Прыжок вышел резким и сильным. Хлестнули по лицу снежные хлопья, Мишка зажмурился, цепляясь за Часовщика изо всех сил и чувствуя, как пальцы скользят. Все длилось какие-то секунды: глухота, забившая уши, чернота, надавившая на глаза. Перегрузка от резкого ускорения оборвалась хлопком. Тут же они словно встретились с капотом автомобиля – так сильно швырнуло в бок, ударом, вышибающим дух. Лопнуло и взорвалось осколками стекло, ноги ударились в пол, но сила инерции была так велика, что Щербинин полетел кувырком и скользил по гладкому полу еще метров пятнадцать, пока не стукнулся о стену. Группироваться и быть готовым к финишному выходу он так и не научился, а когда тебя сбивают в прыжке, тут и вовсе не до готовности. Проступила из полутьмы рука перед лицом. Пошевелил пальцами и понял, что рука его. За рукой он увидел распластавшегося Часовщика, исполосованного осколками, с залитым кровью лицом. И тут же защипали и зачесались лоб, виски и нос. Мишка потрогал и увидел кровь на кончиках пальцев.

Сел. Голова кружилась, немного тошнило. Это было просторное и пустое помещение, стены которого терялись в темноте и проглядывались только панорамные окна, серые квадраты. Стена рядом, в которую Щербинин влетел спиной и боком, тоже была темной. И была ли? Мишка протянул руку, пальцы уперлись во что-то теплое и твердое.

– Промахнулись чуток, – проворчал Часовщик, переворачиваясь на спину. – Башня, видимо, изменила размеры, а мост скорректировал прыжок. Не хотелось бы падать с такой высоты.

– С какой? – Мишка посмотрел на дыру в стекле панорамного окна, в которую с улицы летел снег.

– Н-н-ну… – Часовщик сел и тоже размазал кровь по подбородку и щеке. – Этаж восьмидесятый, насколько я помню. И давай не разлеживаться, времени у нас не так много.

Старик проворно поднялся, и Мишка поразился, насколько легко он это сделал: два ловких движения, и он выпрямился, как пружина. Мишка встал следом и тут же почувствовал, как больно стало в левом боку, и левая нога тоже намекнула, что сгибается она через не хочу. Покачнулся, и старик подхватил его под руку.

– Эй…

– Нормально, – Щербинин вырвал локоть. – Но как это может быть? Верхняя часть башни из наслоений, а мы пробили ее, и здесь все настоящее…

– Так наслоения тоже настоящие, просто существуют в разном времени. Или ты думаешь, что башня и все остальное – это просто для красоты, а на самом деле их нет?

Часовщик что-то крутил то на одних часах, то на других. Нажимал, прислушивался, щелкал коронками, наконец хмыкнул не то недовольно, не то насмешливо.

– Часы в боевой режим и за мной.

Железный был старик, что и говорить. Почти побежал по залу, придерживаясь рукой за стену. Щербинин захромал за ним следом, снимая часы с запястья и затягивая ремешки на ладони так, чтобы циферблаты были снаружи кулака. В боевом режиме луч из часов вымахнул на полметра, и в темноте эти зеленые клинки смотрелись нелепо, особенно когда он шевелил руками и лучи плясали в темноте. Хорошо, что не световые, – давно бы ноги себе отпахал. Мишка шагал следом и поражался: как старик видит что-то в этой темноте?

Часовщик видел. Дошел до угла, что-то буркнул под нос и распахнул дверь, которой Мишка даже не разглядел. За дверью было много света, резануло по глазам, а когда пятна перестали плясать, стал виден длинный коридор с непонятными устройствами по бокам от центральной дорожки. Часовщик шагнул вперед спокойно, мазнул взглядом по сторонам и все. Дальше потопал. А поглядеть было на что: словно механизмы, высокие и суставчатые, сложились пополам, потом еще, и замерли в таком состоянии. Было что-то от Гигера[41] в этих съежившихся гигантах, и Мишка моментально вспомнил альбом, который они рассматривали у Егора, когда его бати-дизайнера не было дома. Дорогущее издание, которое запрещалось брать, и в нем… Ребристые вытянутые формы, сглаженные перепонками, изогнутые суставы, хищные несоразмерные конечности, и фамилия художника запомнилась, очень подходила к этим мосластым, многосуставчатым, сложенным втрое штукам.

Часовщик спокойно шагал мимо этих конструкций, смотрел на часы зачем-то. Мишка хромал следом, опасливо оглядываясь. Это были новые стражи, из перехода, только без своих балахонов и в неактивном состоянии, скрюченные и свернутые, тут и гадать не надо было. Длинный коридор вел по кольцу, и этих штук в нем было… сотни две, не меньше. В кино обычно такое заканчивалось массовым оживлением и мясорубкой, но пока на кино похоже не было. Они шли, и плотная, будто резиновая, дорожка по центру коридора гасила звук шагов.

– Сейчас будет непривычно, держись ближе, – Часовщик показал на круг на полу. Кругов таких было несколько, но шагнули они на тот, где был замысловатый рисунок, похожий на перечеркнутую снежинку. Мишка никак не мог отделаться от дурацкого ощущения, что они на бутафорском космическом корабле. Неплохая декорация, как на ВДНХ, в павильоне, куда они ходили с отцом в прошлом году. И корабль этот ненастоящий, и вообще все вокруг, и сейчас из-за поворота выйдет экскурсия, и надо приготовиться заулыбаться и сказать: «Интересно тут у вас!» Но болел бок, ребра ныли при каждом шаге, нога занемела в колене. Подсохшая кровь из порезов на лице стянула кожу, и жутко хотелось чесаться. Идиотское, в общем, было чувство. Мишка встал на круг рядом со стариком и на всякий случай криво ухмыльнулся.

Сначала ничего не происходило, только защипало в глазах, потом сила тяжести пропала, и он ощутил себя вниз головой, но упасть не успел. Притяжение появилось опять и схватило за ноги, да так сильно, что пришлось присесть. А когда поймал равновесие, они уже стояли в другом переходе. Не переходе даже – в большом зале без потолка, пола и стен, как в космосе, настолько темными, теряющимися, невидимыми они были. Световые кольца, висящие в воздухе, обозначали ряды терминалов по всему залу, и за каждым сидели одинаковые черные фигуры. Нет, не черные. В первый момент их схожесть с новыми стражами сбила с толку, но эти были темно-синие.

Терминалы, похожие на тот, что был на улице, возле ремонта мобильных, только больше, переливались диаграммами, на синеватых капюшонах лежали белесые блики. Чмокнула, размыкаясь, невидимая капсула, доставившая Мишку с Часовщиком на этот этаж, и все фигуры разом повернулись в их сторону.

Такие мгновения обычно застывают в воздухе. Шаткое равновесие, готовое нарушиться, еще держится на каких-то слабых ниточках, да и сам воздух плотный, густой, вязкий. Секунда плывет и растягивается. Качаясь, еще стоит костяшка домино, которая запустит необратимую реакцию падения. Или она упадет одна и ничего не начнется. Мишка много раз читал об этом в книжках, не зря же дед, а потом и родители подсовывали ему много всего самого разного. Момент, когда поворачивается колесо судьбы, и неважно, какая дорога и какой поступок тебя сюда привели, – сейчас все произойдет и будут сделаны все ставки. В этот момент уже ничего невозможно решить или изменить, но можно почувствовать. О чем он думал в этот момент? О том, как все глупо и нереально. О том, что нужно бежать, успевать, опережать и иметь в голове план, а лучше два, а он… Просто бежит сзади, даже не понимая, зачем он тут. О том, что смысл опять ускользает. О том, что придется драться, и это хотя бы то, что он немного умеет.

Тревогу включили они, наверняка кто-то из них. Заныл, завибрировал пол, терминалы окрасились в красный. Черно-синие капюшоны поднялись разом. Мишка успел заметить быстрое движение, а стражи в балахонах уже стояли перед ними.

– За меня! – рявкнул Часовщик, поднимая руки перед собой, как тогда, в парке. Мишка шагнул ему за спину, но успел увидеть. Предплечья с часами, лязгнув, сошлись. Звук был, словно языки замка вошли в зацепление с пазами. Воздух в помещении задрожал, сгущаясь. От ударной волны заложило уши. Стражей смело к стенам как бумажных. Снесло и терминалы, и световые плафоны.

– Полминуты есть, пока не очухались. – Часовщик шагнул вперед, размыкая часовую сцепку, вытянул руки перед собой, крутанул ладонями. Огненно-золотая молния воткнулась в противоположную стену, в огромный ребристый щит с пульсирующими огнями.

– Это доступ к генератору. За воротами буферная зона и вход в поточный зал. Сейчас сломаю защиту и бегом…

Все это кричал Часовщик, но тридцати секунд у них уже не было. Стражи, без балахонов похожие на пауков, вдруг ставших прямоходящими, шевелились и поднимались. Щербинин шагнул навстречу, пытаясь крутануть мулине часовыми клинками. Вышло криво, но эффективно. Стража порвало надвое, обрубки длинных лап разлетелись в стороны. Взмах, выпад, световой клинок размазался в густом воздухе и вспорол второго. Третий успел поднять лапу, полыхнуло зеленым и синим, и в руку через часы отдало гудящим отраженным ударом. Так неожиданно, что Мишка сбился и второй рукой клинком просто промазал. У стража был щит, синие всполохи высветили его контур. Двое прыгнули справа – нет, не прыгнули, а молниеносно оказались рядом. Щербинин с выпадом ударил, отвлекая, продольным батманом, дж-ж-ж-жиннг, выпад отбили, но второй удар плашмя отбить уже не смогли. Клинок разрезал стража наискосок. Мишка дернул рукой вправо, левую вытянул с запозданием. Один из костлявых нырнул под удар, в лапе у него что-то мелькнуло. Ахнула беззвучная вспышка, но опускающаяся Мишкина рука уже снесла и лапу, и оружие в ней.

Они лезли и лезли, Мишка крутился, гудели отбиваемые щитами удары, и вот их Щербинин чувствовал еще как, руку словно пробивала раскаленная пружина, кожу жгло.

– Готово! – это крикнул Часовщик сзади. Взорвался искрами и ошметками суставов страж справа, будто всхлипнув, лишился головы и лапы левый. Двух центральных Мишка атаковал с разворота. Страж отбил удар, но тут же световой клинок подрубил ему лапы снизу. Равновесие Щербинин не удержал и свалился вместе с членистоногим. Падая на спину, успел только подогнуть голову к груди. В следующую секунду его обсыпало искрами и кусками стража, которого он не достал.

– Бегом!

Черт, Часовщик страшный тип. Мишка подумал это коротко, поднимаясь.

Бок горел и пульсировал болью, зато колено почти не чувствовалось. Зал, заваленный дымящимися и шевелящимися останками стражей, мерцал пульсирующими малиновыми вспышками светодиодов по потолку. Щит, разваленный надвое страшным плавящим ударом, дымился. В середине чернела уродливая дыра, и в ней только что исчез Часовщик. Щербинин шагнул за ним, стараясь не дышать. От пролома несло едкой химической вонью и уже тянулись, искрясь, дорожки, волноводами разматываясь по стенам. Мерцала сквозь дым уродливая кромка дыры. Пролезая и стараясь не задеть края, Мишка заметил наконец крошечных светящихся муравьев. Они уже начали ремонт, заращивая нарушенную целостность ворот.

В буферной зоне было черным черно и ругался Часовщик. Мишка, сам не зная зачем, закрыл глаза – все равно же не видно ничего – и вдруг ощутил комнату, большую, многоугольную. Увидел не глазами, а как-то иначе. Наслоения словно контурно висели в темноте, проглядывали углы, стены, круги на полу справа и слева светились, еще один терминал стеклянно мерцал посередине. Часовщик в темноте прошел мимо него и шарил по стене, пытаясь, видимо, найти дверь, которая была с другой стороны, метрах в двух. А за дверью… Щербинин вздрогнул. Сквозь ниточки контуров за стеной распускался огромный цветок. Так казалось сначала, и не глазами он это видел. Что-то вырастало из недр башни, выворачивалось, пульсировало, как фонтан, который то становится слабее, то поднимается. Генератор был за этой стеной!

– Правее, – крикнул Мишка. – Еще… И терминал на пять часов сзади.

– Не так быстро, – сказал знакомый голос сбоку.

Мишка запоздало дернул головой, но получил такой оглушительный удар в левую скулу, что реальность гулко ухнула и завалилась набок.

Он не видел вспышки, залившей буферную зону, перекрученных жгутов огненной дуги, пляшущей в руках Часовщика, размазанных силуэтов стражей в нагретом воздухе. Он падал и падал в пропасть, и светлое пятно неба становилось все меньше, и так обидно было падать, когда почти все получилось. У них был отличный шанс что-то сделать.

– Да что уж такого вы могли сделать? – спросил кто-то сбоку.

В падении спиной вниз есть преимущество. Ты видишь, как небо удаляется, почти лежишь на воздухе и можно повернуться, как минимум повернуть голову. Мишка сделал это и увидел Евгения, тоже падающего рядом. Улыбка у него все-таки была мерзкой.

– Могли, – сказал Мишка. – Не знаю, много могли сделать. Генератор спалили бы.

– И что? У нас еще есть.

– Ну тогда башню эту, Долгулдурскую, раздолбали бы, – мстительно сказал Щербинин, отворачиваясь.

– Да ладно? – удивился Евгений. – Ты не знаешь? Ты серьезно не знаешь, зачем сюда пришел?

Мишка всхлипнул и открыл глаза. Болело все, и сильнее, чем раньше. Бок ломило. Кажется, он чувствовал сердце ребрами, и боль эта стекала ниже, к бедру, к колену, которое разрывало пульсирующими болезненными вспышками. Болела скула, и была она в два раза больше, так что краем глаза он даже видел распухший желвак. Плечи занемели и не слушались, что-то холодное сжимало руки, и до пола было так далеко, словно он смотрел из-под потолка.

Рядом стоял Евгений, совсем такой же, как тогда, в кофейне. Нагловатый, уверенный в себе, ухмыляющийся, аж снова захотелось дать ему в зубы.

– Да-а-а, печаль, – сказал он. – Я и правда думал, что ты Буратино. Ч-ч-черт, ты почти убедил меня. Так уверенно все делал, словно цель у тебя была. Напугал нас всех, не знали, что и думать. Даже Сережа не смог тебя переубедить, хотя и пытался. Правда, Сереж? – спросил он куда-то в сторону.

Мишка двинул головой, это далось болезненно, но он увидел Часовщика. Тот лежал на боку, нелепо подогнув одну руку под себя, а второй все упирался в пол, но она соскальзывала. Часов на предплечьях и запястьях у него не было.

– Сережа у нас молодец, – продолжал Евгений, глядя на Мишку, – такую работу проделал, сомневался, но привел тебя сюда за ручку, а зачем, не знаешь? И я не знаю. Ты ведь у нас кто? Никто. И звать тебя никак. Ноль. Глупый ребенок с хрониксом на руке. А Сережа так не думал. О нет, он был уверен, что если сдаст тебя, мы возьмем его назад.

Он подошел к Часовщику и наклонился над ним.

– Ты же хотел назад, да, Сереж?

Часовщик хотел что-то сказать, губы его шевелились, но Мишка не слышал ни звука. Это было так страшно: тонкие губы с запекшейся кровью, шевелящиеся беззвучно; рука, все пытающаяся зацепиться за что-то. Глаза смотрели на Мишку, черные, во всю радужку. И еще страшнее было сказанное Евгением.

– Ты, Михаил, наверное, все удивлялся, откуда он знает так много? Про генераторы, про источники, про нас и про время свое истинное. А откуда столько хрониксов на руках, он не рассказывал? Ну конечно нет. И как он проектировал стражей и ищеек, и сам ловил таких, как ты, идеалистов-дурачков, которые думали, что хроникс на руке дает право что-то решать.

Он неприятно засмеялся и подошел к Мишке вплотную.

– Даже сегодня, по дороге сюда, на каждой точке нулевого горизонта он оставлял тебя нам, надеялся, что заберем, а сам сидел и ждал. А мы не забирали, – в глазах у него промелькнуло что-то лукавое. – Мы все думали: что происходит? И тогда он потащил тебя прямо сюда. Но вот беда: предателей нигде не любят. Потому что предавшие однажды обязательно сделают это снова.

Мишка все смотрел на Часовщика, как тот пытается перевернуться и все шепчет что-то. Как это было возможно? Как он не понял и не почувствовал? Зачем нужно было все это? Живот скрутило острой болью, так что дыхание пропало. Он скривился, через силу вдохнул. Горло сдавливало, кружилась голова. Что он там говорит? Что шепчет?

Часовщик выглядел плохо. Рука еще пыталась найти опору, скребла скрюченной кистью. Половина лица уже посерела и стягивалась, сжимаемая судорогой, но губы все шевелились… Хрип стал громче.

– Пр… ос… тое… – на выдохе еле шелестел Часовщик. – Прос… тое чис… ло…

Евгений присел над ним на корточки, тряхнул кистью, и на ней вспыхнул шар. Лепестки его раскрылись, выбрасывая вверх из ладони ослепительно белую спицу.

– Простое число, Сережа, это не ты. Хватит уже твоих бредовых теорий. Угомонись. – Евгений с размаху воткнул спицу прямо в грудь Часовщику и повернул против часовой стрелки. Старика выгнуло дугой, но он тут же обмяк и повалился на спину безвольной куклой. Лицо его расслабилось и перестало быть острым и жестким.

Мишку затрясло.

– Зачем? – еле выдавил он. – Сейчас-то зачем?

Мирклит выпрямился и подошел к Щербинину. Лицо уже не было ни веселым, ни издевательским. Никаким не было.

– Затем. Его время кончилось. А сейчас кончится твое. Да отпусти ты его, – сказал он кому-то за спиной Мишки. – Ненавижу говорить, когда он сверху смотрит.

Холод и тиски, сжимавшие руки и плечи, пропали. Щербинин рухнул на пол и сразу почувствовал тело. Ноги, колено, руки, горящие там, где их держал страж, бок, ребра. Хотелось лечь, чтобы не чувствовать все это. «Лежи, – сказал он сам себе, – все равно сейчас подыхать! Лежи!» И встал, покачнувшись.

– Теперь с тобой. – Евгений подошел вплотную, так что между их лицами оставалось не больше ладони. – Что же ты не спас своего друга? Ты же у нас Буратино, он напел тебе наверняка, что ты особенный, а у тебя не выходило ничего, верно? Потому что хроникс на руке – это даже еще не ключ от двери, а просто возможность к ней подойти. Зачем тогда эта беготня и игры, объясни мне? Вы серьезно хотели разрушить генератор? Но зачем? Генераторов двадцать восемь штук только на этот город, это же бред! Вы послали девчонку искать остальные, она нашла один, и что? Взорвать его должна была? Так нет же, взяли ее, сидит в отделе полиции. Что мне теперь делать с ней? Почему вы такие твердолобые все? Выморишь вас всех, как тараканов, а вы снова заводитесь!

Щербинин вспомнил Дашку, как она спала на диване, когда они с Часовщиком уходили. Тогда еще он верил во все эти сказки, простые числа и золотые ключики. Часовщик был так убедителен. Стало тоскливо и больно. Простое число! Это не ты, Сережа… Блин!

Евгений отступил на шаг. Встряхнул кистью, словно ему надоело ждать. Белый стержень выпрыгнул из ладони вниз, и вместе с ним сердце у Мишки пропустило удар. «Нет», – сказал он себе и закрыл глаза. Что-то хрустнуло: так удаляют зуб, хрустит словно внутри мозга, когда слышишь это не ушами, а через кость. А потом свет залил все вокруг, и мир выключили.

«Умер», – подумал Мишка и тут же понял, что нет, не так. Не умер, но и не дышит, потому что попробовал подышать и не понял, удалось это или нет. Медленно проступил вокруг мир, серый и незнакомый. Шершавые стены, полумрак и Дашка. Сидела и через ровные металлические прутья решетки смотрела прямо на него. Смотрела сочувственно, словно он накосячил, но ругаться ей лень.

– Мы пытались, – сказал он и не услышал слов.

Дашка качнула головой, и светлая прядка свесилась на щеку. Смотрела серьезно и словно чуть улыбалась.

– Это неважно, – сказала она, и он понял, но снова не услышал слов. – Важно стоять до конца. И приидет тот, кто взвесит и изменит. И будет мал в летах и слаб, но крепок духом. И одесную демон с ним, и нежить ошую. Ни светел, ни темен, ибо не ведает сил своих.

– Что это за фигня?

– Щербинин, сосредоточься. Не ведает сил своих! – у Дашки было такое лицо, словно он непроходимый тупица. – Ты сам говорил, что не понимаешь уже, кем ты стал. Но я-то знаю. Это все – морок, наслоения, назови как хочешь. Ты сам должен решить, кто ты. Ты настоящий. Простое число делится только на самого себя и на единицу.

– Погоди, – испугался Мишка, – ты говоришь так странно. Ты тоже умерла, что ли?

– Ну и дурак же ты, Щербинин, – сказала Дашка, расплываясь.

Тела не чувствовал, ничего не видел, но в какой-то момент словно начал падать, все быстрее и быстрее, пока падение не разогнало его до жуткой скорости. Он рывком вдохнул и увидел.

Увидел стержень в руке мирклита сложным и длинным ключом. И самого Евгения увидел не совсем человеком. Странной конструкцией из крошечных деталей. Ключ торчал из груди и это было… словно он не подходит к замку. «Я как кукла заводная, – подумал Мишка, – не надо меня заводить».

Хрустнуло еще раз, словно от макушки и до пяток он треснул пополам.

Мирклит дергал рукой, пытаясь выдернуть искрящийся стержень, но ничего не получалось. Внутри, в груди, словно заклинило все намертво.

«Я же не могу без часов, – подумал Мишка, и тут же сам себе ответил: – Я сам часы».

Он зажмурился и задержал дыхание, напрягаясь. И огромный механизм, частью которого являлось все существовавшее вокруг, и он, Мишка Щербинин, тоже, с лязгом и хрустом провернул шестеренки.

Мишка увидел удивление и испуг на лице Евгения. Приятно. И так непривычно. И невыносимо.

– Иллюзия власти искажает общую картину мира, – низким голосом сказал Щербинин и посмотрел себе на грудь, в которой по самую ладонь еще торчал сломанный светящийся ключ-клинок.

Шестеренки лязгали, входя в зацепление. Огромное колесо поворачивалось, связанное с десятками других. Хрустнуло и что-то сломалось снова.

Он ударил мирклита по руке. Не ударил даже, хлопнул. Рука разлетелась шариками, и они загремели, раскатываясь. Ч-черт, это было даже сильнее, чем часы! Мишка вынул ключ из груди, и тот сразу погас и развалился на две части.

Механизм щелкал, колеса, шестеренки и рычаги, спирали и передачи – так много, что не охватить взглядом, – двигались, крутились, страшно и неумолимо.

– Оставлять антиматерию в руках таких идиотов, как вы, было ошибкой, – сообщил он Евгению, еще понизив голос. – Технологию нельзя отдавать дикарям, но и вы не справились. Разжалован!

Он ударил мирклита в грудь с такой силой, что кулаки прошли насквозь.

Механизм раскручивался, и где-то внутри билось огромное огненное сердце, и пульс его золотыми текучими толчками двигал всю систему, питал ее и ею же наполнялся.

Все было и правильно, и горько, и больно, и по-настоящему. И больше всего хотелось раздавить этого гада.

Мирклит дергался, дыра в его груди осыпалась детальками внутрь и росла. Он крошился и все пытался кричать, но кричать было нечем и незачем.

Щербинин уловил движение сзади и повернул голову. Стражи, стоявшие за его спиной, ощущались как хрупкие пирамидки из кубиков. Он щелкнул пальцами по одной, по другой, и они развалились, гремя. Третья пирамидка успела метнуться вперед и разлетелась на кубики, сбитая ладонью.

Неумолчное тиканье достигло пика и пропало. Мишка выдохнул и словно ослабел сразу.

В буферной зоне было пусто. Нет, не совсем. В нескольких шагах распласталась на полу поломанная фигурка. Часовщик казался меньше, тоньше, несчастней. Будто высох, и вместе с жизнью ушла из него вся магия его стойкости, жесткости и величия. Остался человек. Оболочка. В груди стиснуло что-то больно и так обидно, что Мишка сморщился. В стороне на полу кучей лежали часы. Хрониксы. Хроногенераторы прямого действия, в том числе и дедовский, Мишка его сразу узнал. Сгреб с пола в охапку все, прямо с испачканными кровью ремешками и разорванными браслетами. Прижал к груди. Это все, что осталось ему в наследство.

Потом подошел к двери в поточный зал. Некоторое время наблюдал сквозь веки за танцующим фонтаном отрицательного хронопотока. Мертвое время даже выглядело мертвым. Генератор был один из самых мощных. Черная и рыхлая временная ткань толчками выплескивалась из него, и уже потом ее колебания гасили фидеры и разгоняли по уровням преобразующие фазовращатели. Эти термины ничего не говорили Мишке, он просто мысленно повторял их. Потом взялся за ручку двери.

В пустой комнате на столе лежали часы. Невзрачные, металлические, со знакомой надписью «Электроника 5». Были они такие нелепые, с серенькими мигающими цифрами, тонким корпусом. На секунду ему стало их даже немного жаль. Потом он вывалил всю связку часов на стол, выбрал самые мощные, насколько он помнил по рассказам Часовщика, большие «Командирские». Открутил безель против часовой, защелкнул коронку, а потом прижал их циферблатом к электронным часам.

Сначала ничего не происходило. Потом завибрировал пол, (он почувствовал подошвами кроссовок), запахло горелым, и между циферблатами заискрило. Повалил дым. Электроника завибрировала и поползла по столу, но Мишка прижал к ней «Командирские», навалился всем телом и держал, держал, держал, пока не почувствовал, что наступила тишина и прекратилось дрожание. Поднял горячий корпус часов и повернул к себе циферблатом. Ни царапины не было на хрустальном стекле. На столе, раздавленные и мертвые, лежали обломки электронных часов, с торчащей и наполовину раскрошенной платой с микросхемами.

Как он спустился вниз, точно не помнил. Глухота и усталость навалились на него, руки и ноги стали ватными. И к тому же здесь не было привычных лестниц, а хитрыми дисками перемещения он пользоваться не умел. Поэтому просто подошел к одной из дверей и подумал: «Мне нужен лифт». Двери открылись. Он даже не сразу сообразил, что это лифт из его дома, кнопка четвертого этажа с выковырянным светодиодом и нацарапанной наискосок надписью «Оля дура». Просто нажал единицу и привалился к стенке, закрыв глаза. Лифт гудел, помигивали плафоны под потолком. Он ничего не чувствовал, кроме жуткой усталости и боли. Прижимая к груди часы, он вышел в пустой и гулкий нижний зал «Циферблата». В середине росли деревья, стояли конструкции, анфилады лестниц-террас, и над всем этим высился огромный многометровый циферблат – потолок. Сейчас он был черным. Щербинин побрел к выходу.

Снаружи все так же густо валил снег, словно хотел поскорее похоронить все, что произошло.

Возле больших стеклянных дверей стоял охранник. Или швейцар. Мишке было в общем-то все равно, он не приглядывался к форме, просто шел, и когда тот открыл электронным ключом дверь и распахнул ее, предлагая выйти, Щербинин не очень удивился. Рассовал часы по карманам, в штаны, в пуховик, везде, куда можно было. Вздохнул и вышел под снег. Ни одного стража не увидел на площади перед башней.

Сначала ветра не было, но он объявился, стоило отойти от здания метров на двадцать. По периметру Циферблата шла большая белая ребристая дуга, до нее снег никто не чистил, и Мишка оставил длинную цепочку следов, чтобы подняться к краю плавно уходящей вверх площади. Отсюда было видно мост, леденцово-синим блестевший на фоне белой реки, огни набережной, высотку «Рэдиссон-отеля». Над Москвой расцветали гроздья салюта, который за снежной завесой казался нарисованным. «Е-мое, Новый год же, – подумал Мишка. – Он наверное, уже наступил».

– Наступил, – сказал кто-то справа и сзади.

Щербинин оглянулся и увидел охранника, который открывал ему дверь.

– Тогда с Новым годом, – сказал он.

– Вы ведь не общались с держателями, Михаил, – не то спросил, не то утвердительно сказал охранник. Лицо у него было смутно знакомым, но сейчас вспоминать не хотелось. И одежда на нем была уже другая. Не форма охранника, не китель – что-то длинное, как балахоны стражей.

Мишка закрыл глаза, пытаясь разглядеть его внутренний облик, и не увидел рядом с собой вообще никого.

– Ловко как это у вас выходит. Правильно. Меня нет здесь, это проекция, – подтвердил человек в плаще. – Но зачем был этот театр? Держатели ушли три цикла назад, и возвращаться они не собирались. Я знаю это совершенно точно.

– Хотелось на роже его мерзкой удивление увидеть. Не смог удержаться. А он повелся, вот и… – Мишка смотрел на салют. – Знаете, в чем ваша беда? Очень грубо работаете.

– Всякий необходимо приносит пользу, будучи употреблен на своем месте. Женя – интегратор приличного уровня, а вы его так. Тоже не ласково. Впрочем, сам виноват, заигрался.

– Надо пересмотреть условия паритета, – сказал Мишка, глядя в небо. – Давайте остановим эту бессмысленную бойню.

– Нельзя пересмотреть то, чего нет.

– Можно, – спокойно сказал Щербинин. – Теперь есть.

Пауза повисла в воздухе, и снег, казалось, тоже налипал на нее.

– Вы никак не поймете, – мягко сказал человек в плаще, – истинное время – безумная штука. И оно не время в том смысле, как его понимаете вы. Поэтому от него вреда кратно больше, чем пользы. Особенно для планеты. Отрицательные хронокванты, которые вы называете мертвым временем, не уничтожают его, а только локализуют и не дают потоку терять стабильность. Нет никакой войны, никакого противостояния, повстанцев и империй. Никто ничего не захватывает. Это идеи держателей, что поток можно использовать и направлять. Но нет в этом никакого смысла сейчас. И мы не можем им управлять, только гасить его вспышки. Но если остановить сдерживание, мир захлестнут волны неконтролируемых событий и катаклизмов. Поэтому работают генераторы, один из которых вы так непредусмотрительно уничтожили.

– Я знаю, что умирают люди, – сказал Мишка, и голос его дрогнул. – Я знаю, что во имя вашей великой цели творятся такие вещи, которых быть не должно. Если во имя идеала приходится делать подлости, значит цена этому идеалу… Знаете, кто это сказал?

– Мы не люди, Михаил, не надо применять к нам вашу мораль.

Мишка усмехнулся.

– Именно поэтому надо пересмотреть условия паритета.

– Звучит как угроза, – в тоне мирклита послышалась ирония.

– Угроза в том, – грустно сказал Мишка, – что я даже не знаю, как себя контролировать теперь. Это же вы со мной сделали. Я теперь такой.

Щербинин повернулся и поднял лицо к башне. Снег мягко и мокро тыкался в щеки и лоб. В черноте внутреннего взгляда «Циферблат» выглядел как башня Дженга. Уложенные идеально цифровые блоки. Нули и единицы. Крест-накрест. Потом Мишка протянул руку и выбил два блока из основания.

Земля дрогнула. В хрусте сминаемых балок и перекрытий башня просела сразу на два этажа, и еще один гулкий удар тряхнул землю. Циферблат оседал и складывался внутрь себя. Середину башни заволокло дымом и пылью, и вся верхняя часть ухнула внутрь и вниз. Бу-бум-м-м-м-м! Этажи грохали и складывались, как сиденья на стадионе. Полыхали зарницы, облако мерцающей пыли потащило ветром в сторону, последний уровень упал вниз, еще раз содрогнулся бетон под снегом. Мишка открыл глаза. От светящейся башни не осталось ничего, только реальный концертный зал стоял сейчас перед ними, но не светился. Был мокрым, темным и молчаливым.

– Такое мерзкое ощущение, – сказал Мишка, – как таракана раздавил. Мне бы вас ненавидеть надо, но это тоже мерзко. Давайте пересмотрим паритет и договоримся. Хотя бы пока.

✦ ✦ ✦

– Да-а-а-ашка… проснись!

Даша разлепила ресницы и не поняла, где находится.

Сон был плохой, тревожный. Кто-то умер, люди были без лиц, и было чертовски обидно, что она не может понять, чего они хотят и как им помочь. Хотелось пить и пахло жутко. Через решетку наискосок она увидела опера, который с ней разговаривал несколько часов назад. Он сидел за столом и с отвращением что-то пил из кружки. Рядом спал, положив голову на руки, дежурный. Часы у них над головами показывали 3:23.

Медленно, словно нехотя, вернулась память о том, что было. Головная боль, полицейские, врач в голубой форме и неприятная тетка инспектор ПДН, тыкавшая ее вопросами почти час. И часы отобрали. Она подвела всех, ничего не узнала и не сообщила.

– Ну, мать драконов, хорош спать! – сказал знакомый голос совсем близко, сбоку. Она повернула голову и аж подскочила. Мишка Щербинин сидел в соседней камере и смотрел на нее.

– Привет.

– Н-н-не поняла, а ты?.. Нет, погоди… Вы же уехали, а я… Блин! – она терла глаза. – Я же нашла генератор! На Нахимова двадцать девять, там еще парк…

Тут она увидела, что он прижимает палец к губам, и замолчала. И разглядела теперь, что он весь изрезан: на висках, лбу, носу и подбородке порезы с запекшейся кровью и огромный кровоподтек на правой скуле. Щербинин сидел, улыбался и смотрел на нее.

– Ну? – спросила она.

– Ты меня спасла. Крутая. Часовщик научил?

– Тебя там головой стукнули? Чему научил-то?

– Погоди, ты же мне сама… Как там? Прийдет спаситель, демон с нежитью че-то там, не ведает силы своей.

Тут по Дашкиным удивленным глазам он понял, что сказал лишнее.

– Ладно, ладно, – сказал Мишка, поднимая руки примирительно. – Было сложно тебя найти. Оказывается, родаки не объявили тебя в розыск, угадай почему?

– Часовщик?

Он кивнул едва заметно, и уголок губ у него дернулся.

– А ты, умка, себя не назвала.

– Сказала, что мне было плохо, и я не помню, кто я. Только часы все равно забрали.

Мишка снова кивнул.

– Это ничего. Неважно уже.

– Как неважно? А вы? Чем у вас там все… – Даша наконец сообразила. – Все? Получилось?

Мишка чуть заметно кивнул и показал глазами в сторону двери. Даша закрыла рот. Но тут же спросила:

– Погоди, а ты почему здесь?

Мишка улыбнулся.

– А я, видишь ли, в розыске давно. Пришел и сказал, что нас похитили. Три часа ночи, Новый год, пускать не хотели. Опер попался внятный, быстро пробил все и на всякий случай меня вместе с тобой посадил. Твои и мои едут сейчас сюда. С Новым годом, Дашук!

– Но… – хотела возразить Торгаева, но Мишка снова приложил палец к губам. Был он замученный, побитый и очень-очень классный: ну кто бы еще пришел за ней в полицию и сел в соседнюю камеру? Она смотрела, как Щербинин прислоняется головой к решетке и чуть улыбается, и ей хотелось заплакать непонятно почему.

– Если бы ты знала, мать драконов, какой замок я сравнял с землей ради тебя, ты бы обалдела, – сказал Щербинин.