Залп четырёх пушек-тюфяков выбил на осыпи полосу шириной сажен в двадцать.

Дроб бьёт не как ядро. Ядро проходит сквозь строй и убивает пять-шесть человек по прямой. Дроб идёт конусом и накрывает площадь, и на двадцати саженях он кладёт всё, что на этой площади стоит. Эффект примерно как от картечи, да собственно это и есть примитивная картечь. Стволы были наведены вдоль осыпи, не поперёк, и это была единственная наводка, которую Прокша делал ночью и делал долго.

На осыпи в ту минуту стояло около двухсот человек. Уцелело меньше половины.

Дальше вышло то, чего Иван не предусмотрел и предусмотреть не мог. Осыпь перестала работать. Убитые кони легли на узком месте поперёк, тремя рядами, и завалили подъём. Тех, кто был наверху, отрезало от воды. Тех, кто был в воде, остановило.

Наверху к этому часу стояло около двух тысяч. Они не бежали и не рассыпались, потому что не поняли, что произошло. Дым на гребне, гром снизу, полоса убитых на подъёме. Ни одного противника в поле зрения, кроме сотни под красным стягом, которая стояла примерно на том же месте, где стояла с рассвета. Полтораста человек против двух тысяч.

Первая волна пошла на стяг через четыре минуты после залпа.

Пошли не все и пошли без порядка. Двинулись те, кто был ближе, сотен пять, и пошли лавой, широко, охватывая справа и слева. На таком численном перевесе это правильное решение и единственное возможное: обойти, замкнуть, расстрелять с коротких дистанций.

Иван отвёл сотню на третий рубеж, к ветле, ещё в начале двенадцатого, и рубеж этот был выбран не за красоту. Слева от ветлы поле обрывалось в старую промоину, глубиной по грудь коню, длиной шагов на двести. Справа шёл кустарник, редкий, но такой, в котором конница теряет строй.

Обойти можно было только по широкой дуге, но она стоила времени.

Митя Курица держал стяг у самой ветлы, и его убили первым. Стрела вошла ему под ключицу сверху, на излёте, и он ещё держал древко секунд десять. Потом сел. Древко пошло вбок, и его перехватил Ортемий Голова, который стоял в двух шагах и в это время натягивал лук.

Он бросил лук и взял стяг обеими руками. С этой минуты и до конца боя Ортемий не сделал ни одного выстрела и не ударил ни разу. Он держал древко и ехал туда, куда ехал князь. Другой работы у него не было.

Про Митю Курицу известно, что он был из Мячкова, что взяли его в сотню за плечи и что ему шёл двадцать второй год.

Восемь Ощериных холопов сомкнулись вокруг Ивана, как им было велено накануне. Работа у них была простая и невыгодная. Они не дрались, а держали щиты с той стороны, откуда шли стрелы, и переставляли коня князя, когда сторона менялась. Фёдька Овца делал это молча и за час не сказал ни одного слова, кроме команд своим.

Двоих из восьми убили в первые десять минут. Федор дрался, да так что казалось, что он один сумеет разметать татарское войско. Как его убили Великий Князь не увидел, а только услышал, а оборачиваться было нельзя.

Ивашко Мешок с утра сидел с пробитым бедром и считал зарубки. К полудню он уже не считал. Его положили под ветлу вместе с Митей Курицей и ещё четырьмя, и он умер там, не приходя в себя, около половины первого.

К концу восемнадцатой минуты в сотне оставалось в строю оставалось семьдесят, десятка полтора из них бились пешими. Промоина была обойдена справа, до охвата не хватало сотни шагов и тогда с правого края поля вышел Юрий.

Юрий Васильевич простоял в перелеске у Прудища с трёх часов ночи. Пятьсот сабель, две дороги из перелеска, дым виден в разрыв между двумя гривами. Приказ был один: выйти по дыму, не раньше, и другого приказа у него не было.

За утро он нарушил этот приказ дважды и оба раза вернул себя назад сам.

Первый раз в десятом часу, когда от реки пришёл звук, которого никто в перелеске не смог опознать. Юрий сел в седло. Ондрей Хабар подъехал и стал рядом, ничего не говоря, и простоял так минут пять, и Юрий слез.

Второй раз около одиннадцати, когда стало ясно, что у реки дерутся и дерутся давно. Дмитрок Кувшин, который сидел на Коломне ещё при деде Юрия, подошёл к нему тогда и сказал вслух то, чего говорить не следовало.

— Ты, княже, гляди на дым, а не на слух. Слух врёт всегда.

— Там брат.

— Там брат, — согласился старик. — Он тебе про то и сказал.

Юрий простоял ещё час. Стоять и слушать, как в четырёх верстах убивают твоего брата, оказалось именно той работой, о которой Иван не сумел ему сказать словами. Разница была в том, что теперь Юрий про это знал сам, и знание пришло не из объяснения, а из того что испытал сам.

Дым он увидел первым во всём перелеске. Полк вышел на дорогу за шесть минут. Четыре версты рысью заняли двадцать одну минуту, и это было хорошо, потому что дорога шла через две низины и один брод по ручью.

Замысел строился на том, что три полка выйдут одновременно.

Но одновременно они не вышли. Басёнок стоял в середине, ближе всех к дороге, и увидел дым сразу. Шестьсот сабель тронулись через четыре минуты после того, как дым поднялся, и пришли на поле почти вместе с Юрием.

Фёдор Пёстрый стоял слева, за Прудищем, и выяснилось, что стоял неудачно. Дым он увидел на две минуты позже других, потому что от его перелеска гребень закрывал берег. Это была мелочь.

Не мелочью было другое. Дорога, которой он должен был идти, шла через овраг с топким дном. Три дня назад по этому оврагу прошли обозные телеги и разбили дно и первые двадцать коней сели. Пёстрый развернул полк и пошёл в обход, верхом оврага, и обход стоил ему одиннадцати минут.

Из девяти мест, которые Иван перебрал ночью за Мячковом и отметил как критические, таковым оказалось одно. Полки вышли вразнобой. Не потому, что кто-то испугался или проспал, а потому, что за три дня до боя по дороге прошёл обоз и об этом никто не подумал и не проверил.

Эти одиннадцать минут дали возможность примерно четырем сотням татар уйти вниз по берегу. Но это выяснилось только к вечеру.

Дальнейшее заняло около сорока минут и происходило на площади примерно в квадратную версту.

Полки вышли с трёх сторон и не стали смыкаться.

Смыкать кольцо Иван запретил ещё на совете, и запрет этот был не из осторожности, а из расчёта. Окружённый противник дерётся до конца, потому что деваться ему некуда. Противник, у которого один выход и выход этот в воду, идёт в воду.

Между Юрием справа и Басёнком в центре оставили промежуток шагов в триста, и промежуток этот вёл к броду и в него татары и пошли.

Всякая переправа имеет пропускную способность, и способность эта одинакова в обе стороны. Четыре часа орда переходила Оку у Колтова, делая это спокойно, по шесть человек в ряд, шагом, с заводными в поводу. Назад ей надо было пройти то же самое место за сорок минут, галопом, без порядка, преодолевая завал из мёртвых коней своих собратьев, а самое неприятное, еще живых животных и людей. И это было на подъеме из реки, бросая при этом своих заводных.

Первые полторы сотни успели разобрать часть завала, а дальше стало некогда.

Итоге большая часть татар пошла не через осыпь, а рядом с ней, но там было где круче. Кони на крутизне садились на зад и катились, и внизу их встречала вода, а в воде уже стояли те, кто скатился раньше и бегущие с того берега.

К половине второго у брода на протяжении сорока сажен вода была сплошь занята конными, теми кто но не воле стал пешим и массой лошадей потерявших хозяев.

Прокша перезарядил два ствола из четырёх. Заняло это у него двадцать шесть минут. Все двадцать шесть минут его команда работала под стрелами и вплотную к бегущим. Онтона убили с банником в руках. Он был убит не в бою, а за работой, и в раскладке потерь его записали к пушкам-тюфякам, а не к сотне.

Оба ствола Прокша навёл в воду и выпалил около двух часов, когда в воде стояла толпа татар и лошадей. Её плотность была такой, что эффективность залпа двумя стволами оказалась выше четырех. Больше он в этот день не стрелял.

Иван спустился к перелазу в начале второго, когда стало ясно, что невольно образовавшийся мешок держится.

От сотни у него оставалось человек шестьдесят, и их не хватало ни на что, кроме одного: закупорить отход с нашего берега.

Задача формулировалась просто: встать поперёк выхода на нашем берегу и не пустить к воде тех, кто ещё не спустился. Ни рубить, ни преследовать и ни лезть в воду самим. Именно эту задачу Иван и поставил вслух, и поставил дважды.

Выполнена она была примерно наполовину. Свалка у выхода из брода была короткой, минут на десять, и в ней сотня потеряла еще двадцать одого человека. Среди них ещё двое из восьми Ощериных. А Фёдка Овца получил саблей в плечо и остался жив. Но руку он с того дня поднимал только до пояса. Утешением, пусть и слабым, было только то, что она была левой.

Великокняжий стяг всё это время стоял. Ортемий Голова держал его в двух шагах позади князя и не выпустил ни разу, и то, что стяг стоял именно там, определило многое. Всякий татарин, кто пробивался к воде, видел красное полотнище и понимал, что там стоят и не уйдут.

Часть повернула вправо, вниз по берегу, и ушла в промежуток, оставленный опозданием Пёстрого, но часть пошла на стяг.

Его взяли в двадцати шагах от воды, в третьем часу. Ничего похожего на поединок в этом не было и быть не могло. В свалке лиц нет. Есть спины, крупы коней, руки, чужие цвета и своя команда сбоку. Опознать кого бы то ни было в такой каше нельзя, и никто никого не опознавал.

К выходу пробивалась группа человек в сорок, шедшая плотно и державшаяся вместе.

Эта плотность и была единственным признаком. Все прочие шли врассыпную, а эти шли клином и берегли одного. Берегли так, что это видно было за сотню шагов. Это увидел бы и человек, никогда не бывавший в бою.

Иван эту плотность увидел и понял, что и кто перед ним.

Дальше он сделал единственную вещь за весь день, которую делать не собирался и на которую его никто не уполномочивал. Великий Князь пошёл навстречу.

Оставшиеся в строю холопы пошли с ним, потому что им было велено ходить, куда он ходит. Федька Овца уже лежал, старшего у них не было, но каждый помнил слова Ощеры что жизни не будет не им, ни их семьям, если что случиться с князем.

Клин и остатки сотни столкнулись у самой бровки, и удар вышел встречный.

После боя про эту минуту рассказывали в трёх видах, и все три врали в разную сторону.

Иван никого не сваливал с седла копьём. Копья у него не было, он весь день ходил при сабле и при щите, в котором с утра торчала чужая стрела. Сабельного боя в этой свалке тоже не было: на бровке, в тесноте, кони встали грудь в грудь, и всё решилось тем, кого куда столкнули.

Коня под человеком, которого берегли, свалил не Иван. Его свалил его собственный конь, оступившийся на бровке задней ногой. Человек вылетел из седла и покатился вниз к воде всего на пару шагов, но остался лежать на боку.

Иван соскочил и пошёл вниз следом. Это было глупо, и она была единственной, которую он себе позволил за день. За ним пошли трое холопов, и они и решили дело.

Человек поднялся на одно колено. Он был без шелома, потерял его при падении, и в правой руке у него сабли уже не было. Великого Князя он увидел, узнал и стал вставать.

Иван сшиб его щитом. Ударил он не ребром и не в голову. Он ударил плоскостью в грудь, всей тяжестью, сверху вниз, сломав о татарскую панцирь торчащую стрелу, и человек сел обратно. Тогда двое холопов легли на него и стали вязать, а Иван стоял над ними и держал щит. Всё это заняло секунд пятнадцать. Кого взяли, Великий Князь точно он не знал ещё минут пять.

Пленного вытащили наверх, поставили на ноги и держали за локти с двух сторон. Одет он был не богаче прочих. Панцирь хороший, но без золочения, кафтан тёмный, ни знака, ни бунчука, ни личины. Лет ему было под тридцать. Лицо в крови от правой брови и вниз, потому что он ободрал его об осыпь. Он молчал и смотрел мимо.

Якуб подъехал через минуту и слез с коня, медленно подошел, посмотрел на пленного и не сказал ничего сразу. Потом сказал одно слово по-своему, и пленный поднял глаза. И только после этого царевич повернулся к Великому Князю.

— Он, — сказал Якуб.

— Точно?

— Я его видел четыре раза. Первый раз ему было десять лет.

Якуб вынул саблю. Он сделал это спокойно, не быстро, и шагнул вперёд, и холопы, державшие пленного за локти, посмотрели на Ивана, а не на Якуба.

— Царевич, — сказал Иван и Якуб остановился.

— Он моего отца дом жёг, — сказал Якуб. — Не отец его. Он сам. Ему было восемнадцать.

— Знаю.

— Ты не можешь знать, — выкрикнул царевич.

Они несколько минут молча стояли друг против друга. Иван потом рассказывал про эту минуту дважды и оба раза коротко, и ни разу не сказал, что именно он в ту минуту подумал.

— Он мне нужен живой, — сказал Иван.

— На что?

— Ещё не знаю.

Якуб посмотрел на него, потом на пленного, потом опять на него, затем убрал саблю и отошёл шагов на пять, и стоял там спиной, пока пленного вязали как следует и сажали на землю.

* * *

Что было дальше я помнил плохо и какими-то кусками.

Помню, что сел на землю рядом с Мазовшей, шагах в пяти, и что мне это тогда показалось совершенно естественным.

Кто-то снял с меня шелом. Сам я его снять не мог: пальцы в наручах не гнулись, и не гнулись они ещё часа два. Под кафтаном всё было мокрое до сапог, и в правом сапоге стояла окская вода, набравшаяся, когда я слезал на осыпи.

Остатки стрелы в щите так и торчали. Она торчала там с десяти часов, и я её не трогал, и вечером щит принесли ко мне в шатёр вместе с этими торчашими остатками.

Потом принесли пить, и я выпил, кажется, целую флягу.

А затем я попытался считать считать и понял, что не могу. Числа в голове были, все до одного, восемь зарубок Ивашки Мешка и всё, что я прибавлял к ним до полудня. А складывать их я не мог часа полтора, а затем не мог до вечера выполнить элементарного умножения, и это меня напугало сильнее всего остального за день.

Ортемий Голова стоял надо мной со стягом и не садился. Ему велели поставить древко и отдохнуть, но он не поставил, потому что ему никто не велел этого именно теми словами, какими велели держать.

Юрий приехал в четвёртом часу и слез с коня шагов за двадцать. Он подошёл, посмотрел на меня сверху и ничего не спросил. Стоял и смотрел, и я видел, что он всю дорогу от Прудища ехал и думал, что сказать, и все слова у него по дороге кончились.

— Двадцать одна минута, — сказал он наконец.

— Что?

— От дыма. Я считал.

— Хорошо, — сказал я.

Он сел рядом на землю, прямо в тегиляе, и мы просидели так довольно долго.

К вечеру стало видно, что делается на той стороне. Там в итоге осталось от силы тысяча, и это была та часть орды, которая смотрела и не могла помочь. Драться им было не с кем, наши сотни реку переходить не стали. Уходить назад в степь надо было немедленно, потому что кормиться на пустом берегу нечем, так как обоз был почти пустой из расчета на богатую добычу. А самое главное теперь на нашей стороне всё: и одержанная победа, подорвавшая их боевой дух, и численное превосходство. А самое главное, впервые за долгие годы после Куликовской битвы русские победили татар в полевом сражении.

Уходить они стали сразу же как мы взяли Мазовшу и не все вместе, а кусками. Беки и эмиры, оставшийся на том берегу уводил своих и уходили они, бросая свой небогатый кош и часть сменных заводных лошадей.

Но кроме этих татар были и другие: те, чьи предводители остались или в воде, или полегли на нашем берегу. И это просто начали разбегаться, бросая почти всё.

Заводных при орде было по два, а у некоторых и по три на человека, и часть из них остались на том берегу. Табун этот стоял на лугу выше перелаза, никем не гонимый, и стоял всю ночь. Утром за него взялись люди Касима.

Царевич простоял за рекой по моей просьбе почти двое суток. Всё это время его сотни ловили ордынских сторожей и разведчиков, ни один из которых не вернулся назад к Орде. Затем они ловили и вязали тех, кто просто разбегался в разные стороны. Порученное было исполнено полностью и без единой оговорки. Теперь он был на том берегу с тремя сотнями, а перед ним стоял табун.

Я смотрел на это с нашей стороны, с гребня.

Гонят коней не как скот. Скот гонят кругом, а табун сбивают в ядро и потом ведут вожаком, и делают это шагом, и по-другому нельзя. Касимовы люди шли широко, разомкнутой цепью, и на табун, который намного больше пары тысяч головен голов их было триста, и они без труда справлялись.

Гридя Сухой стоял рядом и считал вслух.

— Тыща, — сказал он и повторил. — Тыща, а может полторы.

— Больше, — я показал на лошадей понуро стоящих в воде и тех, что уже переловили на нашем берегу.

— Государь, а сколько же это будет?

Я тогда прикинул и сказал, что тысячи три, он не поверил и переспросил. Столько коней Москва не покупала за пять лет.

А на нашем берегу в это время работали с пленными. Их выводили из воды и с осыпи до самой темноты и сажали на землю рядами, по десять. Руки вязали за спину, одной верёвкой на десяток. Верёвки взяли ихние же: их татары запасли с избытком, почти у каждого пленного была своя веревка. Но теперь они использовались для другого.

Посадили их лицом к реке и им было хорошо видно то, что происходит на том берегу.