От матери Великой Княгине Марии Ярославне я пошел к дьяку Степану Бородатому.

Его я нашёл в казённой избе, при ларях. Он был невысок, сутул и стар для своей должности. Летописи он знал наизусть и умел выложить прецедент на любое дело за полдня. Про него говорили разное, и разное было похоже на правду. Четыре года назад в Новгороде отравили Шемяку, и повара звали Поганкой, и через кого шло дело, при дворе не спрашивали вслух.

Я велел ему подать три вещи.

Роспись рати, что ходила на Новгород позапрошлой зимой: кто вышел, откуда, сколько. Приходную и расходную книгу казны за прошлый год. Список дворовых детей боярских с окладами и кормлениями.

Он выслушал до конца, не перебивая, и переспросил только последнее.

— Список чего, государь?

— Людей. Поимённо.

— Кормленые грамоты есть, — сказал он. — Кому что дано.

— Это не то. Мне нужны люди, а не волости.

Бородатый помолчал.

— Такого нет.

— Открой лари.

Он открыл.

В ларях лежало целиком лежало все письмо этого государства, все бумаги, какие сейчас есть.

Духовные грамоты князей, деда и прадеда, с перечнем городов и волостей, кому что после смерти. Договорные с удельными и с Тверью: кто кому брат, кто старший, кто на кого не пойдёт и кто с кем выходит на службу. Жалованные монастырям и вотчинникам, с оговорками, какой суд и какая дань. Кормленые, купчие, меновные, данные. Посольские дела с ханами и с королём.

Отдельно были тетради счётного письма по сохам: сколько сох в волости, сколько с них дани.

Тут была земля. Кому она принадлежит, кто на ней сидит, и кто с неё что берёт. Тут было право, и право это писано на пятьсот лет вперёд, потому что грамота переживает человека.

А про войско не было ни строки.

Я перебрал ещё раз, медленно, уже понимая, что ищу зря. Ни числа людей, ни имён, ни того, кто с чем вышел и когда вернулся. Ни разу, ни за один год.

— Степан, — сказал я. — Позапрошлая зима. Двенадцать тысяч человек ходили месяц. Из этого не записали ничего?

— Записали, — сказал он спокойно. — В летопись.

Он снял с полки тетрадь и показал.

Ходил князь великий на Новгород, взял Русу, стоял в Яжелбицах, взял с новгородцев восемь тысяч рублей, вернулся с миром. Пять строк.

Для летописца тут было сказано всё, что бывает нужно. Кто ходил, куда, чем кончилось. Остальное не события, чтобы рассказом о них бумагу марать.

— А приход казны? — спросил я.

— У Владимира Григорьевича в голове, — сказал Бородатый, и это была не насмешка, а ответ по существу.

Я поблагодарил и вышел на воздух.

Вечером я сел считать, и считать пришлось по памяти, как всё и всем тут.

Своей памяти, впрочем, у меня на это хватало.

Всей силы в Московской земли двенадцать тысяч конных. Двор государев с послужильцами две с половиной. Бояре и служилые князья со своими дворами четыре с половиной, и это главная масса. Городовые полки еще две, удельные полторы. И царевичи со своими, самое большое до до тысячи.

Двенадцать тысяч. Это не мало. Столько не выставит ни Тверь, ни Рязань, ни Новгород.

А вот Казимир выставит. Втрое против нашего, если поднимет всё. Только поднимать он это будет год, а то и дольше. У него две страны под одной шапкой, и войска в них тоже два, на особицу. Польские паны рядятся на своих съездах, литовские на своих, и каждый решает отдельно, идти ли ему. Пока они договорятся, лето кончится.

Вот в этом и вся моя удача, и понимаю её тут я один. Будь у соседа настоящее единое государство, шансов у меня не было бы никаких. А так лет десять точно, а скорее и поболее.

Дальше начинается то, из-за чего это число ничего не стоит.

Собрать все двенадцать можно один раз в год, зимой. Зимой татарин не ходит, берег пустой, конница вся свободна. Так и делали позапрошлой зимой, и потому Новгород взяли за месяц, санным путём, без наряда.

Летом такого сбора нет и быть не может. Летом три тысячи стоят на Оке от большой воды до Покрова, а остальные жнут. Три тысячи составляют четверть силы. Три четверти в поле и правы, потому что если они не сожнут, зимой не будет ни войска, ни двора, ни меня.

Кормится всё это само. В походе по чужой земле корм берётся с чужой земли, и казна не тратит ни денги. Дома всё наоборот: свои волости объедают за две недели. Отсюда простая вещь, которую тут знает каждый и никто не считает нужным произносить. Война здесь дешевле мира. Стоять на своём берегу разорительнее, чем взять Русу.

И платят тут не деньгами.

Позапрошлой зимой Басёнок с Карамышевым взяли Русу с ходу. Добра вышло столько, что больше половины рати воеводы отпустили домой с обозом на другой день. У них осталось человек двести, детей боярских, своих. Наутро пришли новгородцы, и держали их эти двести.

Двести из пяти тысяч.

Никто в этом не увидел ничего дурного. Ни воеводы, ни отец, ни сам Басёнок. Взяли город, взяли добычу, добычу отправили, а кто остался, тот и дрался. Порядок вещей. А я вижу приговор.

Вины отдельного человека тут нет. Служилый служит за землю, за честь и за добычу. Добычу взял, уложил на воз, и дело его кончилось. Держать его дальше значит перевести службу в неволю, а неволи здесь ещё нет, и вводить её я не стану.

Но войско, которое расходится по домам на другой день после удачи, годится ровно на один удачный день. Им нельзя занять землю и удержать её. Нельзя сесть под городом и сидеть до конца. Нельзя пройти вторым переходом туда, где добычи уже не будет. Всякое большое дело кончается в тот час, когда нагружен обоз.

Значит, из двенадцати тысяч в любой день года мне принадлежат двести человек. Вот с этого места и надо начинать.

Владимира Григорьевича Ховрина пришёл ко мне в тёмном платье, без единой цепи. Богатейший человек города одевался беднее любого из вчерашней думы.

Род его сурожский, из Кафы, в Москве с дедовых времён. Боярин, который торгует. Такого больше нет ни у кого, и никого это не смущает, потому что деньги он давал в усобицу и давал вовремя. Каменную церковь поставил на свои и строил ещё.

Я сказал ему задачу без предисловий.

— Тысяча человек. Служат круглый год, дома не сидят, хозяйства не имеют. Едят с казны, одеты с казны, оружие и кони с казны. Считай.

Он не удивился и не стал спрашивать, зачем. Взял с моего стола церу (вощёную дощечку, на ней тут считают наскоро) и придвинул к себе.

— Хлеба человеку четверти три в год, — сказал он. — Овса коню больше. Соль, крупа, рыба в посты. Это хлебом, из волостей, и это ещё полбеды.

— Деньгами считай.

— Деньгами платить придётся, коли он не пашет и кормления не имеет. Мало не дашь: уйдёт или начнёт брать по дворам. Много не дашь: не из чего. Рубля три-четыре в год человеку.

— На тысячу считай.

— Три-четыре тысячи рублей, — сказал он ровно. — Каждый год. Одними деньгами, без хлеба и без железа.

Он положил стило.

— Государь. Выход в Орду мы платим не всякий год, а этим платить надо всякий.

Больше он ничего не сказал. Ни что это невозможно, ни что я молод. Назвал цену и замолчал, и в эту минуту я понял, почему Ховриных держат при казне второе поколение.

— Новгородские восемь тысяч ещё целы?

— Разошлись, — сказал он. — На выход, на постройку, на выкуп полона. Государь, они разошлись в тот же год.

Я это знал и спрашивал не за этим.

Один зимний поход дал казне больше, чем годовая дань Орде. Всё, что я собираюсь делать, дохода не даёт ни рубля. Тысяча не берёт добычи, она стоит и учится, и всякий её год будет чистый вычет.

— Откуда серебро вообще? — спросил я.

— Своего нет ни золотника. Всё привозное, из немцев через Новгород и с юга через Кафу, слитком и чужой монетой. Мы её перебиваем на свою.

Уходя, он задержался у двери.

— Про коней ты не спрашивал. Конь простой рубля два, добрый пять и выше. Гонят снизу, ногайскими табунами через Рязань, каждый год тысячами голов, покуда дорога цела. И по той же дороге к нам идёт всё южное, из Кафы. Хорошо бы её держать.

Сказал он это между делом, как говорят о своём, и вышел.

Теперь надо сказать про то, чего в этом доме нет, потому что это оказалось важнее всего, что я за два дня узнал.

Вчера я перебрал руками всё письмо государства и не нашёл в нём ни одного числа про людей. Сегодня казначей назвал мне цену тысячи по памяти, и записать её было некуда.

Разложим по порядку.

Я собираюсь посадить тысячу человек на казённый корм и денежное жалованье. Чтобы платить, надо знать, кому. Значит, нужен список: имя, отец, откуда взят, когда верстан, в какой сотне, жив ли, на месте ли. Список править каждый год, потому что люди умирают, бегут и стареют.

Чтобы кормить, надо знать, сколько хлеба вышло из волости и сколько дошло. Вторая книга.

Чтобы вооружить, надо знать, сколько стволов заказано, сколько принято, сколько негодных. Третья.

Чтобы всё это оплатить, надо видеть годовой приход и расход одной страницей, а не по грамотам в ларях. Четвёртая.

И надо, чтобы это писали люди, которые больше ничем не заняты. Не воеводы и не казначеи, а писцы. Над писцами старшие, над старшими те, кто со старших спрашивает.

По-русски называется просто: Ведомство, учреждение, штат.

Я сидел и усмехался, и усмешка была нехорошая.

Я волком бы выгрыз бюрократизм, к мандатам почтения нету. Учил в школе и при том хорошо. Бумажная душа, чернильная крыса, столоначальник, отписка, волокита — весь словарь мне выдали готовым, и не зря, там было что ругать. Царизму ставили в вину казённый дух, губивший всякое живое дело, и он его действительно губил.

А теперь я сижу в тысяча четыреста пятьдесят седьмом году, и главное, чего мне не хватает для любого начинания называется канцелярия.

Не порох, не мастера и даже не деньги.

Дьяков во всём государстве десяток. Ни одного присутственного места. Ни одной книги, куда два года подряд записывают одно и то же по одной форме.

Пока их нет, всякая моя затея держится на том, что я лично помню, кому что велел. То есть держится ровно столько, сколько я жив и в памяти.

Стихи, кстати, были про паспорт. Человек выгрызает бюрократизм и тут же достаёт из широких штанин её изделие, и гордится им, и правильно гордится. Я заметил это ещё студентом и никому не сказал.

Я упёрся в вещь, которой не ждал вовсе. Не в людей. Писцов выучить можно, при монастырях грамотных довольно. В бумагу.

Пергамен идёт на книги и на жалованные грамоты, и на него режут телят. Бумага вся привозная, итальянская и немецкая, через Новгород, и стоит она столько, что деловое письмо на ней экономят. Тетрадь в двадцать листов стоит огромные деньги.

А учёт это горы бумаги. Не одна тетрадь, а сотни, каждый год заново, и половина уйдёт в мусор с ошибками.

Значит, прежде чем заводить приказы, надо где-то брать бумагу тысячами листов и дёшево.

Я записал это отдельной строкой и на том остановился.

Свечу зажигать я не стал, было ещё светло. Стёр церу и написал сверху два слова.

Государева тысяча.

Формулирую задачу, потому что без неё нет смысла считать.

Мне нужны войска постоянной готовности. Соединение, которое не надо собирать по всей стране полтора месяца через гонцов. Которое стоит на плацу через три часа после того, как я об этом сказал, и выходит на марш через сутки. Круглый год, включая страду и все праздники, в том числе Рождество и Пасху.

Откуда люди.

Первый вопрос, и самый неприятный.

Взять тысячу человек мне неоткуда. Дети боярские служат за землю, у каждого своё хозяйство, и в казарму под Москвой они не пойдут: для них это понижение. Боярские послужильцы мне не принадлежат. Холопов брать нельзя, вооружённый холоп на постоянной службе разрушает всю здешнюю конструкцию собственности, и я получу против себя думу в полном составе.

Остаются те, кого никто не считает.

Младшие сыновья служилых людей, которым земли не досталось и не достанется. Посадские без ремесла в наследство. Охочие люди всякого звания. Люди без места, которых в стране много и которые сейчас идут в холопы, в монастырь или в разбой.

Значит, тысяча набирается вне сословной системы. Ни один разряд её не поставляет. Комплектуется она по личным качествам, а не по происхождению, и это здесь беспрецедентно.

Отсюда первое политическое следствие. Люди, взятые ниоткуда и посаженные на казённое жалованье, зависят только от того, кто платит. Ни вотчины, ни рода, ни покровителя. Это лучшая гарантия лояльности, какая существует, и одновременно то, за что меня будут ненавидеть, когда поймут.

Структура.

Пять полков, батальонов или эскадронов, не важно как это сразу назвать, по двести человек. В каждом две сотни, в сотне десять десятков.

Дальше сотники и десятники, и вот здесь дыра, которую я вижу и заткнуть пока нечем.

Мне нужно пятнадцать-двадцать человек, умеющих командовать двумя сотнями в бою, и сотня сержантов или унтеров. Строевых, а не удалых. Умеющих держать строй под огнём, считать вслух хотя до тридцати, вести учёт зарядам и не побежать первыми.

Таких в стране нет. Не потому что люди плохие, а потому что здесь нет пехоты. Есть конница, которая дерётся врассыпную и дерётся хорошо. Есть городовые, которые сидят в осаде. Строевой пехоты нет ни у нас, ни у Литвы, ни у Орды.

Значит, сержантов придётся делать первыми. Отобрать не сотню, а полторы чтобы был резерв, в сентябре, учить их отдельно всю осень, и только потом они начнут учить остальных. Это отдельная задача внутри задачи, и по срокам она критическая. Провалю её, значит провалю всё.

Вооружение.

Пищаль, бердыш, сабля.

Пищаль весом полпуда. Бердыш работает дважды. В огневом бою это упор под ствол: воткнул в землю, положил цевьё в вырез, и ствол не пляшет. После залпа это оружие ближнего боя, длинное древко и тяжёлое лезвие, достаёт всадника.

Отсюда главное преимущество, ради которого всё и затевается. У европейцев пехота делится надвое: мушкетёры стреляют, пикинёры их прикрывают. Половина людей всегда не стреляет. У меня каждый и стрелок, и прикрытие. При равном числе людей я получаю вдвое больше стволов в залпе.

Защита.

Полукираса. Я написал и остановился.

Кираса делается из крупного листа. Раскатать его нечем: водяного молота в Москве нет, кузнец работает молотом от плеча. Покупать в Европе тысячу штук — это годы и деньги, которых нет. Кольчуга не лучше: три-шесть месяцев работы одного мастера, а бронников в городе десятки.

Подумал и вычеркнул.

Вместо неё тегиляй. Толстый стёганый кафтан на пеньке и очёсах, простёганный насквозь. На лучшую часть, если хватит, куяк (мелкие пластины, нашитые изнутри на ткань).

Тегиляй шьёт не бронник, а портной. Портных в Москве сотни, пенька своя, холст свой, старьё своё. Единственная позиция снаряжения, которую можно закрыть на тысячу человек за одну зиму.

И защищает он от того, от чего нужно. Основная угроза моему стрелку не копейный удар в упор, а стрела на излёте, идущая сверху с двухсот шагов. Стёганое её держит. Копья в упор он не получит: он стоит за возом.

Шлем. Годится шелом или железная шапка с наушами. Лицо открытое: ему целиться и следить за фитилём.

Огневой бой.

Строй в две шеренги за линией возов. Первая шеренга стреляет с колена, вторая стоя, обе с упора.

Дистанции две.

Первый рубеж — пятьдесят саженей, около ста шагов. По нему бьёт первая шеренга. Пуля на этой дистанции свою работу делает, но конница уже разогналась и будет здесь через полминуты.

Второй рубеж — двадцать саженей, сорок шагов. По нему бьёт вторая шеренга.

Сорок шагов — это дистанция когда видно лицо. Человек в такую минуту стреляет сам, рука делает это раньше головы, и весь строй разряжается в воздух за пять секунд без толку. Значит, вторая шеренга должна не стрелять пока ей не скажут, а говорить надо только на сорока шагах.

Учить придётся не меткости. Учить придётся выдержке, и это единственное, чего здесь нельзя купить за деньги. Добывается оно повторением, всю осень и всю зиму, пока не станет рефлексом.

После второго залпа бердыши, и тут уже как получится.

Возы. Пятьдесят возов в линию, дышлами внутрь, сцеплены цепями. Полтора часа работы, если люди обучены. За возами стрелки, между возами проходы для контратаки. Никакая конница этого с ходу не берёт, а спешенной она драться не умеет и не хочет.

Транспорт.

Конь под каждым, он транспорт, а не оружие. В бою спешиваются все.

Значит, конь нужен дешёвый и выносливый, а не строевой. Степная лошадь, мерин, что угодно, что идёт сорок вёрст в день под грузом. Экономия тут огромная: боевой конь стоит пять рублей и выше, рабочий два.

Коноводов надо один на четверых. Из тысячи в строю семьсот пятьдесят стволов, двести пятьдесят человек при лошадях в тылу. Хотя коневодами можно будет взять не строевых. И всего реально не тысяча, а тысяча триста: плюсдвести пятьдесят коневодов и пять десятков унтеров резерва.

Теперь марш. Восемьдесят вёрст в сутки при нужде, сорок постоянно. Пехота с огневой мощью, идущая со скоростью конницы. Такого сейчас нет ни у кого в мире.

Носимое.

Тридцать патронов в патронташе. Хлеб и толокно на двое суток, вода в баклаге. Лопата. Остальное в возах: ещё по полсотни патронов на ствол, продовольствие, котлы, запасное железо.

Быт и санитария.

Коротко, это дешёвая часть.

Котёл на сотню, медь привозная. Кашевар при каждой сотне, из строя выведен, отвечает за раздачу по часам.

Вода только кипячёная, приказом. Причину я объяснить не смогу, доказать нечем, поэтому вводится как требование устава без обсуждения.

Кипячёную воду пить противно, поэтому заваривать кипреем с мёдом. Лист собрать до конца цветения, то есть на этой неделе.

Отхожие места в пятидесяти саженях от лагеря и ниже по течению. Воду брать выше.

Полк убивает не сабля, а дизентерия. Стоит это дров и одного человека при огне, а сохраняет больше людей, чем любая броня.

Расписание.

Сентябрь: отбор сержантов, полторы сотни, и начало строевой подготовки с ними.

Октябрь и ноябрь: набор основного состава, тысяча человек с запасом на отсев. Постройка слободы.

Декабрь по февраль: одиночная подготовка. Строй, команды, обращение с оружием, заряжание на время, марш. Стрельбы холостыми, потому что пороха на полноценные не хватит.

Март и апрель: сколачивание. Сотня как целое, потом батальон или полк, хотя все-таки лучше батальон. Постановка возов на время. Первые боевые стрельбы. набор коневодов и обоза: кошеваров и прочих.

Май и июнь: полевые выходы, марши с полной выкладкой, работа с конями.

Июль: готовность.

Десять месяцев. Мало. По-хорошему нужно два года, но двух лет у меня нет.

Деньги.

Считаю сам, потому что считать больше некому.

Человек, который не пашет и не имеет кормления, должен получать жалованье. Меньше трёх рублей в год давать бессмысленно: уйдёт или начнёт брать по дворам. Значит, три, а лучше четыре рубля. На тысячу выходит четыре тысячи рублей ежегодно, одними деньгами и это только на строевых. А надо будет платить еще и резервным унтерам, коневодам и обозу. Эти унтеры будут при деле: кто-то при мне, штаб по-любому нужен, а большинство смотреть за коневодами и обозом.

Хлеб, овёс, соль натурой из волостей, сверх этого.

Оружие и снаряжение единовременно, и эту сумму я пока не берусь назвать, потому что не знаю цены стволов.

Четыре с половиной тысячи рублей в год только на тысячу строевых, коневодов и обоз. Это больше половины ордынского выхода, и платить надо каждый год без пропусков, иначе жди большого набега. Хотя сейчас бывает, что иногда он платится не каждый год. Но совсем не платить пока нельзя.

Вот почему тысяча, а не десять тысяч. Это верхняя граница того, что страна может себе позволить, и я подозреваю, что эти необходимы затраты уже за ней.

Слобода.

Под Москвой, на льготе. Избы, кузница, склады, стрельбище, плац. Место выбрать так, чтобы до Кремля было полдня хода.

Тысяча не пашет и пахать не будет: она занята каждый день военным делом. Живёт на казённом хлебе и жалованье. Это делает её дорогой, и это же делает её моей. И в награду за службу Земля и

Я дописал и просмотрел обе стороны церы.

Всё это надо чем-то вооружить, а чем пока я не знаю. Стволы куют из полосы на оправке, двух одинаковых в городе не найти. За этим я и еду в Тверь. Пороха практически нет, не говоря уже и десяти месяцах обучения.

Я поднёс церу к окну и перечитал.

Тысяча человек на самом деле это еще не армия. Против того, что приходит из степи, тысяча ничего не решает и решать не должна. Стену на Оке она не заменит, сторожей не заменит, берега не удержит.

Но из двенадцати тысяч, которые есть у этой земли, в любой день года мне принадлежат двести человек, и они стояли рядом с воеводой, когда остальные повезли добро домой.

Значит, начинать надо с тех, кто не уедет.

Ну как-то так, считай, начали что-то делать.