нём ценил:

— За счёт каких средств, Ваше Величество? Если создавать страховые кассы, нужно определить источники. В Германии, насколько я помню, Бисмарк ввёл трёхстороннюю систему: взносы платят и рабочие, и хозяева, и государство добавляет свою долю. Но у нас нет ни опыта, ни касс, ни даже нормальной сети врачебных участков.

— Именно об этом я и хочу говорить, Сергей Юльевич. Вы правы, пример Германии у меня перед глазами, но слепо копировать его я не собираюсь. Мы построим свою систему. Принцип будет такой: страхование обязательное, всеобщее для всех занятых по найму: на заводах, фабриках, рудниках, железных дорогах, в строительстве. Взносы платят трое: сам рабочий небольшую долю из заработка; хозяин предприятия основную часть; и казна добавляет свою, потому что государство заинтересовано в здоровых гражданах. Собранные средства идут в больничные кассы, которые создаются при каждом крупном предприятии или группе мелких. Из этих касс оплачивается лечение, лекарства, содержание больниц и амбулаторий. В случае временной нетрудоспособности рабочий получает пособие, но не менее половины заработка, чтобы не умер с голоду, пока лечится. В случае постоянной утраты трудоспособности получает пенсию. И пусть это будет не царская милость, а право, записанное в законе.

Горемыкин всё-таки вставил своё слово, и слово это было именно таким, какого Кирилл ожидал: осторожным, полным сомнений, ссылающимся на неготовность и на опасность создать у рабочих «излишние ожидания». Министр внутренних дел явно опасался, что социальное законодательство усилит влияние радикальных агитаторов, которые немедленно начнут требовать большего. Но Кирилл выслушал его и ответил спокойно, не повышая голоса:

— Иван Логгинович, я уважаю вашу осторожность, но позвольте напомнить вам: радикальные агитаторы кормятся не от сытости, а от безысходности. Рабочий, которому нечего терять, кроме своих цепей, идёт за тем, кто обещает ему эти цепи разбить. Рабочий, у которого есть заработок, есть крыша над головой и есть уверенность, что больным его не выбросят на свалку, за агитатором не пойдёт. Или пойдёт, но за таким, который говорит с ним о разумных улучшениях, а не о разрушении всего сущего. Поэтому страхование это не уступка смуте, а оружие против неё. И я прошу вас отнестись к этому именно так.

Горемыкин замолчал, поняв, что дальнейшие возражения бесполезны. Витте же, напротив, оживился и, вынув свою неизменную записную книжечку, начал прикидывать цифры. Его ум финансиста уже просчитывал, во сколько обойдётся казне доплата в страховые кассы, как разложить нагрузку на предпринимателей, чтобы не подорвать их конкурентоспособность, и где взять врачей, которых и без того не хватало.

— Ваше Величество, — произнёс он, отрываясь от записей, — разрешите мне высказать практическое соображение. Страховые кассы это дело хорошее, но им нужна сеть медицинских учреждений. Сейчас фабричная медицина это в лучшем случае фельдшер в каморке при цехе. Чтобы лечить людей по-настоящему, нужны больницы, амбулатории, аптеки. И нужны врачи. Я бы предложил связать введение страхования с программой строительства фабричных больниц. Пусть кассы тратят часть средств на их возведение, а казна даст субсидии на первые годы. И одновременно с этим нужно расширять приём в медицинские училища, потому что без врачей все наши больницы останутся пустыми корпусами.

Кирилл кивнул. Он думал о том же.

— Вы правы, Сергей Юльевич. Поэтому я прошу вас подготовить не один законопроект, а целый пакет. Первое: положение о государственном страховании рабочих от болезней, увечий и наступления нетрудоспособности. Второе: план строительства сети фабричных больниц и амбулаторий при крупных предприятиях. Третье: предложения по увеличению числа казённых стипендий для студентов-медиков, с тем чтобы по окончании они обязывались отработать определённый срок на государственных или фабричных лечебных должностях. Четвёртое: смету расходов казны на первые пять лет действия этой системы. Срок вам три месяца. Я хочу, чтобы к коронации у нас был готовый проект, который я мог бы объявить как начало новой эпохи в заботе государства о своих подданных.

Витте записал всё и уже хотел было закрыть книжечку, когда Кирилл добавил, на этот раз тише, словно размышляя вслух:

— И ещё одно, господа. Я говорю сейчас не только о рабочих. Я хочу, чтобы в конечном счёте медицинская помощь стала доступной для каждого подданного империи, независимо от сословия. Но мы начнём с тех, кто создаёт наше богатство. Они наш фундамент, и фундамент этот должен быть здоровым. Иначе всё здание рухнет.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Министры поднялись. Горемыкин, так и не сказавший больше ни слова, откланялся с тем выражением лица, которое означало, что он исполнит порученное, но без всякого энтузиазма. Витте задержался на несколько мгновений и, когда дверь за министром внутренних дел закрылась, сказал негромко:

— Ваше Величество, я должен вас предупредить. Промышленники будут недовольны обязательными взносами. Они скажут, что вы отпугиваете капитал. Но я, со своей стороны, считаю, что вы правы. Здоровый рабочий это три здоровых новобранца в будущем и на треть меньше прогулов сегодня. Я подготовлю проект так, чтобы он был экономически обоснован. Но мне понадобится ваша поддержка, когда начнут давить.

Кирилл посмотрел на него и усмехнулся краешком губ.

— Вы её получите, Сергей Юльевич. Мы с вами уже проходили это с лесной фабрикой, с кредитами, с переписью. И каждый раз те, кто давил, в итоге либо соглашались, либо уходили. Так будет и на этот раз.

Витте кивнул и вышел. Кирилл остался один.

Он вернулся к столу и написал на чистом листе: «О страховании рабочих». Затем, подумав, добавил: «И о народном здравии». Это было только начало. Но из таких начал, он знал, вырастают самые прочные вещи. И он намеревался довести это начало до конца, как доводил всё, за что брался.