Москва. Сентябрь 1937 года

Дмитрий Белкин поежился и зябко потер руки. Была еще только середина сентября, а по утрам уже холодно. Белкин не сдержал зевок, и ровно в этот момент старенький автобус наскочил на какой-то особенно неприятный ухаб или яму. Автомобиль со скрипом подпрыгнул, и Дмитрий подпрыгнул вместе с ним. Когда сила притяжения взяла свое и приземлила следователя на потертое сиденье, его челюсти непроизвольно сомкнулись, и он лишь чудом не прикусил себе язык до крови. Беззлобно чертыхнулся и хмуро уставился в окно.

Ему нравилась утренняя Москва. Этот шумный, беспорядочный город истекал людьми из всех отверстий, людское мельтешение не останавливалось никогда…

Белкин поймал лицом лучи утреннего солнца и постарался улыбнуться. Получилось вымученно – он не любил себя в такие моменты, когда его недуг обострялся и грубо напоминал о себе.

Дмитрий знал, что день будет тяжелым. Знал об этом с того самого момента, когда Зина разбудила его, вырвав из липкого сна о прошлом. За ним заехали и повезли куда-то – он не стал толком вдаваться, куда именно. Туда, где нашли труп.

Автомобиль противно взвизгнул, потом устало рыкнул, вздрогнул, легко подтолкнув вперед всех, кто находился внутри, и, наконец, затих. Белкин энергично потер лицо руками, стряхивая с себя остатки сонного оцепенения, и преувеличенно бодро выскочил наружу.

Это был старый дворик, похожий на все старые дворики. В двух шагах отсюда – через арку и поворот – был широкий, шумный и кичливый проспект, а здесь – ушедший век. Почему-то пахло мокрым железом.

Дмитрий сразу заметил небольшую группу людей, стоявшую над каким-то мешком: двое милиционеров, двое ранних работяг и кто-то еще. Вроде тоже трудящийся, но что-то в нем было не так. Белкин присмотрелся к нему внимательнее, но не смог сказать ничего определенного, кроме того, что этот человек умел себя держать.

Один из милиционеров повернулся к Белкину и тем, кто был с ним. Его лицо уже успело изобразить нарочито скучающую гримасу, с которой людей просят не лезть не в свое дело, но разум сгладил ее до благожелательного облегчения. Белкин достал удостоверение и представился:

– Московский уголовный розыск, младший лейтенант Белкин.

– Милиционер Усков.

– Младший лейтенант Таратин!

Женя Таратин чуть не прокричал свое имя, спешно поравнявшись с Белкиным. Дмитрий едва заметно поморщился, но тут же смирил свои чувства – Таратин был следователем, и ему действительно нужно было себя назвать. Второй человек, прибывший с Белкиным, грузный и ворчливый криминалист Пиотровский, пребывал в настолько отвратительном настроении, что не стал снисходить до разговора. Это было не от высокомерия по отношению к милиционеру Ускову – он и с Белкиным обошелся только приветственным кивком, когда Дмитрий садился в служебный автобус.

– Что здесь?

– Да труп у нас, товарищ следователь.

– Это я вижу…

Белкин уже некоторое время смотрел на вспоротый холщовый мешок, из которого выглядывали отдельные детали скрывавшегося там трупа. Обнаженное костистое мужское колено с небольшим количеством волос, окоченелая рука, стоявшая под почти прямым углом расслабленной кистью вверх. Бескровная бледная кожа навевала на Белкина странные ассоциации с мясным цехом. Наконец, кончик носа и лоб – все остальное лицо было скрыто тенями и тканью мешка, в котором кто-то перевозил мрачный груз.

Все это время Усков говорил, и говорил много, но Белкин слышал только самое важное. В без четверти шесть утра в отделение пришел гражданин Прохоров, дворник. Он сообщил, что обнаружил труп в мешке во время утренней уборки. После этого дежурный направил милиционеров Ускова и Лягно на место преступления вместе с Прохоровым, а также позвонил на Петровку.

– …ну с тех пор, значится, вас и ждали.

– Понятно.

Белкин окинул взглядом фигуры троих людей, которые не имели к милиции никакого отношения, и, понизив голос, обратился к Ускову:

– А эти товарищи что здесь делают?

Усков ткнул пальцем себе за спину и громко ответил:

– Так это товарищ Прохоров, который труп-то нашел.

Дмитрий отошел от милиционера и обратился к гражданским:

– Кто из вас Прохоров?

– Я – Прохоров, – отозвался тот самый человек, который обратил на себя внимание Белкина. Дворник?

– Так, а вы кто такие, товарищи?

Один из рабочих бросил взгляд на Прохорова, и тот ответил за них:

– Я попросил ребяток посторожить, пока милиция подъедет.

– Вы видели что-то?

– Нет, они уже после того, как я жм… труп нашел, появились, – вновь ответил Прохоров.

– В таком случае, товарищи, я вас не задерживаю. Подойдите, пожалуйста, к товарищу Таратину – пускай он запишет ваши имена и адреса. После этого можете быть свободными – если кому-то нужны объяснительные на службу, товарищ Таратин вам поможет.

Ребята дождались кивка Прохорова и отправились к Таратину, склонившемуся над трупом и смотревшему через плечо Пиотровского. Нестор Адрианович этого не любил, и Белкин почти не сомневался, что скоро криминалист начнет упражняться в желчном остроумии над его младшим коллегой. Это вызвало у него мимолетную улыбку, однако уже в следующее мгновение Белкин обернулся к Прохорову и кивнул ему головой на одну из ближних лавочек – там можно было пообщаться относительно свободно.

Прохорову было от сорока до пятидесяти. Он не был широк в плечах или крепок фигурой, хотя Белкин по опыту знал, что такие жилистые «заморыши» держатся на ногах дольше всех. Одежда его тоже не обращала на себя внимания аккуратностью или дороговизной, хотя, конечно, на дворника он не был похож. Главная черта Прохорова заключалась не во внешних признаках, не в атрибутах, а во внутреннем напряжении. Белкин был не очень чуток к таким вещам, но тут и не требовалось особенной проницательности – достаточно было обменяться с Прохоровым парой фраз, чтобы понять, что этот человек привык приказывать и умел заставить свои приказы выполнять.

– Вы ведь никакой не дворник, товарищ Прохоров, – заметил Дмитрий.

– А я и не товарищ, начальник.

– Надеюсь, что вы хотя бы Прохоров.

– Прохоров. Ну или Прохор. Знаешь меня?

– Нет, а должен?

– Пожалуй, что нет. Я в силе был еще до тебя, Дмитрий Белкин.

– Так. А ты меня откуда знаешь?

Прохоров усмехнулся, и Белкин увидел несколько золотых зубов.

– А я все знаю, начальник. Знаю об учителе твоем, Викторе Палыче Стрельникове, знаю о том отморозке, который шесть лет назад воду взбаламутил. И о нраве твоем чудном знаю – что числа большие в уме перемножаешь, да искать умеешь, как никто другой во всем МУРе. Хорошо, что тебя сразу прислали – я опасался, что поначалу придется иметь дело с кем-то вроде этого вот… – кивнул Прохоров на Таратина, который отошел от трупа и теперь о чем-то разговаривал с милиционерами.

– И что, ты вот прямо со мной хотел пообщаться? А если бы прислали кого-то другого?

– Тогда пришлось бы выходить на тебя по-другому.

Белкин заставил себя посмотреть в глаза «дворнику». Прохоров не угрожал и не пытался красоваться. У Дмитрия сложилось впечатление, что «авторитету» что-то от него нужно. И нужно сильно. Настолько сильно, что он действительно бы вышел на него, если бы судьба подкинула этого мертвеца в мешке какому-то другому следователю. Поразмыслив над этим пару секунд, Дмитрий произнес:

– Ладно. Зачем устроил весь этот цирк? Кто это? – мотнул он головой на мешок.

– В том-то и дело, начальник, что я не знаю. И никто не знает. Только «жмур» этот не первый. Вы, когда его внимательно рассмотрите да общупаете за все нужные места, сильно удивитесь. Я вот очень сильно удивился.

– Что ты имеешь в виду?

– Лучше, чтобы тебе это Нестор Адрианыч сказал – ему ты поверишь и не будешь глупых вопросов задавать.

Белкина начинала раздражать вся эта загадочность.

– Слушай, Прохор, если ты так хорошо меня знаешь, то знаешь и то, что до меня плохо доходит, когда со мной намеками говорят. Если у вас там что-то приключилось и ты хочешь за счет МУРа свои дела порешать, то ты не по адресу.

Прохоров долго молчал. Белкину даже стало казаться, что разговор закончен, но ровно в тот момент, когда он собирался подняться на ноги, Прохоров заговорил:

– Кто-то творит произвол. И произвол… гнилой. Совсем гнилой. Мы не можем с ним разобраться сами – поверь, мы бы сделали это, если бы могли. Я не знаю, получится ли у тебя, но Палыч сказал, что лучшего человека в Москве все равно нет.

– Это почему?

– А у тебя обостренное чувство справедливости.

– Ладно. Раз ты уже пытался решить проблему сам, подскажи, с чего мне начать.

– Это можно. Начни с грузовика с номером МЛ-40-73. Он проезжает здесь каждое утро, и время от времени возит… особый груз.

– Это все?

– Пока – да.

– Как тебя найти, если ты мне понадобишься?

– Суббота-воскресенье я выходной, а в остальные дни – здесь.

– Ты что, действительно дворник?

– Поэтому я с тобой и разговариваю – мне можно.

– Ладно, передавай привет Виктору Павловичу.

– Сам передавай. Забыл старика – некрасиво.

Белкин ничего не ответил и отвернулся от Прохорова.

* * *

Мертвец был молодым мужчиной – вряд ли больше двадцати пяти лет от роду, скорее меньше. Растрепанные и довольно длинные черные волосы закрывали его лоб и доходили до прикрытых глаз. На лице не было синяков или ссадин – по крайней мере, Дмитрий их не заметил. Мертвец был полностью обнажен, правая рука подогнулась за спину, а вот левая торчала вверх – это Дмитрий заметил еще раньше. А вот чего он прежде не разглядел, так это характерного синяка на бледном запястье – мертвец был привязан или прикован к чему-то наручниками. Белкин пригляделся – скорее все же привязан.

Мешок помимо трупа содержал в себе солому, которая создавала впечатление некоего ложа для мертвеца. Белкин не видел ничего, что могло бы указать на причину смерти, и это было странно. Если бы не следы от веревки, вообще нельзя было бы сказать, что этот мертвец по их части. Он обратился к Пиотровскому:

– Нестор Адрианович, место можно подробно не осматривать – тело сюда перенесли.

Пиотровский, не поднимая головы от трупа, проворчал:

– И кто же такой умный?

– Дворник, который нашел его.

Криминалист бросил взгляд на Прохорова, который лениво тянул папиросу на той же скамейке. Белкин не стал уточнять, узнал ли Пиотровский дворника.

– Понятно, – бросил Нестор Адрианович и снова вернулся к осмотру тела.

– Можете что-то сказать?

– Митя, я много чего могу сказать, но не люблю говорить, когда не уверен.

Оставив криминалиста, Дмитрий подошел к Таратину. Тот опрашивал милиционеров.

– Долго вам еще?

– Никак нет. Уже заканчиваю.

Белкин сделал пару шагов в сторону, давая молодому коллеге завершить опрос, и остался один на один со своими мыслями. Прохоров узнал о нем от Стрельникова – больше неоткуда. Конечно, в городе Дмитрия знали, но историю об убийствах в 1931 году в «Правде» не печатали, сам убийца с бандитами связан не был, да и вообще в той истории все концы ушли в воду вместе с единственным другом Белкина. Он вспомнил лицо Георгия таким, каким он увидел его на опознании в морге: «ушло в воду» – это неверное определение – Георгий завершил ту историю последней самоубийственной атакой, а не постыдным погружением на дно. Теперь все, до самого конца, знали только сам Белкин и Зина, и никто из них не собирался делиться этой тайной с кем-то другим.

Но Стрельников знал почти все, и то, что он решил рассказать о том деле постороннему, да еще из «среды», было странно. Пожалуй, Стрельников мог пойти на это только в одном случае – если Прохоров смог его убедить в том, что дело серьезное.

«Кого могут бояться бандиты? – Того, кого не понимают, Митя. Того, кого не знают. И того, кто страшнее их самих».

Стрельникову не обязательно было присутствовать рядом, чтобы Белкин вел с ним диалог. Разумеется, воображаемый. В период совместной работы они так и действовали. Белкин замечал, а Стрельников понимал, что именно он замечал. Почему-то больше ни с кем у Белкина так не получалось.

– Никто из них этого парня раньше не видел. Да и вообще ничего конкретного сказать они не могут. Поступил вызов – они его отработали.

Таратин появился рядом неожиданно для погруженного в свои мысли Дмитрия.

– Еще они сказали, что дворник и его… друзья, должно быть, принесли труп откуда-то, но они не стали приставать к ним с вопросами, решили дождаться нас.

– Да, труп действительно перенесли. Судя по всему, его… он выпал из грузовика.

– Это дворник сказал?

Белкин бросил взгляд на скамейку, но Прохорова на ней уже не было. Затем перевел взгляд на лицо Таратина и, немного подумав, решил играть в открытую – до определенной степени, конечно.

– Дворник Прохоров раньше был из наших клиентов – это, полагаю, вы и сами уже заметили. Что-то в этом трупе его обеспокоило настолько, что он решил привлечь милицию.

– Так, может, это с него мы должны начать?

– Не думаю. Если этот труп от него, его действия совершенно нелогичны. Нет, он действительно хочет, чтобы мы узнали, что произошло с бедолагой.

– Но это не значит, что у него нет своих целей.

– Не значит. Но пока что и сам этот труп, и единственный след у нас есть только благодаря ему.

– След? Какой след?

– А вот об этом я и хотел с вами поговорить. Прохоров говорит, что труп был на грузовике с номером МЛ-40-73. Его надо найти. Прохоров сказал, что этот грузовик регулярно по утрам проезжает по проспекту. И… – Белкин замялся, но решил все же закончить фразу: —…Прохоров говорит, что это не первый труп, который везли на этом грузовике.

– Прохоров то, Прохоров се… – усмехнулся Таратин. – Что же он тогда сам не разобрался, если столько знает?

– А вот это, Женя, правильный вопрос. Не хочу вас раньше времени пугать, но, возможно, мы столкнулись с чем-то большим. Может быть…

Белкин вновь осекся, но на этот раз решил не договаривать. Он хотел сказать: «Может быть, с чем-то настолько большим, что это будет нам не по зубам».

Конечно, Таратин заметил паузу, но, поняв, что его коллега не собирается договаривать, лишь еще раз усмехнулся:

– Ладно. Поживем – увидим. Что сейчас-то делать? Искать этот грузовик?

– Да, займитесь этим, а я пока закончу здесь.

Таратин кивнул и спросил:

– Кстати, а что там с трупом? Пиотровский меня прогнал, толком ничего не сказав.

Пришло время Белкину усмехаться:

– Да, меня тоже. Не волнуйтесь, Нестор Адрианович свое дело знает, иначе его никто не стал бы терпеть.

Заложив руки в карманы, Таратин зашагал в сторону проезда.

Стоило молодому следователю скрыться за углом проезда, как Пиотровский окликнул Белкина. Когда Дмитрий поравнялся с криминалистом, тот произнес, совершенно не рисуясь и без привычной капризной нотки в голосе:

– Как же мне надоело гнуть спину над «жмурами», Митя. Вы бы знали!

– А я знаю.

– Ладно, к делу. Когда этот балбес от меня отстал, я смог кое-что обнаружить. Глядите.

Белкин наклонился и посмотрел на то место, на которое указывал Пиотровский. А указывал он на сгиб локтя левой руки мертвеца – там расцветал болезненным цветком синяк от неаккуратно сделанной инъекции.

– Значит, его отравили?

– Не спешите, Митя. – Нестор Адрианович аккуратно поднял правую ногу мертвеца и с сухим хрустом распрямил ее. – Посмотрите на сгиб колена.

Белкин присел на корточки и только так смог увидеть такой же синяк на ноге мертвеца.

– И на второй ноге такой есть. А вот на правой руке почему-то его нет.

– Но зачем так упражняться – что, не смогли сразу его отравить и стали тыкать иголкой везде подряд? Или это была пытка?

– Вообще, я не закончил – тут еще работать и работать. Но если хотите знать мое мнение, ни то ни другое. Посмотрите на места уколов – это крупные вены. Когда травят, стараются колоть незаметно, поэтому мне кажется… что дело не в том, что ему ввели, а в том, что у него забрали.

– В каком смысле?

– Посмотрите на цвет кожных покровов. Какие трупы так выглядят?

Белкин выпрямился и вновь окинул взглядом тело. Кожа мертвеца была бледной до синевы.

– Так выглядят тела тех, кто умер от кровопотери. Или тех, кто полежал в холоде.

– Или и то и другое.

– Что по времени смерти?

– В том-то и дело – не могу пока точно ответить… Вы скажете или мне сказать?

Белкин не сразу понял, что именно хочет услышать Пиотровский, но когда через несколько секунд нужная мысль все же пришла ему в голову, он ее тут же воплотил в слова:

– Но как он мог быть обескровлен, если на теле нет крупных ран?

– Вот, Митя. Кажется, кровь из покойничка не слили, а выкачали.

* * *

Кто бы и по какой бы причине ни хотел привлечь внимание Белкина к этой смерти, сейчас у него были другие дела помимо нее. Тем более что по этому делу продолжали работать Пиотровский и Таратин. Оставив автобус с Нестором Адриановичем, Дмитрий добрался до ближайшего трамвая и отправился в восточную часть города, в еще один дворик, правда, более запущенный и грязный – здесь дворник был похуже.

Он придал себе вид слоняющегося бездельника и попросил прикурить у сидевшего на лавочке оборванца с черными пятнами на лице. Тот хрипло ответил что-то маловразумительное, но старый мятый портсигар Дмитрию протянул. Следователь взял папиросу, немного помял ее, а потом заложил за ухо – он не курил. После этого сел на лавочку рядом с агентом «наружки» и заговорил, убедившись, что поблизости никого нет:

– Они не выходили?

– Никак нет, Дмитрий Петрович. С вечера не выходили.

– Что делают?

– Вроде как квасят.

– Ясно…

В одной из квартир старого дома, напротив которого устроились милиционеры, скрывались члены банды грабителей, устроившей за лето четыре налета на магазины. Работали по ночам, трупов пока не было, но начальству они заметно поднадоели. Собственно, Белкина к этому делу подключили не сразу, а именно из-за того, что Рома Хлынов, по мнению начальства, не справлялся. Сейчас Хлынов бегал за старшим в банде, а Белкин контролировал двух его подельников, уже несколько дней пропивавших награбленное. Пока их не брали – ждали, что они выведут на главаря – матерого уголовника по кличке Сугроб.

В эту ночь здесь дежурил молодой Виктор Раск, который весьма ловко выдавал себя за алкоголика много старше себя по возрасту – сказывалось театральное происхождение.

– Уже третий день здесь сидим, Дмитрий Петрович, – протянул Раск. – Надо брать их.

– Пока следим. Сугроб может нагрянуть в любой момент, или они могут с ним связаться. Вас сменит Нестеренко через два часа.

– Есть… Смотрите!

Во двор, заметно пошатываясь, выбрался весьма потрепанный субъект, одетый в длинное и заметно испачканное пальто, для которого пока было рановато. Интерес Раска этот субъект привлек потому, что это и был Сугроб.

Лицо бандита несло на себе следы недавней драки. Все его движения говорили о том, что он не вполне их контролирует. Но явное неудобство и даже болезненность, скрывавшаяся за каждым шагом, не позволили Белкину решить, что Сугроб просто мертвецки пьян. Впрочем, сейчас это было не очень важно.

Дмитрий поднялся и бросил Раску:

– Обойдите со спины. Следите за руками – он вооружен.

Раск кивнул и, сохраняя свое прикрытие, нетвердо и рассеянно стал обходить Сугроба по широкой дуге.

Дмитрий прошел к двери подъезда, куда, очевидно, и направлялся бандит, но заходить не стал. Он привалился к стене рядом с входом и стал ждать. Сугроб вообще не смотрел в его сторону. Лицо его вдруг обратилось вверх, к серому небу, и на нем была явственно запечатлена крайняя мука. Затем он издал тихий стон, ноги его подкосились, и бандит упал на землю. Белкин поспешил к нему, но когда склонился над Сугробом, тот уже не дышал.

– Чего это с ним? – удивился Раск.

– Помогите мне, – попросил Белкин.

Они аккуратно перевернули мертвеца, и только тут Дмитрий заметил, что пальто было испачкано не только в грязи, но и окровавлено. Он расстегнул его и увидел сразу три глубоких ножевых ранения. Как Сугроб держался на ногах и даже смог пройти некоторое расстояние с такими ранами – великая тайна, которой не суждено было раскрыться.

Раск выругался. Белкин бросил взгляд сначала на угол, из-за которого вышел Сугроб, затем на подъезд, до которого он так и не дошел, и сказал:

– Оставайтесь здесь. Я сейчас вернусь.

– А эти? Что с ними делать? – Раск кивнул головой на мутное окно третьего этажа.

– Будем брать, но сначала дождитесь моего возвращения.

– Надо убрать его из-под окон.

Белкин бросил еще один взгляд на угол дома – хотел проверить, не преследовал ли кто Сугроба. Однако пока они будут возиться с телом, преследователь сможет все понять и уйти. Если он вообще был, конечно.

Все же Дмитрий решил, что синица в руке важнее. Они с Раском перенесли тело под желтую крону, которая должна была хоть как-то закрыть обзор из нужного окна. Однако сразу идти на задержание все же не стоило, поэтому Белкин оставил Раска и побежал в ближайшее отделение милиции.

Через пятнадцать минут во двор вошли три милиционера, которые без лишнего шума заняли места в ключевых точках – у входа во двор, у входа в подъезд и у трупа.

Белкин с Раском поднялись на третий этаж. Дмитрий достал свой наган, проверил, а затем завел за спину и посмотрел на коллегу с немым вопросом. Тот стоял чуть в стороне, контролируя дверной проем, в его руках был ТТ. Он кивнул, и Белкин постучал в дверь.

Стучать пришлось долго, даже колотить. Наконец за дверью послышалось какое-то движение, а затем раздался приглушенный хриплый голос:

– Чего надо?

Прежде чем Белкин успел что-либо произнести, Раск выкрикнул:

– Это Сугроб! Открывай быстрее, у нас проблемы!

Дмитрий сжал зубы, но экспромт Раска сработал – послышался звук отодвигаемой цепочки, затем щелкнул замок. Дверь чуть приоткрылась, и Дмитрий с силой дернул ручку на себя, одновременно уходя вправо и освобождая себе пространство. В следующую секунду он, не разбираясь, стукнул рукоятью револьвера по темечку того, кто был за дверью, перепрыгнул через грузно опускавшееся тело и поспешил в глубину помещения. Раск остался позади.

Можно было не спешить – второй спал беспробудным сном прямо за столом, на котором стояла вчерашняя закуска, забитая окурками пепельница и лежала бутылка, в которой все еще оставалось небольшое количество водки. Несколько пустых бутылок валялись под столом.

Белкин, не спеша расталкивать спящего, без всякого сопротивления перетянул его руки назад и надел на него наручники. После этого вернулся к Раску, который нависал над что-то мычавшим бандитом.

– Жив?

– А что мне станется?

Белкин улыбнулся уголками губ:

– Я имею в виду, он жив?

– А… Да все с ним нормально. Лыка не вяжет. Удивительно, как вообще понял, что я ему крикнул. А как второй?

– Спит. Наручники я надел, будить пока не стал.

Началась привычная оформительская суета, к которой в определенный момент подключился подъехавший Хлынов. На этом Дмитрий мог откланяться, тем более что людей для этой квартирки уже было явно многовато, и еще больше клубилось вокруг тела Сугроба, убийство которого было отдельным вопросом. Но отвечать на этот вопрос предстояло не Белкину…

* * *

Он отправился на Петровку и занялся бумажными делами, за которыми прошла вся вторая половина дня. Помимо записки о произошедшем с Сугробом и его подельниками, Белкин оформил дело о неопознанном трупе и снова вернулся к нему мыслями…

Таратин до конца дня так и не появился, и Белкин уже собирался домой, когда в дверь кабинета вошел утомленный Пиотровский. Нестор Адрианович, не спросясь, уселся напротив Белкина и налил себе воды из графина. Он выглядел так, будто только что долго бежал или поднимался по очень длинной лестнице.

– Все в порядке, Нестор Адрианович?

– Да, Митя, просто голова немного разболелась к вечеру.

Белкин с усилием поднял взгляд и встретился с взглядом Пиотровского. У Дмитрия были ровные отношения почти со всеми в МУРе, но после ухода Стрельникова у него здесь не было друзей. Пиотровский был ближе всех к тому, чтобы Белкин считал его приятелем. Насколько он понимал, для самого Нестора Адриановича дела обстояли схожим образом, пускай и немного по другой причине.

– Вы хотели мне что-то сказать?

– Да, есть первые результаты по утреннему трупу.

– Что вы выяснили?

– Тело некоторое время было в холоде – в ледовом шкафу или в холодильной камере.

– Так, уже хорошо – такие камеры есть далеко не везде.

– Проблема в том, что из-за этого мне труднее назвать время смерти. Но не больше нескольких дней.

– Так. То есть его кто-то убил, затем некоторое время тело хранили в холодном месте, а затем решили перевезти, скорее всего, для того, чтобы избавиться… А что по причине смерти?

– Я оказался прав – из него кровь выкачали.

– То есть он от этого умер?

– Других причин я не нашел. Митя, кому могло понадобиться несколько литров человеческой крови?

В голосе весьма бывалого Нестора Адриановича сквозило тяжелое чувство столкновения с чем-то действительно непонятным и пугающим. Натруженный разум Белкина к вечеру утратил остроту, поэтому он не сразу осознал, что именно так смущало Пиотровского.

– Давайте идти шаг за шагом. Надеюсь, Таратину удалось найти грузовик, о котором мне сообщил Прохоров, – сказал он.

– Вы следователь, Митя, так что дальше – дело ваше. Но вот что увидел я – кто-то взял этого несчастного, обездвижил и выкачивал из него кровь, пока он не умер. Я пока не знаю, ввели ли погибшему что-то, чтобы он не сопротивлялся, но никаких следов, например, удара по голове, я не нашел. Понятно, что он быстро потерял способность бороться из-за слабости от потери крови, но сколько именно это продолжалось, я сказать не могу – может быть, за несколько часов все выкачали, бросили труп в ледник, а потом решили избавиться, как от использованного бинта, а может быть, все это длилось долго – от нескольких дней до нескольких недель… Знаете, Митя, если я когда-нибудь оставлю свою работу, то вот из-за того, что столкнусь с чем-то подобным.

Белкину нечего было на это ответить. Он понимал чувства Нестора Адриановича, но не чувствовал их сам, обратившись от усталости в один лишь человеческий аппарат.

– Вот что, Нестор Адрианович, утро вечера мудренее. Предлагаю по домам, а завтра вернемся к этому вопросу с новыми силами.

– Да, Митя, наверное, вы правы.

* * *

Через час с четвертью Дмитрий открыл дверь своего нового жилища. Все их не особенно обильные пожитки уже были распакованы, но пахло и звучало здесь все равно немного непривычно. Они жили здесь второй месяц.

– Прости, я задремала.

– Это ты прости – я припозднился.

Зина аккуратно прикоснулась к его руке. Она знала, что произойдет дальше, поэтому не испугалась, когда он резко отдернул руку и сделал невольный шаг назад. Примерно через полминуты, когда желание бежать и прятаться отпустило его, он сам протянул руку и прикоснулся к ее пальцам. С каждым мгновением чувство бешеного, липкого страха отпускало его, уходило напряжение, сопровождавшее каждую секунду его бытия, сменяясь тем, что ему могла дать только Зина – тихим покоем.

Он зажег свет и кое-как разогнал посторонние тени, копошившиеся в прихожей. Потом заглянул в спрятанные за толстыми стеклами глаза Зины и аккуратно снял с нее очки. Лицо Зины охватила растерянность, на лбу обозначилась озабоченная морщинка, но примерно через те же самые полминуты оно расслабилось, утратило выражение, а слабосильные глаза обратились на то место, где она видела немного смазанные очертания его лица. Ее зрачки расширились, когда глаза потеряли своих «стеклянных слуг», но теперь в них поселилась доверчивая усталость. Дмитрию показалось, что он видит в темных беззвездных океанах свое отражение.

В следующее мгновение она его обняла.

Этот день был прожит. Они пережили его. Каждый по-разному, каждый сталкиваясь со своими трудностями, каждый терзаясь своим собственным одиночеством. Но теперь пришло время доверия. И отдыха. Ведь завтра будет новый день, и все начнется заново.

* * *

– Чем порадуете, Женя?

Сегодня Таратин снова ждал Белкина на одном из сидений служебного автобуса. Правда, Пиотровского на этот раз не было. Евгений выглядел невыспавшимся и помятым, а вот Белкин пребывал в относительно бодром расположении духа. Молодой следователь собрался было, начать отвечать, но предательская зевота настигла его в момент наибольшей уязвимости. Отзевавшись, Таратин все же заговорил:

– Простите – не выспался. Я нашел грузовик с этими номерами. Это мусоровоз, работает в южной части города, но точного маршрута я не знаю. Вчера дозвонился до треста, смог узнать общую информацию, но был уже вечер, поэтому ехать было бессмысленно. Поэтому предлагаю прямо сейчас съездить туда – может быть, мы даже сможем застать этот грузовик до выхода на маршрут. Если они сегодня работают, конечно.

– Ну да. А потом хорошо было бы отпустить Степана Савельича с мотором, а то на нас скоро волком смотреть будут.

Таратин бросил безнадежный взгляд на просыпавшийся город за окном, предвкушая еще один день, наполненный беготней на своих двоих и поездками в переполненных трамваях. Чтобы отвлечь коллегу от грустных мыслей, Дмитрий похвалил его и рассказал о том, что удалось установить Пиотровскому.

Евгений поначалу пытался острить и постоянно вставлял вопросы, но чем больше узнавал об обстоятельствах гибели неизвестного молодого человека, тем грустнее становился.

– Как думаете, что это может быть?

– Понятия не имею, честно. Но если Прохоров не врет – а я полагаю, что по крайней мере об этом он не врет, – думаю, мы столкнулись с чем-то довольно основательным. Ледник или даже холодильная установка, чтобы держать жертв, да и сам способ убийства – до такого еще нужно додуматься.

– Думаете, это способ убийства?

Белкин не совсем понял вопрос коллеги.

– Ну других причин смерти Пиотровский не обнаружил – скорее всего, жертва действительно умерла от кровопотери.

– Это понятно. Я имел в виду другое – вы уверены, что целью всего этого было именно убийство?

– А что еще?

– Может, кровь?

Нужная Белкину и Таратину организация располагалась неподалеку от старого Сукина болота – раньше здесь были свалка и район скотобоен, так что место весьма подходящее.

Мусоровозы выходили на маршруты, погромыхивая и поревывая сонными двигателями. Белкин бросил один взгляд на гаражи и отметил для себя: «тринадцать машин, по два человека в каждой, номера нанесены белой краской на задние борта, кроме государственных номеров, есть еще какие-то номера и пометки – возможно, внутренняя система учета». По той части здания гаража, которую он видел, можно было предположить, что всего в это здание поместится не менее тридцати семи подобных грузовиков, но, делая поправку на то, что часть внутреннего пространства, очевидно, была занята чем-то другим, он был готов округлить свою оценку до тридцати или даже двадцати пяти машин.

Контора располагалась в соседнем здании, кирпичном – толстостенном бункере небольшого размера. Так строили в прошлом веке фабричные цеха и здания производств. Возможно, это была старая канцелярия одного из бытовавших здесь некогда предприятий.

Встретили их грубовато, но, конечно, удостоверения вызвали приступ холодного страха у всех, кто их увидел. Белкин с Таратиным были не по тому ведомству, но люди в этом не разбирались, да и разбираться, в общем, не хотели.

Директор – маленький, круглый человек с забавно топорщившимися волосами, обрамлявшими роскошную плешь, поняв, что к нему пришли люди из органов, где-то с минуту возвращал себе самообладание, затем, осознав, что прямо сейчас его забирать не собираются, стал возвращать себе властность мелко-среднего начальника.

Мотор с таким номером действительно числился за трестом, ходил по девятому маршруту. Схему этого маршрута Белкин положил в планшетку. На этом грузовике обычно работали Князев и Суховей. На этом директор вдруг прервал себя и через несколько секунд вдруг бросил с явным облегчением в голосе:

– Так вы по их душу…

– А что с ними?

– Так я думал, вы мне это скажете… В общем, не вышли они сегодня.

– Оба?

– Да, ни того ни другого нет. И ни ответа ни привета.

– Интересно… А вчера они не вели себя странно?

– Ну я их лично вчера не видел. Но на маршрут вышли, с маршрута вернулись, мотор поставили.

– А кто мог вчера вечером их видеть?

– Да много кто – механики, другие водители, дежурный смены.

– Нам нужно с ними поговорить.

– Механики должны быть на местах, Тимофеева я вызову, он к обеду может подъехать – он вчера дежурил. А водители на маршруте, извините, товарищи, – развел руками директор.

– Хорошо, значит, поговорим с теми, кто сейчас на месте. Так, а адреса Князева и Суховея у вас есть?

– Люда! – неожиданно громко крикнул директор.

Буквально сразу же вбежала перепуганная секретарша. Впрочем, увидев начальника в более-менее привычной роли, она стала прямо на глазах оживать, хотя суетливость движений никуда не делась.

– Люда, найди мне адреса Суховея и Князева – это водители с девятого. Быстро!

– Поняла, Рудольф Эдуардович.

Секретарша покинула кабинет так же стремительно, как вошла в него. Когда дверь за ней закрылась, директор наклонился вперед и вкрадчиво спросил:

– Они что-то натворили?

На этот раз Белкин опередил Таратина:

– Товарищ Рудзекис, вчера был обнаружен труп, и у нас есть основания утверждать, что этот труп перевозился на грузовике с номером МЛ-40-73. Более того, есть показания, что мертвые тела перевозились на этом грузовике регулярно. Видимо, так от них избавлялись. Вам известно что-нибудь об этом?

Из директора ушла вся напыщенная самоуверенность. Он сжался и скукожился, став даже еще более несчастным, чем в момент, когда увидел их удостоверения.

– Это не я… Я не знаю ничего такого. Клянусь!

Последнее слово Рудзекис, окончательно потеряв самообладание, зачем-то выкрикнул, а потом упал на свой стул и стал хватать ртом воздух. Таратин подскочил к нему, налил воды из графина и стал отпаивать, тихо приговаривая:

– Не вы, конечно, не вы. Вы ничего не знали.

В ответ на эти слова директор часто закивал.

– Но может быть, было что-то подозрительное в последнее время, что-то связанное с этим мотором или с Князевым и Суховеем? Может быть, они говорили о чем-то, какими-то вещами дорогими козыряли? Портсигарами, зубами золотыми?

– Да я же… Я же…

– Пейте, пейте, товарищ Рудзекис.

Директор сделал еще несколько жадных глотков.

– У меня же много работников. Я не могу каждого знать – кто, что, куда. Я один, а их много. Я знать о них и их делах ничего не знаю. Работники как работники…

Таратин отодвинулся от директора и выпрямился:

– Значит, ничего ни о каких трупах не знаете?

Рудзекис закивал.

– И о Суховее с Князевым ничего конкретного сказать не можете?

Директор закачал головой еще энергичнее, хотя это казалось физически невозможным.

Таратин бросил взгляд на Белкина, и тот перенял инициативу:

– Вот что, товарищ Рудзекис, нам нужно будет поговорить со всеми вашими работниками – с теми, кто сейчас на месте, мы сейчас и поговорим, организуйте нам место. Шоферов будем опрашивать по мере их возвращения с маршрута. Никто, включая вас, не покидает рабочее место без нашего разрешения.

– Да, да, товарищи. Конечно-конечно…

– Кроме того, нам нужно осмотреть грузовик.

Рудзекис нашел в себе силы прервать Белкина:

– Простите, товарищ милиционер, но он уже на маршруте.

– Как так, если оба работника сегодня не вышли?

– Я Руденко и Мусаева поставил – их мотор в ремонте.

– Понятно. Тогда по возвращении грузовика вы ставите его в гараж, и на маршрут он не выходит до нашего разрешения. Советую придумать что-то с девятым маршрутом, чтобы у граждан не возникло затруднений с мусором.

– А сколько…

– Сколько это продлится? Не могу сказать – может, один день, а может быть… ну, скажем, неделю. Теперь последнее. Если вдруг Князев или Суховей как-то дадут о себе знать – вам или кому-то из работников, если вы просто что-то услышите о них – немедленно сообщите на Петровку с указанием, что это для Белкина или для Таратина – там поймут.

Выйдя из его кабинета, Белкин едва не столкнулся с взволнованной и раскрасневшейся Людой, которая сжимала в руках два бумажных листа из отдела кадров.

Дмитрий тщательно переписал с них информацию, а затем направился к выходу. Таратин не отставал. Сегодня было теплее, чем вчера, к тому же сквозь тучи пробивались лучи солнца. Евгений зажмурился, запрокинул голову и протянул:

– Кто куда?

Белкин бросил тревожный взгляд на гараж и ответил:

– Я могу проверить адреса.

– Ладно. Я не знаю, сколько здесь провожусь, так что, наверное, до встречи завтра на Петровке…

* * *

Борис Князев жил недалеко от места работы – примерно в получасе пешего хода. Белкин решил именно пешком преодолеть это расстояние. На месте старого Сукина болота уже давно стояли парники и теплицы, и все же слабый запах боен будто бы въелся в окрестности. На улицах было не так много людей, как в центре, что, конечно, объяснялось разгаром рабочего дня.

Тяжелая скрипучая дверь коммунальной квартиры долго была недвижима, как бы Белкин ни пытался привлечь внимание укрывавшихся под ее защитой людей. Вполне могло оказаться, что в квартире просто никого не было. Однако когда Дмитрий уже собирался уходить, дверь все же приоткрылась, одарив его оглушительным скрипом, и раздался слабый старческий голос:

– Пошел вон, хулиган. Я милицию вызову.

Голос старушки был настолько слабым, что вместо угрозы был похож на мольбу.

– А я как раз из милиции! – улыбнулся Белкин. – Помощь ваша нужна, гражданка!

Одновременно он попытался показать старухе свои документы, но она даже не взглянула на них, подслеповато пялясь на его лицо. Наконец, старуха с усилием приоткрыла дверь, а затем еще и сделала приглашающий жест. Сама, правда, при этом позабыла посторониться, поэтому Дмитрию пришлось протискиваться мимо нее.

Внутри пахло подгоревшей едой, старой одеждой и частыми склоками. Белкин быстро прикинул – четыре закрытых двери с отдельными замками, одна открытая, кухня, санузел.

Старуха, закрыв за ним дверь, не говоря ни слова, прошла в кухню, причем с большей живостью, чем ожидал Белкин. Он прошел следом за ней и спросил:

– Борис Князев здесь проживает?

Где-то с минуту старуха смотрела на него, будто пыталась понять суть вопроса. Наконец, вновь раздался слабый голос:

– Борька-то? Да, есть такой. А чего, пристукнул его, что ли, кто?

– А есть за что?

– Да нет. Не за что.

– Тогда почему вы решили, что с ним что-то случилось?

– Ну вы ведь из милиции.

– Из милиции.

Только через несколько секунд Дмитрий понял, что старуха не спрашивала, а отвечала. Он позволил себе без спросу сесть на табурет напротив нее, надеясь, что хоть так ей будет проще удерживать внимание.

– Послушайте, как вас зовут?

– Лукинична я. Так все называют.

– А фамилия? Имя?

На лице старухи появилось выражение растерянного затруднения, как будто она вдруг поняла, что забыла нечто важное. Впрочем, довольно быстро это выражение исчезло.

– Авдотья Лукинична Рыбакина, беспартийная.

– А я – младший лейтенант Белкин из МУРа. Послушайте, Авдотья Лукинична, мне сообщили, что в этой квартире живет шофер Борис Князев.

– Все так.

– Вы не знаете, где бы я мог его найти?

– Так убег он.

– То есть как убег?

– Ночью. Я не спала – слышу, шумят. Выглянула, а там Князев с какой-то сумкой у двери трется.

– Он сказал что-то? Может быть, сообщил, куда собирается?

– Нет. Я не спрашивала – он бы все равно не ответил, неразговорчивый был.

– То есть он ушел из дома с сумкой? А в каком часу это было?

– Ночью.

– Ясно… А когда вернулся со службы вечером?

– Не знаю.

– Хотя бы примерно? Поздно было или рано?

– Не знаю.

Дмитрий сдержал громкий вздох досады.

– В какой комнате он живет?

– Вторая дверь слева от входа.

– Вы позволите, я осмотрю его комнату?

Авдотья Лукинична сделала неопределенный жест рукой и полностью утратила к Белкину интерес. Он поднялся и отправился к указанной двери. Разумеется, она была заперта. Дмитрий присмотрелся к двери – ничего особенного, при наличии лома дело двух минут. Но хотелось обойтись без лома. Тут неожиданно из кухни раздался едва слышный голос Автотьи Лукиничны:

– Только там заперто.

Белкин вернулся на кухню и спросил:

– Ключи были только у Князева?

– Нет.

– У кого еще?

– У меня.

– Можете открыть его комнату?

– Нет.

– Почему?

– Тогда все узнают, что у меня есть ключи от всех комнат.

– Вот оно что…

Дмитрий немного подумал, но решил отступить. Ключи могли быть у участкового, а если и нет, если Князев действительно решил сбежать, то его комнату нужно будет обыскивать по всей процедуре, и для этого способ ее открыть найдется. Ему же сейчас делать там было нечего.

– Ладно. А когда в квартире будет кто-то еще из жильцов?

– Вечером.

– А поточнее, если не затруднит?

Ответом Белкину был слегка укоризненный, неожиданно четкий взгляд. Он понял, что более точного ответа не будет, поэтому решил перевести разговор в иную сторону:

– А что вы можете сказать о вашем соседе?

– О Борьке-то?

– Да.

– Неразговорчивый.

– И все? Может, выпить любил или знакомства водил странные?

– Я же говорю – он не болтал.

– Жил один?

Старуха кивнула, не став тратить силы на слова.

– А как давно он здесь жил?

– Недавно.

Оставив за спиной утомительную старуху, Белкин некоторое время потратил на то, чтобы унять жар странной злобы, терзавшей его время от времени. Он понимал, что Авдотье Лукиничне просто много лет, и она в этом не виновата. Понимание помогало ему сдерживать гнев, но не помогало его не испытывать. Дмитрий предполагал, что это был его способ справиться со страхом. За последние годы он сильно продвинулся в умении выносить других. Конечно, в этом была большая заслуга Зины, но и он старался работать над собой. Возможно, что периодическая злоба, приходившая на смену неловкости и бесконечному страху, была той платой, которую ему нужно было заплатить.

Дмитрий погрузился в свои воспоминания – в то, что казалось ему прошлой жизнью, увиденной во сне, а затем тряхнул головой, сбрасывая вместе с воспоминаниями и остатки злобы…

* * *

Максим Суховей жил подальше от треста – к нему Белкину пришлось добираться на трамвае.

Очередной старый дворик, прячущийся от суеты большой Москвы. Но сегодня суета просочилась сквозь проезды и проходы, сквозь крыши и стены, сквозь окна и двери. Стоило Белкину завернуть во двор, как он сразу увидел знакомые фигуры в милицейской форме. Движимый явным любопытством и легким предчувствием, он подошел к милиционерам и предъявил документы.

– Поднимайтесь, ваши уже приехали. – Милиционер, назвавшийся Артамоновым, указал Белкину вверх по лестнице рукой с зажатой между пальцами папиросой.

– Да я, признаться, не по этому делу, товарищи. Я здесь случайно оказался. Вы ведь из ближнего отделения?

Артамонов кивнул. На его лице и на лице его коллеги застыло одинаково мрачное настроение, и Белкин буквально чувствовал, что им хотелось бы сейчас быть где-то в другом месте.

– Тогда вы можете мне помочь. Мне нужен Максим Суховей, шофер с мусорного треста.

Артамонов зло сплюнул, а голос подал второй милиционер:

– Товарищ следователь, поднимайтесь наверх. Вроде бы это как раз тот, кто вам нужен.

Дмитрий кивнул и бросил взгляд вверх, будто мог что-то разобрать по безразличным окнам, какое именно из них смотрит в нужную ему квартиру.

– Спасибо, товарищи.

Не став больше тратить время, Белкин взлетел по ступенькам на три этажа и едва не столкнулся с Володей Хворостиным – коллегой из МУРа.

– Митя, ты как здесь?

– Я по душу Максима Суховея.

На лице Хворостина появилось озадаченное выражение.

– Так, а тебе он каким боком?

– Проходит по текущему делу.

– Вот оно что… Давай так – ты иди, посмотри, что там, а потом расскажешь о своем текущем деле.

Дмитрий кивнул, а Хворостин уже прошел мимо него и стал быстро спускаться вниз.

В маленькой квартирке пахло кровью. Ничего удивительного – прямо в центре единственной комнаты лежало тело женщины, в виске которой зияла окровавленная дыра, оставленная каким-то массивным предметом с острой кромкой. Один сильный удар, и все…

На диванчике рядом лежал, раскинувшись, мужчина. А вот его убили несколькими – Белкин насчитал четыре – ударами ножа. Весьма уверенно и хладнокровно. Что-то внутри Белкина затянулось в клубок мрачной злобы, когда он увидел рядом с диваном детскую люльку, которую закрывала от него фигура одного из следователей.

Белкин осторожно подошел к люльке и заглянул в нее. Ребенка в ней не было. Он не задавал этот вопрос, но ему на него ответили:

– Младенца не стали трогать – рука дрогнула. На его крик и вошли. Сейчас он у соседки.

Милиционеров внизу больше не было – теперь их место занял не менее хмурый Хворостин. Когда Белкин поравнялся с ним, Володя бросил:

– Ну, рассказывай.

* * *

Связь гибели Суховея и его жены с исчезновением Князева была не фактом, но Белкин не мог себе позволить просто списать все на поразительное совпадение. Никаких совпадений здесь не было. С обоими мусорщиками начали происходить неприятные приключения ровно в тот момент, когда из их грузовика Прохоров (или его люди) вытащили обескровленный труп. И тот, кто эти приключения устраивал, готов был идти дальше по дороге смерти.

Белкина кольнуло чувство, густо замешанное на волнительном и тревожном воспоминании, – чувство, что он отстает на шаг и все время опаздывает. Он очень не любил это чувство.

Хворостин отправился по соседним квартирам, а Белкин решил вернуться на место убийства. Он встал в углу, стараясь никому не мешать, и уставился на стену, обклеенную старыми газетами. Мысли цеплялись за осколки старых передовиц и новостей ушедших дней. В Сталино – рекордные выработки угля, в Ленинграде – открытие театрального сезона, а в Москве – квартира с трупами.

Исчезли люди, затем буквы, и Белкин, наконец, смог сконцентрироваться на деталях. Оба покойника были в домашней одежде, вернее, в исподнем – спали или готовились ложиться. Значит, дело было ночью или поздним вечером. Или утром? Могло быть и утром. Дмитрий увидел, что тело Суховея покоится поверх окровавленного клетчатого одеяла, а из-под края этого одеяла выглядывает белая простыня. Тесноватый для двоих диван, но бывает и хуже.

Он припомнил дверь в квартирку – повреждений на ней не было. Непохоже, что ее выбили. Кроме того, это бы наверняка услышали соседи, и, скорее всего, Хворостин бы уже об этом знал. А если убийца не вламывался, значит, его впустили. Значит, его здесь знали. Белкин тут же поправил себя – могли пустить и незнакомца, если у него были нужные документы. Но людей с нужными документами вряд ли бы заинтересовал шофер мусоровоза Суховей. А курьер, укрывающий следы преступления? Курьер заинтересовать мог.

Дальше. Это не было похоже на ссору. Ссора наполнила бы тесную комнатушку криками и бранью, а криков и брани не слышали – слышали плач проснувшегося ребенка. Причем почему он проснулся – от голода или от шума – неизвестно. Если не ссора, то что? Хладнокровное убийство. Но кому мог понадобиться шофер Суховей? Только тому, кто понимал, что за груз он возит. А кто мог это понимать? Тот, кто этот груз ему подкладывал, и тот, кто возил его вместе с ним.

Но зачем так грязно и кроваво? Трудно было подстеречь Суховея в подворотне или подъезде? В этом случае убийство сошло бы за грабеж, и совершенно не обязательно, что его бы привязали к странному обескровленному трупу. Значит, было ограничение по времени. Резкое. А еще, возможно, кто-то перепугался. Перепугался до такой степени, что пошел на убийство молодой матери. А ребенка не тронул. Взыграли человеческие чувства? Но у хладнокровного убийцы нет человеческих чувств…

В разум Дмитрия вдруг забрался образ старого друга, на этот раз не окровавленно-разбитый, а живой и мудрый. Белкин настойчиво повторил себе: «У ХЛАДНОКРОВНОГО убийцы нет человеческих чувств». Если бы здесь поработал палач, заметающий следы, он прибрал бы и ребенка. И что-то подсказывало ему, что тот, кто выкачал из несчастного юноши всю кровь, был как раз хладнокровным убийцей. А вот тот, кто «поработал» здесь… просто спешил. И очень боялся… Так перед мысленным взором Дмитрия возник второй шофер – Князев. Белкин не знал его лица и фигуры, не имел даже его словесного портрета, а потому мог представить себе лишь размытую тень с сумкой на плече. Он вновь бросил взгляд на труп мужчины и дополнил расплывчатый портрет – к сумке на плече добавился нож. Навскидку – складной, короткий, но опасный в умелых руках. Затем Дмитрий перевел взгляд на труп женщины – раскинутые руки, разошедшиеся ноги, согнутые назад, на лице безмятежность, а на виске кровавый пролом – это что-то подручное, пускай Хворостин ищет. Еще один намек на то, что убийца не до конца все спланировал, иначе женщина была бы убита ножом. Но действовал он твердо и очень быстро – никто и пикнуть не успел. Наверное, она погибла первой – четыре удара ножом требуют больше времени, чем один удар по голове.

Значит, что? Значит, Князев понял, что труп куда-то делся. Понял это еще днем, но дождался вечера, забрал из дома самое необходимое и пустился в бега. Однако перед этим решил замести следы и убить своего напарника. Значит, тот тоже что-то знал.

– Товарищ, подвиньтесь, пожалуйста, – обратился к Белкину незнакомый человек с фотоаппаратом. Дмитрий слегка суетливо кивнул и вышел из квартиры. Все, что он сейчас увидел, могло быть истиной до последней детали, а могло быть полностью ошибочным. Но от этого, так или иначе, можно было отталкиваться в первейших своих действиях, потому что Князева, так или иначе, надо было найти…

* * *

Где искать Князева?

Скорее всего, он уже покинул Москву. Во всяком случае, у него было для этого окно возможностей в несколько часов. Значит, нужно как можно быстрее разослать на него ориентировку, а для этого узнать, как он может выглядеть.

Белкин вернулся в коммуналку к Князеву. Перед этим он зашел в ближнее отделение и взял с собой милиционера – здоровенного детину с простоватым лицом. К Авдотье Лукиничне добавилась еще одна женщина, которая до полусмерти перепугалась милиции и едва не устроила истерику. Детина с неожиданной для его фигуры заботливостью принялся приводить женщину в чувство. Белкин поманил его пальцем:

– Постарайтесь выяснить у нее все, что она знает о Борисе Князеве. Откуда он? Как давно здесь живет? Есть ли у него родственники? С кем общается? Куда мог бы направиться в случае чего?

Милиционер кивнул и вернулся к начинавшей приходить в себя женщине. Белкин вышел из комнаты и тут же столкнулся взглядом со старухой, которая выглядывала в прихожую. Ей было весело, причем веселье было злое. Дмитрий поспешно отвел взгляд и не стал даже пытаться заговорить с Лукиничной.

Он подошел к запертой двери, подергал ручку, будто всерьез рассчитывал, что в этот раз дверь поддастся. После этого бросил взгляд на старуху, затем решительно отвернулся, достал свой наган и крикнул:

– Уши!

Дождавшись басовитого: «Понял!», Белкин выстрелил в замок. Уши заложило, и Дмитрий пожалел, что не озаботился затычками. Зато после выстрела дверь поддалась.

Внутри был вполне заурядный бардак неженатого мужчины. Белкин оглядел комнату, не спеша заходить. Здесь предстояло работать, но первое, что было ему нужно, – это фотографии. Он надеялся, что у Князева найдется хотя бы один снимок с собственной персоной. Дмитрий прошел к излишне массивному для этой комнатки книжному стеллажу, на полках которого почти не было книг. Зато нашлось место примусу, двум пачкам с махоркой, сухой рыбе, грязной пивной кружке, старой керосиновой лампе, ножницам, паре сапог и стопке газет. Ничего похожего на фотографии или на какой-то ящичек для личных мелочей. Он понимал, что Князев мог просто-напросто забрать самые важные для него вещи с собой – зачем-то же он возвращался домой.

Дмитрий начал перемещать и поднимать предметы на стеллаже. Перебрал почти все – даже газеты между пальцами прогнал, но между передовиками производства и блестящими результатами социалистического строительства ему не попалось ничего важного для дела.

Уже ни на что не рассчитывая, Белкин засунул руку в правый сапог и нащупал какой-то плотный листок. Боясь спугнуть возможную удачу, он медленно вытащил на свет старую фотографию с заломленным углом. На ней были запечатлены два улыбающихся красноармейца. Судя по всему, она случайно завалилась в сапог и так бы и покоилась там, вплоть до момента, когда Князев в следующий раз решил бы надеть сапоги. Только немного странно, что Князев не взял с собой такую добротную обувь…

На этом Белкин вышел из комнаты. Он попытался закрыть дверь, но теперь она не закрывалась плотно и норовила приоткрыться. Оглядевшись, Дмитрий взял стоявшую у стены метлу и подпер ею дверь, после чего наклеил на стык косяка и двери печать. Держалось все это плохо, но он собирался вернуться сюда завтра же, а одну ночь печать вполне могла пережить. А пока поспешил вернуться в комнату, из которой доносились два голоса: один – сильный и уверенный, а второй – тонкий и довольно неприятный. Милиционер деловито и весьма толково расспрашивал более-менее успокоившуюся женщину о Борисе Князеве.

Дмитрий подошел к ним и протянул женщине фотографию:

– Гражданка Рудько, скажите, пожалуйста, на этой карточке есть товарищ Князев?

Женщина бросила на фото суетливый взгляд, но ответила достаточно уверенно:

– Да. Вот тот, что справа.

Белкин вполне искренне улыбнулся.

Вплоть до самого вечера он созванивался и отправлял ориентировку. Таратин так и не появился на Петровке, поэтому его новостей Дмитрий не знал, но ничего особенного по той линии и не ждал. Нет, вряд ли в тресте кто-то еще знал о мрачном грузе автомобиля с девятого маршрута. В ином случае стремление Князева замести следы, убив напарника, выглядело странно. «Если ты прав и Суховея действительно убил именно Князев», – тут же поправил себя Белкин.

* * *

Вновь беспокоить коммунальную квартиру было уже поздновато, да и Дмитрий изрядно утомился за день, поэтому сегодня он был дома относительно рано. Ужин, чтение вслух – он читал Зине какую-то чушь, которую она купила по пути домой. Мысли его были далеко – он так и не вернулся с работы до конца. Они плавали и перетекали от бледного трупа к женщине с проломленной головой и призраку с сумкой и ножом, но теперь и с лицом улыбчивого красноармейца. Затем они завернули к пустой люльке и ребенку, который в одну ночь стал сиротой. Белкин вдруг понял, что даже не выяснил пол малыша. Впрочем, это было не важно.

Он зло отшвырнул от себя книгу, сам же испугался звука, с которым она плюхнулась на пол, и перевел взгляд на Зину. Вопреки его ожиданиям девушка всего лишь устало улыбалась.

– Мерзость, – произнесла она.

– Да, мерзость.

Зина подошла к нему, обняла его за шею, затем прислонилась своим лбом к его лбу и спросила:

– Ты устал сегодня?

– Я устал всегда.

– Нет, не всегда. Сегодня тебя будто распирает от злости.

– Ты когда-нибудь хотела детей?

Ее дыхание прервалось на несколько мгновений, и она ответила:

– Конечно. Очень.

– А почему…

– Ты же знаешь ответ. «В час вечерний, в час дневной люди входят в мир земной. Кто рожден для горькой доли, кто для радости одной. Кто для радости беспечной…»

– «…кто для ночи бесконечной». Почему я это знаю?

– Потому что я люблю эти стихи. А ты…

– А я люблю тебя.

Она оторвалась от него и посмотрела сверху вниз с легкой наигранной надменностью – с этого расстояния она видела его более-менее четко даже без очков, а потому могла играть взглядом.

– Расскажи мне что-нибудь, – попросила Зина.

– Давай лучше ты.

– Хорошо. «Если ты хочешь решить задачу, оцени ее сначала как уже решенную, определи все составляющие, необходимые для отображения ее, и не делай различия между тем, что ты знаешь, и тем, чего не знаешь. Сделав это, наблюдай всю глубину задачи, что стоит пред тобой, ступай путем наиболее очевидного и разумного соответствия и соотношения между тем, что ты знаешь, и тем, чего не знаешь. Смотри на задачу, пока ты не увидишь возможность получить одно и то же значение двоякими обстоятельствами. И потом, когда поймешь, что значения, полученные одними обстоятельствами, соответствуют значениям, полученным другими обстоятельствами, ты узришь уравнение. И уравнения числом своим будут соответствовать числу неизвестных, которых недостает тебе для отображения задачи…»

Она замолчала.

– Это ведь Декарт… удивился Белкин. – Неужели ты помнишь этот отрывок наизусть?

– Конечно, нет. Я же не ты. Я просто наткнулась на старые записи Георгия, когда разбирала последние вещи.

– Мне не хватает его.

– Да, мне тоже…

* * *

Дмитрий вышел на перрон и глубоко вдохнул утренний воздух. Здесь пахло совсем не так, как в Москве. Там – коптящие заводы, большие стройки, которые только начинались, да и сам дух столицы – массивной, злой, хищной – ничего этого в провинциальном Ярославле не было.

Он давненько не выбирался из Москвы, и теперь, идя по просыпавшемуся городу, чувствовал, что, пожалуй, хотел бы когда-нибудь перебраться в такое место. Деревень он боялся – там все всех знали, а вот подобный, не очень крупный город был по нему.

«А почему, собственно, нет?» Спустя годы, прожитые в Москве, у него в этом городе был только старый наставник, да могила самого близкого друга. Ну и еще Зина. Да, Зина была бы против переезда. Не из любви к Москве, а по причинам, схожим с теми, по которым они за последние шесть лет переезжали трижды. Еще при первом из этих переездов Зина обронила мысль о том, что им не стоит уезжать из Москвы – разве что в Ленинград. В Москве было слишком много людей для того, чтобы их двоих кто-то заметил. Даже регулярная смена места жительства не привлекала к себе особенного внимания. В городе поменьше с этим будет труднее.

Дмитрий согласился с ней, вернее, не стал спорить, хотя вообще-то не чувствовал какую-то угрозу для них. О том, что Зина была косвенно вовлечена в убийства, совершенные Георгием, знал только он и, конечно, не собирался никому об этом рассказывать. Однако со временем стало понятно, что они, даже оставляя эту тайну за скобками, не могут чувствовать себя в полной безопасности. Конечно, они не входили в первую очередь тех, кому стоило беспокоиться о том, что могут прийти, но иногда приходили и к таким, как они, особенно если те имели не самый правильный круг общения. У Зины он, например, был не самый правильный – только за прошлое лето арестовали четверых человек, которых она так или иначе знала. И кажется, эта махина только набирала обороты.

Белкин обругал себя за то, что позволил ходу своих мыслей сбить с себя доброе расположение духа, и увереннее зашагал в том направлении, которое ему указали на вокзале.

Князев попался на пьяной драке. Глупо, нелепо и очень удачно для Белкина. Дмитрий правильно рассчитал, что беглый шофер покинет город. Но из Москвы можно было уехать куда угодно. Поэтому, оформив и отдав на распространение ориентировку, Белкин переключился на то, что было в его власти. Однако не успел он осмотреть свою часть девятого маршрута (они с Таратиным разделили маршрут примерно поровну, но в итоге Евгению пришлось почти все осматривать самому), как пришел ответ из Ярославля.

Гражданин, который позже был опознан как Борис Князев, нанес несколько ножевых ранений гражданину Порошину. Порошин выжил, и, насколько понял Белкин, там даже не было ничего серьезного. На этом месте Белкин вновь отметил для себя: вина Князева в гибели Суховея и его жены далеко не факт, потому что их обоих убили без особенных шансов, а Князев, судя по всему, просто помахал ножом.

При задержании местной милицией у Князева нашли паспорт, по которому, собственно, установили личность, а затем кто-то внимательный заметил соответствие со свежей ориентировкой из Москвы. Так Белкин оказался перед необходимостью ехать в командировку.

Он без проблем нашел городское управление НКВД, без проблем обозначил себя и уже через полчаса сидел за старым столом с потертым и исцарапанным лаком на столешнице, в которой искаженно переливались блики солнца, милостиво заглядывавшего в единственное окно полуподвального помещения допросной комнаты в местном изоляторе.

Ввели Князева. Во всяком случае, этот человек был похож на того, кого по фотокарточке опознала как Князева соседка. Он был немного потрепан и избит, но ничего чрезмерного. Молодой дежурный аккуратно и даже будто бы с некой заботой усадил задержанного напротив Белкина и, получив разрешение Дмитрия, удалился за дверь.

Белкин собрался с мыслями и заговорил, решив сразу выяснить главное:

– Вы – Борис Князев?

Задержанный бросил на него оценивающий взгляд и ответил:

– Да, я Князев. А ты кто? Со мной другой следователь говорил.

– Младший лейтенант Белкин, Московский уголовный розыск.

Шофер сразу потемнел лицом, опустил взгляд, и до Дмитрия донеслось:

– Значит, не вышло…

– Что не вышло?

– Уйти не вышло.

– А ты думал, что от нас так легко уйти?

Князев бросил на него злой взгляд исподлобья.

– Знаешь, да, в один момент так и подумал.

– Зачем Суховея убил?

– А чего он суетиться начал? В милицию, мол, пойдем, если сами все расскажем, нам скидка будет… Знаю я, какие у вас скидки… Получается, что у вас и в МУРе все схвачено.

– Это понятно. А жену-то зачем положил?

– А там, знаешь ли, не до жиру было – она к нему комплектом шла. Скажи спасибо, что мелюзгу не прибрал.

– Спасибо.

Белкин добавил в голос иронии, и Князев это услышал, после чего вновь окинул Дмитрия злым взглядом.

– Так, значит, ты хотел пересидеть? Помахать ножичком и присесть по мелочи?

– План-то хороший. Правда, того, что в МУРе тоже шавки есть, не учитывал…

– А почему ты не пошел к своему связному, когда понял, что тела нет?

– Что я, дурак, что ли? Понимаю, что это не коробок спичек потерять. Если это тело свалилось в городе, его найдут. А свалиться оно не могло… – Князев осекся и бросил на Белкина выжидательный взгляд. Дмитрий спокойно ответил на этот взгляд, совершенно не собираясь прятать свое презрение.

Через несколько секунд шофер снова заговорил, и теперь в его тоне явственно звучали заискивающие нотки:

– Слушай, а может, я важные вещи знаю, и мне за это поблажка будет?

– Ты у меня в кулаке, я тебе череп большим пальцем могу раздавить. Не надо нас шантажировать, – жестко рассмеялся Белкин.

– Шанта… да я не об этом! – Князев дернулся в сторону Белкина, но все, что у него вышло, – это чуть приподняться над табуретом. – Труп не мог просто вывалиться. Его вытащили.

– Ну и?

– Не понимаешь, да? Под вас кто-то копает. Нас кто-то выследил. Кто-то знал, что на нашем грузовике будет ваш груз.

Дмитрий хищно улыбнулся:

– Это мы знаем. Мы только не знаем кто… Может, ты?

– Да мне-то это зачем?! Я в ус не дул, куда не надо не смотрел и с вопросами не лез! Просто делал свою работу, получал на руки и отваливал. Это Максимка все вопросы задавал, идиот…

– Думаешь, от него слив пошел?

Князев вновь опустил взгляд. Было видно, что он размышляет над своим ответом, а значит, скажет только то, что хочет, а не то, что знает. В иной ситуации Белкин бы его поторопил, но сейчас он играл вслепую. Наконец, шофер глухо бросил:

– Нет, не думаю. Ему бы духу не хватило. Да и он действительно удивился, когда увидел, что груза нет.

– Тогда кто?

– Не знаю…

– А если подумать?

– Да я и не знаю никого… Ну я же человек-то маленький. Принял-сбросил-получил денежку. Я и не видел никого, кроме этого со шрамом.

– Со шрамом… Петров, что ли?

– Мне он не представлялся, знаешь ли.

– Ну вы же с Суховеем как-то его называли?

Князев состроил гримасу, а затем ухмыльнулся:

– Мы называли его «Четыре с половиной». Точнее, не его, а саму эту схему.

– «Четыре с половиной»… В чем смысл?

– Ну мы принимали груз между четвертым и пятым пунктами маршрута.

– Остроумно. Ты придумал?

– Ну, как-то пришлось к слову.

Белкин выпрямился и придал себе официальный вид.

– Ладно. Поболтали, и будет. Ничего такого, чего бы я не знал, ты мне не сказал.

– Стой! Стой… Я еще видел, как этот, со шрамом, ругался с каким-то очкариком.

– Что за очкарик? Когда? Где?

– Да там же – на «четыре с половиной». Обычно этот один нас дожидался, а тут к нему подбежал какой-то очкарик и начал на него кричать. Я уже думал, что этот со шрамом сейчас выдаст интеллигенту прямо по очкам, а он стоял, как побитый пес, и отвечал односложно.

– А о чем говорили-то?

– Ну они не по-русски говорили…

– А на каком?

– Да я не разбираюсь. По-немчински или по-аглицки, может, вообще на эфиопском.

Белкин позволил себе усмешку:

– Ну на эфиопском, – это ты загнул. Но я понял, о ком ты.

– Вот! Вот! Поезжай в Москву и там ищи, от кого пошел слив.

– А с тобой что делать?

Воодушевление, появившееся было на лице Князева, сошло с него, как краска сходит от растворителя. Но он все же нашел в себе силы протянуть:

– Ну, может, по малой статье за пьяную поножовщину…

– Может быть. Вот что – ты едешь в Москву, а там придумаем, что с тобой делать.

Белкин позвал дежурного, но Князев снова заговорил, несмотря на его присутствие:

– Я же помог тебе? Ты обещаешь, что со мной ничего не случится? Я ничего никому не говорил! Я все делал, что мне сказали!

– Я могу обещать тебе, что твои слова пойдут тебе в пользу, – покачал головой Дмитрий и поднялся. – Но мне на слово не поверят. Тебе дадут бумагу и карандаш – напишешь все как было.

Он бросил красноречивый взгляд на дежурного, и Князев этот взгляд заметил. После этого Белкин продолжил:

– Сотрудничество со следствием облегчает участь.

* * *

Белкин не собирался оставлять Князева в Ярославле. Ниточка, начавшая виться благодаря его рискованному блефу, была очень тонка и грозила оборваться в том случае, если Князев поймет, что Белкин не имеет никакого отношения к тем людям, которые подкидывали мусорщикам мрачный груз.

«Тем людям…» Дмитрия обеспокоило, что Князев легко поверил в то, что у «тех людей» могут быть свои агенты в МУРе. Может быть, шофер не обладал глубоким умом, но что-то же подтолкнуло его к этой мысли. А значит, у Белкина были основания опасаться. Опасаться того, что мог быть прав…

Именно в тот момент, когда Белкину хотелось разогнать нерадостные размышления какой-то работой, он оказался предоставлен самому себе. Ярославские коллеги пообещали помочь с перевозкой, предоставить грузовик с водителем, а также одного человека сопровождения из своих оперативников. Дмитрий даже успел с ним познакомиться – тертый малый, хотя и молодой, по фамилии Саблин.

Остаток дня он гулял по городу, обойдя всю его старую часть. Ему все же удалось отвлечься, однако мысли вновь пришли к Зине и к тому, что он бы хотел жить с ней в подобном городе.

Под вечер Дмитрий вернулся в городское управление. Без проблем прошел в здание, кивнув дежурному, который утром проверял его документы, и поднялся на второй этаж – здесь был кабинет оперативников.

Князева задержал младший лейтенант Сосновский. Это было не по его делу, но он оказался поблизости к кабаку, в котором Князев решил помахать ножом. Именно Сосновский общался с Белкиным и вводил его в курс дела. В этом немного флегматичном и грузноватом человеке, бывшем лет на десять старше Белкина, было что-то приятное для Дмитрия. Некое чувство внутренней уверенности. Он чем-то напоминал ему Стрельникова. В частности, он, как и Стрельников, видимо, часто оставался в кабинете последним.

– А, товарищ Белкин! Как погуляли?

– Хорошо. У вас очень красивый город.

Сосновский хотел ответить, но не удержал зевоту. Отзевавшись, потянулся и размял шею, а затем уставился в одну точку с пустым взглядом и отсутствующим лицом. Белкин понимающе улыбнулся – он знал это состояние, когда под вечер от усталости деревенеет разум. Через несколько секунд выражение лица Сосновского снова изменилось, и он протянул:

– Не Москва. Но живем.

– От Князева были новости?

– Может, и были, да только я до кабинета полтора часа как добрался. До этого… работу делал.

– Понимаю. Завтра с утра я его у вас заберу.

– Да ради бога… Так, я собираюсь домой. Вы нашли, где остановиться на ночь?

Так как Белкин спешил, как можно скорее выехать за Князевым, командировку ему должны были оформить задним числом. Соответственно, никаких командировочных ему не выдали. Тем более что речь шла о совсем короткой поездке. Платить же за гостиницу из собственных денег Белкина душила жаба, так как они с Зиной немного поиздержались в последнее время из-за переезда.

– Признаться, я потому и предупредил о том, что вечером приду – позволите у вас здесь где-нибудь перекантоваться?

– Да, не балуют московских коллег. Ладно, всякое бывает – понимаю. Вот что, а переночуйте-ка у меня. Жена обещала вареников наделать.

Белкин замялся, а Сосновский, увидев это, добавил:

– С картошкой и грибами.

– Право, не знаю… А это удобно?

– Конечно, удобно! Заодно пару баек московских расскажете.

Белкин окинул взглядом кабинет, в котором не было ничего похожего на диван или тем более на кушетку, и, переборов свой вечный страх, согласился.

Сосновский с семьей жил в отдельном доме. Белкин не ночевал в таких домах с самого детства, да и те воспоминания были подернуты дымкой сомнения и размыты давностью лет. Супруга Сосновского приветствовала его, будто заранее знала, что он придет, а после обещанных вареников на него насели сыновья коллеги, которые стали засыпать Дмитрия вопросами о Москве, Кремле и о МУРе. На помощь Белкину пришла их мать – к этому моменту Дмитрий уже клевал носом и даже толком не запомнил, как лег.

Было еще темно, когда его кто-то растолкал. Ему снился неприятный сон про лабиринт, в котором он блуждал и все никак не мог выбраться, причем казалось, что дело в том, что он что-то неправильно посчитал или не заметил. Бумажные (но крепкие и высокие) стены лабиринта еще были у него перед глазами, когда встревоженный голос Сосновского донес до него:

– Дмитрий Петрович, просыпайтесь – Князев умер.

* * *

В камере было жарко от столпотворения. Князев лежал на спине, раскинув руки в стороны, на его лице навсегда застыла болезненная гримаса.

– Кто его обнаружил?

Некоторое время вопрос Белкина висел в воздухе, пока не раздался встревоженный молодой голос:

– Я, товарищ младший лейтенант.

Дмитрий бросил взгляд на дежурного. Тот то ли был бледен от волнения, то ли казался бледным из-за скудности света.

– Что случилось?

– Ну я делал обход. Услышал, как этот… то есть задержанный Князев стонет. Ну я спросил, что с ним. Он сказал, мол, плохо мне, грудь огнем горит. Ну я сперва решил, что он хитрит, но потом слышу – вроде по-настоящему худо ему. Открыл камеру, захожу, а он тихо так выдохнул, и все.

– Почему вы не вызвали доктора?

– Так я вызвал!

– Нет, почему вы сами пошли проверять, что с ним, не вызывая доктора?

Краска бросилась в лицо дежурного, не оставляя следа от прежней бледности. Он опустил голову.

– Виноват, товарищ младший лейтенант.

– Да, виноваты.

Белкин опустился на корточки и цепко пробежался взглядом по мертвому телу. Следов насилия, кроме тех, которые были у Князева и днем, он не увидел. Да и по описанию дежурного выходило, что Князев почувствовал внутреннее недомогание.

– Если вы говорите правду и он умер почти сразу после того, как вы вошли… – начал он, но дежурный тут же его перебил:

– Так и было, товарищ младший лейтенант! Клянусь вам!

– Клясться не надо. И перебивать не надо. Надо составить объяснительную записку, в которой описать все, что было с самого начала вашего дежурства. Все, что было странного, необычного и подозрительного. Сделаете это?

– Так точно!

– Хорошо, но пока не уходите. Он так и лежал, когда вы вошли?

– Нет, я его перевернул, – ответил не дежурный, а взъерошенный врач с равнодушными глазами.

– Как он лежал, когда вы вошли?

– На боку, поджимал колени, руки были прижаты к груди.

Белкин снова посмотрел на дежурного:

– Когда вы вошли, он так лежал?

– Так точно! Я только дыхание его проверил, товарищ младший лейтенант.

Белкин поднялся на ноги и только тогда заметил то, что нужно было заметить в первую очередь.

– А где его показания?

Он не видел нигде в камере ни одного листка бумаги. Стал шарить под матрацем, залез под подушку, а затем бросил взгляд на дежурного. Кажется, в этом взгляде было что-то такое, от чего дежурный вновь побледнел и почти прокричал:

– Не могу знать, товарищ младший лейтенант!

– Так…

Сосновский поднял руку, повернулся к дежурному и положил руку ему на плечо:

– Степа, подумай хорошенько – ты точно не видел при Князеве никаких бумаг? Может быть, видел, как он что-то пишет?

– Нет, Павел Сергеевич, не видел. Вот вам крест! Я не знаю, может, и было чего, но я не видел и не брал.

Белкин выпрямился, повернулся спиной к трупу Князева и обратился к присутствующим:

– Ну что, товарищи, у нас проблемы.

* * *

– Как он представился?!

Белкин даже не заметил, как перешел на повышенные тона. Дневной дежурный – тот самый, который приводил Князева на допрос к Дмитрию, а затем отводил его обратно в камеру, – вжал голову в плечи. Теперь, в обычной одежде, он совершенно не напоминал милиционера, чему способствовала и общая растрепанность – его, как и всех, подняли среди ночи.

Поняв, что между его разговором с Князевым и гибелью последнего случилось что-то такое, из-за чего теперь у него не было ничего, кроме еще одного трупа, Дмитрий буквально «стал рыть носом землю» – прошло не более нескольких часов, и мерзавца, который решил подчистить следы, еще можно было поймать за хвост.

В том, что мерзавец был, Белкин не сомневался. Доктор резонно заметил, что люди и от естественных причин умирают, а поза покойного, как и описание, данное ночным дежурным, вполне указывали на сердечный приступ, например. Но сердечный приступ не объяснял исчезновения показаний Князева.

Копать долго не пришлось. Дневной дежурный, не понимая толком, почему его подняли в четыре утра, сообщил, что через несколько часов после Белкина был еще один следователь из Москвы. И этот следователь общался с Князевым прямо в камере.

– Ан… Андреев.

– Какое имя?! Какое звание?

– Лейтенант… Да, точно, лейтенантом назвался. А имя не знаю – он же мне только документы показал и попросил проводить!

– И ты просто так его пропустил? Я-то к тебе не один подходил, а с товарищем Сосновским.

– Так и он не один! С ним был товарищ Гнедыш.

– Иди ты!

Этот возглас раздался от Сосновского, с которого из-за последних событий начисто сбило благодушие. Белкин вопросительно посмотрел на него, и Сосновский пояснил:

– Зам товарища майора Кристицкого – начальника милиции по городу.

Дмитрий некоторое время осознавал, что это значит, а затем отошел к Сосновскому и произнес так, чтобы дежурный не слышал:

– Я не буду биться об заклад – фамилия распространенная – но я не знаю никакого лейтенанта Андреева. Единственный известный мне Андреев в МУРе – это смотритель архива.

По лицу Сосновского нельзя было сказать, о чем он думает. Наконец он глухо спросил:

– То есть это не путаница?

– Точно не знаю. Но возможно, что кто-то с милицейским удостоверением ввел ваше начальство в заблуждение, а затем убил единственного свидетеля по моему расследованию и забрал его показания.

Неожиданно Сосновский негромко, но грязно выругался.

* * *

Белкин примерно понимал, что будет дальше. Еще лет пять назад мог бы подняться шум – скорее всего, было бы разбирательство, возможно, со взаимными обвинениями между его начальством и местными, да с привлечением других органов. А теперь не будет ничего.

Никакой подложный (или не подложный?) лейтенант Андреев из МУРа в Ярославле не появлялся, соответственно, с товарищем Гнедышем он не общался и к задержанному Князеву не входил. Следователь Белкин из МУРа – да, был. Приезжал, общался с Князевым, собирался перевозить его в Москву, о чем имелась бумага с нужными подписями. Но вот незадача – задержанный Князев скончался в ночь перед транспортировкой от сердечного приступа. Или от острого приступа язвенной болезни. Или от печеночной недостаточности. Или от кровоизлияния в мозг. И об этом имеется соответствующее медицинское заключение. И все.

Белкин мог понять местное милицейское руководство – если дать делу ход, можно было привлечь внимание госбезопасности, а они сейчас были бешеные. И они сейчас совсем рядом – в том же здании. Делу это не помогло бы, а вот головы лишиться могли многие – тот же Гнедыш почти наверняка. Самому Белкину развитие этой истории тоже ничего не давало – даже если уволить, посадить и отправить к стенке всю местную милицию, Князева это не вернет, как и его показания. У него все равно не было бы ничего, кроме той разрозненной информации, которую ему удалось выманить у Князева при допросе.

Именно поэтому он не стал даже заикаться о перевозке тела шофера в Москву, несмотря на то что информация о яде, который так ловко подсунул Князеву «Андреев», могла оказаться ценной. В Ярославле тоже не дураки сидели – скорее всего, перевозку стали бы затягивать разными проволочками до того момента, когда тело начало бы разлагаться, и нормальная экспертиза стала бы невозможна.

В итоге Дмитрий пробыл в Ярославле до второй половины дня, пока Сосновский рядом весьма прозрачных намеков не подтвердил ему ту версию случившегося, которую местное милицейское начальство решило считать официальной…

Он прибыл в Москву поздней ночью. Разумеется, таксомоторов у вокзала уже не было, поэтому пришлось идти пешком, но Дмитрий был налегке, да и прогулка в не по-осеннему теплую ночь пришлась ему даже кстати. Он прикидывал в уме, что напишет в своем отчете для начальства. Ему очень хотелось написать в этом документе, что в МУРе завелась «крыса» – по всему выходило, что кто-то знал то же, что знал Белкин. «Не так – кто-то знает больше тебя». Он чувствовал, что на несколько шагов позади и что та утечка, которая возникла в странной и, кажется, чудовищной схеме, уже почти устранена, если «почти» не пора отбросить вовсе.

Зина уже спала, и ему удалось не потревожить ее. Он не стал зажигать свет, лишь прошел в ванную и умылся с дороги. После этого разделся и аккуратно лег на край кровати, которая, конечно, предательски скрипнула. Минуты текли одна за другой, но сон не желал вползать в разгоряченный разум – ни в виде мягкого успокоения, ни в виде липкого удушья. Дмитрий скосил взгляд на плечо Зины и подумал, что, если бы не она, он бы, возможно, просто застрелился бы в одну из подобных ночей. Не удержавшись, обнял ее и легко поцеловал в шею.

– Это ты. Ты вернулся. Я ждала тебя до ночи. Думала, что сегодня ты уже не приедешь, – проснувшись, проговорила Зина.

Дмитрий ничего не ответил на ее слова – он уже крепко спал.

* * *

– Как же вы нашли это место?

– А! Это самое интересное. Я прошел по всему маршруту – без толку. Да, они там проезжали, останавливались в одних и тех же местах и почти везде стояли по десять минут. В их маршруте это и указано.

– Почти?

Дмитрий определил самый важный момент в словах Таратина.

– Да, почти. На этот маршрут назначили других мусорщиков, и вчера я поехал с ними. Общался с людьми, спрашивал…

Неожиданно Таратин потупился, сбился и почти прошептал:

– Я понимаю, что это могло спугнуть тех, кого мы ищем, но мне показалось это хорошей мыслью.

– Это и была хорошая мысль, Женя. Те, кого мы ищем, уже испугались. Так что вы выяснили?

Таратин кивнул и продолжил:

– На пятом пункте маршрута грузовик стоял не десять, а пять минут. Я проверил это несколько раз – ну то есть сразу несколько людей сказали одно и то же.

– А как вы поняли, что нужно спрашивать именно это?

– Честно говоря, мне повезло. У людей было расписание, когда выносить мусор, и на первых четырех точках Суховей с Князевым его выполняли, может быть, не минута в минуту, но достаточно точно. А на пятой точке люди стали жаловаться на то, что грузовик приезжал попозже и стоял поменьше. Ну я и решил, что это может что-то значить. Ладно бы они один раз опоздали, но такое продолжалось уже несколько месяцев.

– А точнее?

– А точнее никто сказать не может. Люди же не придавали этому особенного значения.

Дмитрий кивнул. Он пока не рассказал Таратину о том, что сопровождало гибель Князева в Ярославле, и все искал возможность ввести его в курс дела так, чтобы Евгений, с одной стороны, понял, с чем они столкнулись, а с другой – не начал после этого делать глупости. Белкин сразу понял, что Таратину сказать надо – они не были приятелями, но раз так вышло, что оба оказались в этом деле вместе, молодой коллега должен был знать все до конца. А Евгений, сочтя молчаливую задумчивость Белкина приглашением к продолжению своего рассказа, вновь заговорил:

– Так я понял, что между четвертым и пятым пунктами маршрута грузовик с него сходил, но вряд ли сильно, иначе они бы опаздывали на всех остальных точках.

– Интересно – вряд ли ведь они возили трупы каждый день, а вот с маршрута сходили каждый.

– Ну о том, как часто они возили трупы, мы знаем со слов Прохорова…

Белкин задумчиво кивнул, потом ответил:

– Каждый день на протяжении нескольких месяцев… Это крутовато, Женя.

– Все зависит от размаха. Но столько пропавших в Москве за последние месяцы точно не было.

– И я о том же.

– Однако если бы я был вынужден нанимать для такого дела людей со стороны, я бы постарался, чтобы они как можно меньше знали. Может, договор был о том, что сворачивают с маршрута в условленное место каждый день, а вот получают груз – не каждый. Они приезжали, ждали оговоренное время – не дольше нескольких минут – и возвращались на маршрут. Может быть, они даже не знали, что именно перевозят.

– Все они знали. Потому сейчас оба и мертвы.

– Ну да… В общем, я вчера весь вечер пытался понять, куда именно они могли сворачивать.

– Куда угодно.

– Не скажите. Вряд ли трупы держали в обычном жилом доме – это привлекло бы много внимания.

– Трупы могли привозить к месту, где их подхватывали мусорщики.

– Тогда зачем они вообще нужны? Да и не многовато ли усилий? У вас не сложилось впечатление, что те, кто избавляется от тел подобным образом, не очень-то боятся, что их раскроют?

– Это их и подвело.

– Да, но такая самоуверенность может говорить о том, что вряд ли они стали бы заморачиваться с какими-то промежуточными пунктами.

– Это теория.

– Ничего лучше все равно нет.

Белкин почувствовал обиду в голосе коллеги. Это был удачный момент. Он рассказал о том, что случилось в Ярославле – не в общем смысле, который был Таратину известен, а с деталями. И чем больше Евгений узнавал, тем сильнее темнел лицом. Наконец, когда Белкин закончил описывать официальную версию, он зло бросил:

– Вот же сволочи!

– Они не сволочи, они жить хотят.

– И поэтому можно скрывать убийство?

– Женя, ради спасения своей жизни люди не то что скроют убийство – многие способны его даже совершить.

– А почему вы их оправдываете?!

– Я не оправдываю, я объясняю их действия. Халатные, непрофессиональные и попросту преступные. Но понятные. Я мог выступить против них – мог настаивать на факте убийства Князева, мог обратиться к нашему начальству или к чекистам – может быть, и стоило это сделать. Но подумайте вот о чем: это никак и ничем не приблизило бы нас к разгадке, зато отняло бы, как минимум у меня, очень много времени и сил.

Таратин не ответил. У него ходили желваки и покраснело лицо. Примерно через минуту он поднял на Белкина потерянный и встревоженный взгляд:

– Дмитрий Петрович, но нельзя ведь просто так прикинуться следователем МУРа?

– А вот это, Женя, правильный вопрос. Боюсь, что «лейтенант Андреев» показал документы, которые были очень похожи на наши. И значит…

– Значит, мы в заднице.

– Да, значит, мы в заднице.

Грузовик зло взбрыкнул – дурной машине было плевать на преграды, существовал только пункт «Б». Хорошо, что механической тварью управлял Степан Савельич. Белкин вспомнил, как старый шофер однажды гнал грузовичок, бывший тогда их служебным транспортом, во весь опор, пытаясь поскорее доставить Дмитрия в больницу. А Белкин ведь в тот момент даже не знал, как его зовут. Потом вспомнил, как Стрельников придерживал его разбитую голову и нес околесицу про архангелов, и вдруг почувствовал, что улыбается этим воспоминаниям.

– Вы так и не рассказали, куда мы едем, – обратился он к молодому коллеге.

– Я весь вечер потратил на то, чтобы понять, куда они могли сворачивать, – заговорил Евгений. – Нашел только одно подходящее место – старую колбасную фабрику. Раньше здесь было предприятие «Шемякины колбасы», затем кооператив, потом комбинат Наркомснаба. В тысяча девятьсот тридцать четвертом году фабрику прикрыли – это было сразу после создания Наркомпищепрома.

– А что там сейчас?

Таратин по-мальчишески ухмыльнулся:

– В том-то и дело, что ничего. По документам, по крайней мере. Последнее упоминание этого предприятия – это решение о его закрытии.

– Возможно, Женя, очень даже возможно… впрочем, мы вроде как почти на месте.

* * *

У Белкина неприятно затянуло в районе желудка. Он сам не заметил, как стал считать все, что попадалось ему на глаза. Семь деревьев – два тополя, три липы, яблоня, осина. Восемь окон с фасада – втиснутые в темно-красный кирпич хищные стрельчатые бойницы. Ворота ограды – одни, двухстворчатые. Люди – ноль.

Дмитрий тряхнул головой. Здание старой колбасной фабрики было маленьким для предприятия и напоминало скорее заброшенную гимназию, чем мясное производство.

Взгляд его упал на Таратина – тот без лишних слов достал ТТ и обхватил рукоять обеими руками. Их взгляды встретились. Белкин не услышал, потому что никто ничего не произносил, но почувствовал слова Евгения: «здесь». Ему оставалось только кивнуть.

Прутья подъездных ворот были перемотаны тяжелой ржавой цепью, навевавшей почему-то мысли о якорной цепи океанского корабля, хотя, конечно, эта цепь была не такой массивной. Она фиксировалась мощным навесным замком.

Таратин подошел к воротам и подергал цепь. Белкин встал так, чтобы в случае чего прикрыть молодого коллегу. Чувство тревоги, опасности, исходившее от этого места, было настолько густым, что казалось, будто его можно почувствовать кожей.

Дмитрий позволил себе на мгновение отвлечься и бросил взгляд на окрестные дома – в них наверняка должны были жить дети, в частности, мальчишки. А мальчишки вездесущи. Заброшенная фабрика – это их мечта: тут тебе и полигон, и лаборатория, и база, и сокровищница. Найди только вход. И он наверняка был – пропуск между досками забора или подкоп, а может быть, нагромождение ящиков, по которым можно было перебраться через забор поверху. Ничего похожего на колючую проволоку над забором Дмитрий не видел, но не сомневался в том, что сюда не лазили. Детям часто не хватает ума, но вот чутье у них бывает развито отменно.

Таратин убрал свой пистолет, упер руки в бока, а затем деловито прошел мимо Белкина к служебному автобусу. Дмитрий не спрашивал его ни о чем – он не мог отвести взгляд от слепых окон. Все они на заброшенной фабрике были целыми.

Евгений вышел из автобуса с болторезом, небрежно закинутым на плечо. Вновь подошел к воротам и попытался разрезать одно из звеньев цепи. Белкин держался рядом с ним, продолжая контролировать то, что мог видеть за воротами, однако там было все так же безлюдно.

Таратин покраснел от напряжения, но цепь была ему не по плечу. В конце концов он сдался и решил взяться за замок. Через минуту губки болтореза сошлись, разорвав дужку замка. А еще через минуту Белкин с Таратиным были уже внутри. Евгений, не сводя цепкого взгляда с немого здания, прислонил болторез к забору и прошел чуть вперед. Дмитрий вновь занял позицию прикрытия.

Тяжелые ворота главного входа, конечно, тоже оказались заперты. Дмитрий прикинул: вышибить такие – задачка не из легких. Опустился на колено и достал набор отмычек – он освоил навык взлома пару лет назад во время редкого вечернего досуга.

– Я поищу черный ход, – произнес Таратин.

– Только осторожнее.

Евгений скрылся за ближайшим углом, а Белкин продолжил возиться с тяжелым замком. Чтобы привести детали в движение, требовалось приложить немалое физическое усилие. И при каждом таком усилии Дмитрий боялся, что отмычка сломается и заклинит в замке.

Наконец, замок сдался и дал личинке провернуться. Белкин попробовал дернуть на себя правую створку ворот и услышал громкий скрип. Улыбнувшись, поднялся на ноги и огляделся. Таратина нигде не было. Ему захотелось позвать коллегу, но он остерегся – на фабрике все же кто-то мог быть.

Дмитрий достал свой наган, решительно потянул на себя створку и ступил в полутьму. Он не спешил, давая глазам привыкнуть. Здесь было пыльно и запущенно, и это было все, что Белкин мог сказать после первого взгляда. Может быть, Таратин все же ошибся в своих выводах и это была просто заброшенная фабрика, мрачный дух которой проистекал из того, что она заброшенная, а не из того, что она хранит какую-то тайну?

Белкин заметил дверь проходной будки и попробовал ее открыть – как ни странно, она была не заперта. Внутри ничего не было, кроме старого стула и щитка подачи энергии. Он подумал некоторое время, а затем поднял все рубильники в верхнее положение. Помещения фабрики начали наполняться тусклым светом, разгонявшим все же пыльную тьму.

Дмитрий прислушался – кажется, новых звуков не прибавилось. Спустя несколько секунд до него донеслось:

– Дмитрий Петрович, это вы?!

Белкин обрадовался так, словно не слышал голос Таратина несколько месяцев, а то и лет, и крикнул:

– Да! Где вы?!

– У черного хода!

– Я – у главного!

На это Таратин ничего не ответил. Белкин вышел из комнатки дежурного и впервые нормально оглядел внутренние помещения. Законсервированное оборудование было закрыто тканью, потому Дмитрию оставалось лишь догадываться о том, что скрывалось под тем или иным куском пыльного тряпья. Он подумал о том, что странно было вот так оставлять оборудование, но не стал на этом заостряться – возможно, бросить его было дешевле, чем вывозить и приспосабливать.

Он продвигался вперед по цеху, стараясь ничего лишний раз не трогать. Это было не так сложно – фабрику закрывали аккуратно и не оставляли за собой беспорядка. И с каждым шагом Дмитрию все больше казалось, что они ошиблись.

Вдруг впереди мелькнула чья-то тень. Белкин мгновенно напрягся и, подняв револьвер, спросил:

– Кто идет?!

– Свои, Дмитрий Петрович!

Тень сделала несколько шагов к Белкину. Увидев Таратина. Дмитрий опустил оружие и произнес:

– Кажется, здесь чисто.

– Да, я тоже ничего интересного не нашел.

– Мы ошиблись?

– Может быть. Вы видели ледники или холодильники?

– Нет, пока не натыкался на них.

– Я тоже.

Белкин стал двигаться к Евгению, все так же аккуратно обходя укрытые станки. Когда между ними оставалось не более десяти метров, он обратил внимание на то, что Таратин с задумчивым видом смотрит вверх. Не дожидаясь вопроса, Евгений протянул:

– Знаете, что странно? Свет. Здесь все старое и пыльное, а свет включился без сучка без задоринки, и ни одной разбитой или перегоревшей лампочки.

– Да, я обратил внимание. Но странно ли это?

– Может быть, и нет, – ответил Евгений и кивнул в сторону правого крыла. Эта часть фабрики была отделена от производственного цеха еще одними воротами. Белкин уже изготовился достать отмычки, когда Таратин просто дернул тяжелую створку на себя, и она безо всякого скрипа тихо и плавно отворилась.

Уже в следующее мгновение Дмитрий увидел фигуру человека, лежавшего на полу, и тут же навел на него револьвер. Тот не двигался и вообще не подавал признаков жизни.

– Московский уголовный розыск! – крикнул Таратин. – Всем оставаться на своих местах! Руки поднять!

Ответом была тишина. Евгений бросил вопросительный взгляд на Белкина, тот кивнул, и Таратин скользнул в помещение за воротами. Дмитрий, выждав, несколько секунд, также прошел в новое помещение и сразу цепко ощупал его взглядом. Кажется, это был проход к тем самым ледникам. В ноздри ему тут же ударил запах крови. Но не только он – было что-то еще, что-то мягкое, почти несущественное, но неприятное. Через несколько мгновений Белкина осенило – это был запах охлажденного сырого мяса.

Евгений тем временем подошел к лежавшему телу, повернулся к Белкину и помотал головой. Дмитрий, все так же оставаясь настороже, поравнялся с коллегой. Перед ними на полу лежал труп. Кто-то вышиб бедолаге мозги, да так, что уцелела только нижняя челюсть. И на ней Дмитрий заметил бледный шрам, переходивший на шею. В голове тут же всплыли слова Князева о человеке со шрамом, а также о том, что тот спорил с кем-то не по-русски. А вслед за этим в груди начал нарастать гнев – он вновь отставал, вновь собирал лишь остатки и таскал воду в решете.

– Его упоминал Князев, – тихо сказал Белкин.

– Вы уверены? – спросил Евгений.

– Почти.

– Почему?

– Он говорил, что тела им передавал человек со шрамом.

– Значит, не успели… Черт!

Белкин опустился на корточки перед трупом, но ничего определенного сказать не смог. Мертвец был физически сильным, застрелили – а его именно застрелили – в упор, возможно, сзади, когда он отвернулся. Дмитрий продолжал осматривать его, пытаясь выцепить хоть что-то еще. Взгляд его упал на отброшенную правую руку, точнее, на кожу между большим и указательным пальцем. Свет все же был достаточно тусклым и рассеянным, однако даже в нем Белкин смог рассмотреть старую татуировку на руке мертвеца: буквы В.Ч.К. Прежде чем он успел обдумать эту находку, Таратин окрикнул его:

– Дмитрий Петрович!

– В чем дело?

– Посмотрите.

– Что там?

– Я не… Я не знаю. – В голосе Таратина слышались одновременно растерянность, тревога и страх.

Белкин поднялся на ноги и направился к молодому коллеге, который вцепился в тяжелую дверь так, будто боялся упасть. Подойдя ближе, Дмитрий увидел, что Евгений побледнел и будто бы постарел на десять лет за какие-то минуты. Он даже не стал его ни о чем спрашивать, а сразу заглянул за стальную дверь.

Это был огромный холодильник, уставленный ящиками со льдом. На льду лежали тела – синие, мертвые, бескровные. Дмитрий стал считать – он всегда считал, когда его разум не справлялся. «Три, пять, девять, пятнадцать». Увидев тонкое женское запястье, торчавшее из-за спины молодого мужчины, он добавил:

– Шестнадцать…

* * *

Евгений дожидался Белкина, меряя приемную широкими шагами. Упираясь в стену, он резко разворачивался, глядел на часы и шел к противоположной стене. На диванчике, пожалуй, слишком помпезном для приемной начальника МУРа, сидели еще двое посетителей. Одного из них Таратин знал – это был Свитнев из 8-го отделения, второй был ему незнаком.

– Товарищ, хватит суетиться!

Секретарше товарища Овчинникова надоело мельтешение Таратина, и она попыталась его осадить. Но Евгений ее не услышал. Он думал о том, что, по совести, ему надо было сейчас быть за дверью кабинета вместе с Белкиным. Но Овчинников категорично вызвал только его как более старшего – не по званию, а по статусу.

Из кабинета не доносилось ни звука. Это даже пугало.

Наконец Белкин вышел из кабинета через двадцать минут после того, как зашел туда. Его взгляд не выражал ничего, и, конечно, он не стал ничего говорить Таратину с порога.

Он продолжал молчать, пока они не вышли из здания и не прошли квартал быстрым шагом. Евгений не пытался ни о чем спрашивать, хотя его распирало от нетерпения, любопытства, да и тревоги. Дмитрий купил в ларьке газированной воды и выпил медленными глотками. Затем посмотрел на стакан с выражением задумчивого любопытства и сказал:

– Женя, у меня очень плохие новости.

– Нас отодвинули?

– В том-то и дело, что нет.

Таратин посмотрел на Дмитрия долгим взглядом, на который тот, конечно, не ответил. Евгений не думал, что Белкин хочет сплавить это дело в госбезопасность. Конечно, то, что они нашли на той фабрике, для МУРа было крутовато, но Таратин рассчитывал, что Овчинников все же даст им шанс заработать поощрение, а не сдаст дело наверх сразу.

– Вы думаете, чекисты справились бы лучше?

Белкин поставил стакан перед сонной продавщицей, которая не понимала, почему ее еще здесь держат во второй половине сентября, и убрал руки в карманы, глядя прямо перед собой.

– Конечно, нет. Но они должны были вмешаться, хотя бы проявить интерес. А мне сказали, раз политического содержания в составе преступления не просматривается, значит, это наша работа.

Таратин поджал губы. О Белкине, конечно, говорили, что с ним работать – это как играть в шахматы по переписке, но только теперь он понял, что шахматы – это, пожалуй, недостаточно точное определение: работа с Белкиным больше походила на попытки поймать нужную радиоволну через помехи. Из океана статики выныривали слова или отдельные предложения, которые Таратину предлагалось интерпретировать. Не предлагалось – он был вынужден.

– То есть мы продолжаем работать как работали?

Белкин тряхнул головой, посмотрел на свою руку и будто бы удивился тому, что в ней уже нет стакана.

– Да, мы работаем как работали. Женя, мы не просто на минном поле, мы уже наступили на мину.

* * *

Счастливым образом наступил выходной день. В иной ситуации это бы ничего не значило – для расследования никаких выходных нет. Но сейчас у расследования не было ничего, и оно стояло ступором, как в будни, так и в выходные.

Белкин бросил взгляд на очередной тихий дворик, сохранивший в себе даже небольшую церковку. Бегали и кричали дети, сушилось белье.

Дверь открыл сам Виктор Павлович. Совсем поседевший, со слезящимися глазами, пожалуй, чрезмерно состарившийся за три года на пенсии.

– Митя, вы…

Стрельников сощурился, будто не мог разглядеть лицо Дмитрия, а затем все же улыбнулся.

– Неужели вас наконец-то занесло?!

– Добрый день, Виктор Павлович. Я очень рад встрече.

Белкину было неловко. Когда Стрельников сообщил ему, что на этом для него все, он испытал жгучую обиду. Позже Зина объяснила ему, что это была обида ребенка, которому сказали, что с ним больше не будут играть. Он обиделся и на нее, но лишь на пару часов – она, конечно, была права. Но к тому моменту, когда она ему это объяснила, с ухода Стрельникова уже прошло несколько месяцев. Потом место этой детской обиды заняли заботы очередного переезда и текущие рабочие дела, поэтому в следующий раз они пересеклись только через год после ухода старого наставника Дмитрия, когда Стрельников решил заглянуть на Петровку в гости. И в тот раз дело ограничилось достаточно формальным обменом любезностями, потому что Белкин был занят работой.

Впрочем, сам Стрельников за эти годы наведался на старую работу лишь дважды. Количество людей, которых объединяли с ним общие воспоминания и годы службы, в последнее время стало несколько поспешно сокращаться, причем с тенденцией к ускорению процесса, и Виктор Павлович в определенный момент решил вообще перестать напоминать о себе – от греха подальше.

Но он жил все там же. Все так же приветлива была его супруга, все так же крепок чай, и все так же был жив дух этих двоих. Жена Виктора Павловича была намного моложе его – лишь на несколько лет старше Зины. Однако детей у них не случилось, поэтому ей пришлось до срока обратиться в бабушку, доживающую век со стариком.

Пока она была рядом, они вели пустую болтовню, вспоминая прошлое, обсуждая настоящее и совсем не думая о будущем. Она это понимала, поэтому в определенный момент покинула их, сославшись на необходимость поработать на клумбах, росших прямо под окном их кухни.

Стрельников налил себе чай, сделал небольшой глоток, а потом немного криво улыбнулся. Эта улыбка заставляла подозреваемых верить, что они разговаривают с другом. Заставила и Белкина.

– Честно говоря… я пришел по делу.

– Еще бы! Не по делу вы бы пришли только на мои похороны, и то не факт.

Дмитрий почувствовал, что краснеет как юноша, бросил быстрый взгляд на Стрельникова, но не увидел на его лице ни тени издевки, поэтому решил просто быть тем, кем он был с Виктором Павловичем всегда – учеником.

– Вы ведь слышали о том, что мы нашли много обескровленных трупов?

– Слышал. Но, признаться, не прислушивался. Это больше не про меня.

Белкин, неожиданно для себя, заглянул Стрельникову в глаза и растянул губы в легкой улыбке:

– Почему я вам не верю?

Виктор Павлович хмыкнул и обезоруживающе поднял руки:

– Пойман с поличным! Конечно, я кое-что узнавал.

– Почему вы указали Прохорову на меня?

Брови Стрельникова поползли вверх.

– А, так вот о чем он спрашивал на самом деле…

Белкин не стал ничего говорить, ожидая продолжения, и оказался прав.

– Митя, я не знал, что он хочет повесить на вас именно это дело.

– Так. Замечательно. А что он вообще у вас спрашивал обо мне?

– Он, в общем-то, первоначально не спрашивал именно о вас. Он пришел как-то вечером с небольшим, но, между прочим, вкусным тортом. Я напрягся, но прогонять не стал – Прохор свое отсидел. Когда я уходил, он был чист. А тут мало ли – потянуло к старым друзьям. В общем, я его пустил на чай, как мы сейчас с вами сидим. Но он, как и вы, был по делу. Стал спрашивать, кому из нынешних МУРовских лично я доверяю. Я спросил, зачем ему. Прохор ответил, что есть непорядок, который надо поправить. Я попытался «поколоть», но он ничего толком не сказал. Тогда я назвал ваше имя. Он стал расспрашивать – я кое-что о вас рассказал и сразу предупредил, что работать вы будете на закон, а не на него. Получается, это я вас на это дело подписал… Можно не буду извиняться?

– Конечно, Виктор Павлович, какие извинения – непорядок ведь действительно есть. И это… я никогда такого не видел.

Виктор Павлович грустно улыбнулся, прикрыл глаза и тихо проговорил:

– Расскажите.

Рассказывать не стоило. Даже не то что не стоило – это было нельзя. Но Белкин верил Стрельникову даже не как себе – себе он верил меньше, чем старому учителю. Поэтому он все рассказал.

Бледная женская рука, отпечатки пальцев которой, конечно, ничего не дали и не могли дать – ясно было, что это не из их клиентуры. Это была молодая женщина, светловолосая, полногрудая, слишком худая и совершенно отвратительно мертвая…

Виктор Павлович сидел с прикрытыми глазами и, казалось, пытался поймать лицом сквознячок, шедший от приоткрытого окна.

– Все обескровлены?

– Да. И умерли от кровопотери.

– Кровь нашли?

– Нет.

Стрельников бросил еще один взгляд в окно, потом с кряхтением встал, вразвалочку прошел в единственную комнату и принес оттуда початую бутылку водки с двумя рюмками.

Насколько Белкин знал, пил Виктор Павлович очень мало. Он и сейчас выпил мало – в два приема одну рюмку. Проделав это в полной тишине, Стрельников заговорил:

– Я помню, как вас перевели в Москву, Митя. Помню, как вы пришли на Петровку. Я подумал тогда, что в милицию стали брать совсем уже прохожих.

Белкин, прислушиваясь к легкому шуму в голове, кивнул. Стрельников продолжал:

– Пожалуй, прохожие были не худшим вариантом в сложившихся обстоятельствах, потому что до вас были черти с рогами. Я должен был их сажать, а они отдавали мне приказы.

– Такие времена, Виктор Павлович…

– Времена? А я думал, что люди. Потом я понял, что вы не прохожий, вы – ребенок, который не понимал разницы между убийством многодетной матери и математической задачей.

– Виктор Павлович, зачем…

– Затем, что сейчас я говорю с взрослым человеком. Та история с вашим другом-переводчиком пошла вам впрок – да, я знаю, как больно для вас это звучит, но это правда. А потом в вашей жизни появилась Зинаида Яковлевна. Сейчас вы можете понять то, что я видел тогда.

– Когда?

– Когда смотрел на маскарад. Все жертвы, кроме шоферов и человека со шрамом, – это девушки и юноши. Так?

– Ну не совсем – им от шестнадцати до тридцати. Оценочно, конечно – документов-то нет.

– Из них из всех выкачали кровь. До смерти. Досуха. Так?

– Так, и я не приложу ума, зачем это кому-то…

– А почему вы не можете приложить к этому свой ум? Тут, вообще-то, все едва ли не на поверхности.

Белкин посмотрел в глаза Стрельникову. Старик никого не боялся. Старик был в своем праве.

– Это что, ритуал какой-то?

Виктор Павлович на мгновение просиял, но сразу снова стал серьезным.

– Когда я работал – еще до вас – было одно дело. Девушек похищали и кровь сливали. Не всю. Две из девяти даже выжили. И там тоже были шприцы и эластичные трубки, а не надрезы. Меня перекинули по ходу дела, так что начало я знаю только со слов. Мы вышли на сотрудника Института переливания крови. Начали работать по нему, задержали – нашли у него женские вещи, которые ему никак не могли принадлежать. Он стал брать все на себя, сразу сознался во всем, бесконечно нес поганую околесицу про солнце, про кровь, но была проблема – у него было алиби на время одного из убийств. И не просто алиби, его вообще в городе не было, и его в это время видели.

– Сообщник… и вы его тогда не нашли?

– Сдается мне, что сообщник тогда сидел перед нами. А может быть, и не сообщник, а так – подставная пешка.

– Но зачем?

Стрельников посмотрел на бутылку, затем на Белкина, налил себе совсем немного, а вот Дмитрию полную рюмку, и снова заговорил:

– Был такой большевик – Богданов. У него бзик был на крови. Это его трудами Институт переливания крови появился. У него была идея, что можно кровью молодых людей омолодиться. Понимаете, о чем я?

– Байрон какой-то…

– Я смотрю, Зинаида Яковлевна не теряла время даром. Да, Байрон и есть. И вот это самое чудовищное.

Мысли в голове Белкина задвигались с непривычной вязкостью, но зато и ходить стали по непривычным маршрутам. Богданов был известным человеком. Когда он скончался, об этом писали и говорили.

– Но ведь Богданов умер.

– Да, в двадцать восьмом году. Но Институт-то никуда не делся.

– И что вы предлагаете? Идти к ним с такими обвинениями?

– С обвинениями? Упаси боже! С вопросами, Митя. Вы сказали, что чекисты не проявили интереса к этому делу – вам не показалось это странным?

– Еще как!

– Тот человек, которого мы задержали, неожиданно умер в одну из ночей. Дежурный не смог сказать ничего, кроме того, что задержанный жаловался на сильные боли в животе. Причем, известно, что вечером перед этим с ним кто-то общался. Кто-то из органов, конечно. Тогда порядка было меньше, и я не сразу придал этому значения, но когда вы рассказали мне ровно то, что я сам видел тогда, у меня перед глазами возник… шаблон.

Стрельников выжидательно посмотрел на Белкина, и тот произнес то, что ожидал услышать старый следователь:

– Это те же люди.

– Да, но и это еще не все. Им проще простого вас заткнуть – это можно сделать десятком разных способов, но они демонстративно – прямо у вас на глазах – отказываются от давления на вас. Почему?

Белкин долго смотрел на пустоту – во всяком случае, ему казалось, что это продлилось долго. Наконец, он вновь посмотрел на Виктора Павловича. Взгляд человека, который сделал его профессионалом, был внимателен и предельно серьезен.

– Потому что это приглашение, – надломанным голосом произнес Дмитрий.

* * *

Белкин не собирался прыгать в пасть тигру сразу. Сначала нужно было хотя бы удостовериться, что речь шла именно о тигре, а не о льве или даже крокодиле. И прежде всего нужно было проверить тылы.

На следующий день после разговора со Стрельниковым он съездил домой к Таратину. Евгений жил в комнате коммуналки один. Прежде Дмитрию не доводилось бывать здесь, и адрес он знал благодаря тому, что несколько раз заезжал за молодым коллегой на служебном автобусе.

Было еще довольно рано, поэтому Таратин выглядел заспанным и растрепанным. Он изрядно удивился визиту Белкина, однако за несколько минут привел себя в порядок и даже поставил чайник на общей кухне.

Белкин в это время не без интереса осматривал его жилище. Ничего особенно примечательного здесь не было – еще одна неухоженная холостяцкая берлога. Более опрятная, чем у покойного Князева. Дмитрий прикинул – Таратин был где-то лет на пять младше его. Лет пять назад Белкин тоже жил в похожей комнате, правда, у него было чисто до такой степени, что редким гостям становилось от этого неуютно. Таратин обращался к нему так, будто был намного младше, но что такое пять лет? А откуда, кстати, Евгений приехал? Белкин знал это – ему говорили, но он выкинул это знание из головы как малозначительное. Может быть, ему и удалось бы выудить из памяти ответ на свой вопрос, но Таратин вернулся с двумя железными кружками, от которых поднимался пар.

За чаепитием Белкин пересказал Евгению большую часть своего разговора со Стрельниковым.

– Что вы планируете делать? – глухо спросил Евгений.

– Думаю, что нам нужно подготовиться, прежде чем приходить туда с конкретными вопросами.

– Если вообще стоит.

– Стоит. Если Виктор Павлович прав, нужные нам люди могут до сих пор иметь связи в этом Институте.

– «Если»…

– Подумайте сами, Женя, мы столкнулись с людьми, которые знают, что делают. У них твердая рука, есть специфические знания и, судя по всему, ресурсы. Проверить версию с Институтом крови стоит хотя бы поэтому.

– Да я не спорю… но какой-то «ритуал», какие-то безумные теории о переливании крови – это как-то крутовато.

– Но ведь мы и увидели нечто весьма «крутоватое». Ну шестнадцать трупов, да еще два шофера, да еще молодая женщина, да еще человек со шрамом, да еще тот самый покойник, с которого для нас все началось, – это же не шутки, не обычный бандитизм.

Видя, что Таратина его доводы не убеждают, Белкин добавил:

– Я не говорю, что Виктор Павлович во всем прав, но без этой линии у нас нет вообще ничего. У нас нет даже имен погибших.

Евгений заглянул в кружку, затем медленно кивнул и проговорил:

– С чего вы предлагаете начать?

* * *

В целом у Белкина было не очень хорошо с чувством юмора, но тут даже он сумел оценить иронию. Ряды уставленных папками стеллажей выплюнули из себя лысого, невысокого человека с острым носом и не менее острым взглядом.

– Чем могу быть полезен?

Голос человека был тихим и шелестящим, похожим на перелистываемые книжные страницы. Он пробирался в ушные раковины и начинал скрести мозг. Белкин не удержался и передернул плечами, однако, как бы ни был мрачен облик хранителя архива МУРа, Дмитрию была нужна его помощь.

– Я – младший лейтенант Белкин…

– Я помню вас, товарищ Белкин. Вам что-то нужно?

– В общем, да, товарищ Андреев. Мне нужно одно старое дело.

– Номер?

– В том-то и дело, что я не знаю.

– Понятно…

Мрачная и даже пугающая значительность вдруг покинула Андреева, сделав его просто маленьким, очень уставшим человеком, хранившим кошмары, занесенные в служебные папки, вполне тщательно – с отражением сути…

– Я понимаю, что это сложная задача, – заговорил Белкин. – Это было до тысяча девятьсот двадцать восьмого года, но не более пары лет. Нападения на женщин с выкачиванием крови, семеро погибших.

– Крови?..

– Да. Вообще, кровь, Институт переливания крови – это то, что меня интересует.

– А кто вел дело?

– Точно не скажу. Но в расследовании участвовал Виктор Павлович Стрельников – может быть, там будут какие-то документы за его подписью.

Неожиданно Андреев усмехнулся:

– Ну это не уточнение. Проще найти дела, в которых Палыч не участвовал. Ладно, товарищ Белкин, поищу, но сами понимаете – может потребоваться время.

– Понимаю.

– Заходите вечером, постараюсь порадовать.

– Благодарю.

Белкин развернулся, чтобы уйти, но тут же вспомнил о вопросе, который стоило для порядка задать. Однако Андреев опередил его и произнес:

– Кстати, передавайте Палычу привет при случае. Спросите, чего не заходит – раньше частенько чаи с ним гоняли.

– Конечно, спрошу… Товарищ Андреев, а вы в последнее время из Москвы никуда не выезжали?

Смотритель архива вдруг снова надел на себя маску – ту самую непроницаемую личину, в которой встретил Белкина, и ответил:

– Никак нет. А что?

Дмитрий попытался сгладить напряжение обезоруживающей улыбкой.

– Да тут, понимаете, какая штука – на прошлой неделе ездил в командировку в Ярославль, а там вроде как одновременно со мной какой-то Андреев из МУРа оказался. Я удивился – во-первых, меня не предупредили, а во-вторых, я других Андреевых, кроме вас, по нашему ведомству не знаю. А пересечься с ним не получилось. Вот и решил спросить.

Смотритель расслабился, но лишь на самую малость.

– Нет, я уже несколько лет не покидал город. Жена болеет – не имеем возможности выехать.

– Сочувствую. В таком случае простите за любопытство.

Белкин закрыл за собой дверь архива и взглянул на часы – Таратин уже должен был быть в Институте с рядом безобидных вопросов. В конце концов, к кому еще следствие могло идти за консультацией, раз в преступлениях была замешана кровь? Бумажную работу Евгений не очень любил, поэтому вызвался сам, а Белкин не возражал. К вечеру Таратин должен был уже принести какие-никакие ответы, а если еще и дело удастся найти, день можно будет считать удачным. Но это вечером, а до того у Белкина были еще планы…

* * *

Дмитрий направился в Ленинскую библиотеку. Нужно было пополнить знания о предмете. Еще после визита к Таратину он связался с Филиппом Галимовым, служившим в библиотеке одним из руководителей фонда зарубежной литературы. Это было знакомство Зины, оставшееся от Георгия, хотя сама она этого человека не любила и избегала. Года два назад они случайно пересеклись на улице, Галимов узнал Зину и завязал разговор. Белкину показалось, что он навязывается, но Дмитрий списал это на свои недостатки восприятия. В итоге они с Зиной уклонились от приглашения на ужин, оправдавшись несуществующими делами, но телефонный номер у Белкина остался. Однажды он прибегал к услугам этого человека в деле, в котором фигурировал один из работников библиотеки. Судя по всему, это дало Галимову основания считать Дмитрия своим приятелем. Он не стал спорить, так как успел понять, что знакомства, как бы ни было тяжело их заводить, могли быть очень полезны.

Назвавшись и показав удостоверение, Белкин без проблем попал в рабочий кабинет Галимова. Тот встретил его широкой, но отчего-то немного неприятной улыбкой и энергичным рукопожатием. Когда с приветствием и вежливостями было покончено, Дмитрий перешел к делу:

– Вы исполнили мою просьбу?

– Конечно, Дмитрий Петрович – «несуны» как раз заканчивают.

– «Несуны»?

– А, простите, это наш юмор – младшие сотрудники, занимающиеся поиском материалов по запросам.

– «Несуны» – очень остроумно…

Галимов тут же вновь улыбнулся и даже хохотнул.

– Я тоже так считаю! Но позвольте узнать, чем вызван ваш интерес?

Белкин знал, что Галимов задаст этот вопрос. Не мог не задать. После первой их встречи Зина заметила, что с теми, кто оказывается рядом с этим человеком, слишком часто происходит что-то нехорошее. Дмитрий примерно понимал, что это означает, поэтому постарался заранее найти удовлетворительные ответы на все возможные вопросы.

– На самом деле ничего серьезного, Филипп Мануэльевич, – ответил он. – В деле, которое я расследую, задержанный практически каждую фразу начинает со слов: «Товарищ Богданов считал…» или «У товарища Богданова говорится…» – ну сумасшедший. Но, прежде чем отправить его в Кащенко, мне нужно, чтобы он ответил на мои вопросы. А я, к стыду своему, ни одного труда товарища Богданова не читал. Не могу найти контакт, понимаете?

Улыбка на губах Галимова застыла лживой маской, из-за которой нельзя было понять, поверил он Белкину или нет. Так или иначе, насколько было известно Дмитрию, товарищ Богданов не считался уклонистом, шпионом или врагом народа – он успел умереть раньше. Поэтому сам по себе интерес Белкина был вполне безобидным.

Через несколько минут, наполненных пустыми и ненужными разговорами, Дмитрий проследовал за Галимовым в один из читальных залов, где на массивном столе его дожидались сразу три заметных стопки книг. Уже мысленно готовясь к тяжелой работе, Белкин потянулся к своей планшетке – записей должно было выйти прилично.

– Конечно, если пожелаете взять что-то на дом, нужно будет обратиться ко мне. Ну и здесь есть книги, которые не выдаются. – В голосе Галимова явно слышалось неискреннее сочувствие.

– Да, я понимаю – благодарю.

Белкин уже устроился под ровным светом лампы и погрузился в работу. Когда он отвлекся, Галимова рядом не было – возможно, прошло некоторое время.

Товарищ Богданов родился в 70-х годах прошлого века в одной из западных губерний. С ранних лет включился в революционную борьбу, врач-психиатр, соратник Ленина, близкий друг товарищей Луначарского, Горького и Красина. Один из создателей новой пролетарской культуры, выдающийся деятель народного образования, писатель, философ и талантливый организатор. Скоропостижно скончался в 1928 году, прах упокоен в Кремлевской стене.

Часть этой информации Дмитрий знал. Имя Богданова мелькало время от времени во второй половине 20-х, но глубоко на вторых ролях. У Белкина в голове сразу возникло слово «пролеткульт» и самодеятельные театры, которые в свое время развелись в великом множестве усилиями Наркомпроса. Какая связь у этого всего была с Богдановым, он не сразу вспомнил, но стоило пробежаться по верхам, как все стало понятно – товарищ Богданов был одним из организаторов того самого «пролеткульта».

«Первая задача нашей критики по отношению к пролетарскому искусству – это установить его границы, ясно определить его рамки, чтобы оно не расплывалось в окружающей культурной среде, не смешивалось с культурой старого мира. Задача не такая простая, как может показаться с первого взгляда: тут до сих пор наблюдаются ошибки и смешения…» Это 1918 год.

Белкин, конечно, участвовал в театральной самодеятельности – все участвовали, и он участвовал. Впрочем, большую часть времени он проводил за кулисами.

«Трудовая интеллигенция вышла из буржуазной культуры, над ней и для нее работала, на ней воспиталась. Ее принцип – индивидуализм. И самый характер интеллигентского труда поддерживает эту тенденцию: в работе ученого, артиста, писателя сотрудничество не ощущается непосредственно, роль коллектива остается вне поля зрения, преобладает внешний вид обособленности, иллюзия вполне самостоятельной личной деятельности. Когда же налицо очевидное сотрудничество, тогда интеллигент обыкновенно занимает авторитарное положение руководителя, организатора работы. Благодаря всему этому большей частью даже тогда, когда трудовой интеллигент возвышается до искреннего и глубокого сочувствия рабочему классу, до веры в социалистический идеал, прошлое сохраняет свою силу в его способе мыслить, в его восприятии жизни, в понимании сил и путей ее развития…» Это тоже 1918 год.

Белкин долистал брошюру, останавливаясь время от времени – кажется, товарищ Богданов был «трудовым интеллигентом».

«Трудовой акт, подобно рефлексу, из которого он произошел, сопровождается, благодаря той же иррадиации, соответственным звуком, трудовым междометием. Таков, например, звук «ухх», вырывающийся при поднятии тяжести, «га» – при ударе топора для раскалывания полена, «го-пля» – у матросов при натягивании каната, «го-гой» – у них же при вращении спиц кабестана, «ффы» – у человека, раздувающего огонь для костра, и пр. Трудовые междометия – это первичные корни человеческой речи. Каждое из них представляет естественное, для всех членов коллектива понятное обозначение того трудового акта, к которому относится. Здесь – разгадка происхождения языка, данная гениальным Нуаре, марксистом сравнительной филологии, не имевшим понятия о марксизме…» И это был 1918 год.

Что-то такое Зина как-то читала Белкину – кажется, сейчас в филологии это было модно.

«Что же оказалось? У человечества нет иной деятельности, кроме организационной, нет иных задач, кроме организационных. Итак, все интересы человечества – организационные. А отсюда следует: не может и не должно быть иной точки зрения на жизнь и мир, кроме организационной. И если это еще не сознается, то только потому, что мышление людей до сих пор не выбилось вполне из оболочек фетишизма, окутавших его на пути развития». А это был 1922 год.

Издание было странным – вроде бы берлинским. А еще это был только том первый. Белкин окинул свой «Монблан по Богданову» внимательным взглядом и увидел еще два тома, имевших такое же оформление. После извлечения на свет они действительно оказались частями целого. Целого сложного и превосходящего сложностью совокупность своих составляющих. Возможно, это было интересно, но на такое чтиво у Белкина не было времени.

«Их черные стены были покрыты рядами блестящих белых знаков – это были просто таблицы статистики труда. Я уже владел языком марсиан настолько, что мог разбирать их. На одной, отмеченной номером первым, значилось: «Машинное производство имеет излишек в 968.757 рабочих часов ежедневно, из них 11.525 часов труда опытных специалистов». «На этом заводе излишек 753 часа, из них 29 часов труда опытных специалистов». «Нет недостатка работников в производствах: земледельческом, горном, земляных работ, химическом…» и т. д. (было перечислено в алфавитном порядке множество различных отраслей труда). На таблице номер второй было написано: «Производство одежды имеет недостаток в 592.685 рабочих часов ежедневно, из них 21.380 часов труда опытных механиков для специальных машин и 7.852 часа труда специалистов-организаторов». «Производство обуви нуждается в 79.360 часах; из них…» и т. д. «Институт подсчетов – в 3.078 часах»… и т. д…» Это 1908 год.

Это был роман. Белкин припомнил, что Богданов был еще и писателем. Речь шла о полете на Марс. В мозгу Дмитрия забилось воспоминание – было же еще что-то про Марс. Вроде бы и фильм даже сняли. Дмитрий пролистал до самого конца:

«Канонада уже давно замолкла, а раненых все везли и везли. Громадное большинство их были не милиционеры и не солдаты, а мирные обыватели; было много женщин, даже детей: все граждане равны перед шрапнелью. В мой госпиталь, ближайший к театру битвы, везли главным образом милиционеров и солдат. Многие раны от шрапнели и гранатных осколков производили потрясающее впечатление даже на меня, старого врача, когда-то несколько лет работавшего по хирургии. Но над всем этим ужасом носилось и господствовало одно светлое чувство, одно радостное слово – “победа!”».

Это были первые строчки «письма доктора Вернера». Этим письмом роман и завершался. Белкин пробежал письмо глазами – революция победила – а как же иначе?

«Тысяча лет прошла с того дня, как гениальный химик Фриде изобрел физиологический иммунитет, впрыскивание которого обновляло ткани организма и поддерживало в людях вечную цветущую молодость. Мечты средневековых алхимиков, философов, поэтов и королей осуществились… Городов – как в прежнее время – уже не существовало. Благодаря легкости и общедоступности воздушного сообщения люди не стеснялись расстоянием и расселились по Земле в роскошных виллах, утопающих в зелени и цветах. Спектротелефон каждой виллы соединял квартиры с театрами, газетными бюро и общественными учреждениями. Каждый у себя дома мог свободно наслаждаться пением артистов, видеть на зеркальном экране сцену, выслушивать речи орато…»

Белкин оборвал чтение на полуслове – это как будто было что-то важное. Некая процедура, призванная сохранить молодость. Дмитрий стал читать дальше:

«Гениальность Фриде была разносторонняя и напоминала гениальность одного из его предков по матери – Бэкона, оказавшегося не только великим ученым, но и драматургом, произведения которого долгое время приписывались Шекспиру. В течение тысячелетия Фриде показал успехи почти во всех отраслях науки и искусства. От химии, где, как ему показалось, он исчерпал все силы и возможности своего ума, Фриде перешел к занятиям скульптурой. В течение восьмидесяти лет он был не менее великим скульптором, давшим миру много прекрасных вещей. От скульптуры он обратился к литературе: за сто лет написал двести драм и до пятнадцати тысяч поэм и сонетов. Потом почувствовал влечение к живописи. Художником он оказался заурядным…»

Это была небольшая повесть, и Белкин прочитал всю ее. Ему отчего-то казалось, что здесь он видел Богданова лучше, чем в его философских измышлениях. Пожалуй, товарищ Богданов был писателем. В конце повести гениальный химик Фриде, подаривший людям бессмертие, совершал самосожжение, сравнивая себя с Прометеем, несущим людям пламя блаженного умирания. Наступало второе тысячелетие бессмертного человечества…

Белкин долго вглядывался в желтые листки, разглядывал редкие брошюры со старой орфографией – благодаря усилиям Наркомпроса они казались чем-то древним, как иероглифы на египетских камнях. Разум забивался чужими мечтами. Да, пожалуй, товарищ Богданов был мечтателем.

И вот, когда глаза подернулись усталыми слезами, а спина стала отзываться острой болью, взгляд Дмитрия споткнулся о строчки:

«Что может дать такая операция? Разумеется, было бы наивно предполагать – как думали в старые времена некоторые алхимики, – что молодая кровь просто, так сказать, механически способна омолодить старый организм заключающимся в ней избытком «жизненной силы», а старая столь же простым путем состарить молодой. Но не менее ошибочно было бы видеть в ней просто питательную жидкость. Она – живая ткань, очень сложная и имеющая огромное организационное значение. В ней живут лейкоциты, ведущие свою борьбу против внутренних врагов – микробов; в ее сыворотке вырабатываются антитоксины – «противоядия» – к микробным и иным ядам; в ней циркулируют «гормоны», внутренние выделения целого ряда специальных желез, регулирующие во многих отношениях жизнь организма. Являясь внутренней средою организма, средою для всех его органов и тканей, кровь «соотносительна» с ними, как всякая среда, носит на себе их структурный отпечаток, как их жизненное дополнение. Поэтому она, как показывают точные исследования, по своему составу индивидуальна, т. е. не одинакова в разных организмах. Она не может не влиять на все органы и ткани, как все они на нее влияют. При ее передаче от организма к организму с ней неизбежно передаются, в той или иной мере, напр., «иммунитеты» – способность противостоять разным заражениям; передаются лейкоциты, с той или иной степенью боеспособности; передаются гормоны, с их регулирующими тенденциями, и т. д.» Это был 1922 год.

Белкин вцепился в книгу, даже не заметив этого, и стал пристально вглядываться в черные буквы, все время возвращаясь и перечитывая.

«Но нет ли оснований предполагать, что старая кровь должна «старить» молодой организм? Это весьма маловероятно. Сила молодости заключается, ведь в ее огромной способности ассимиляции, переработки всякого материала. Она, как известно, легко справляется даже с прямой потерей довольно большого количества крови, быстро ее восстановляя. Следует ожидать, что она будет справляться и с материалом ослабленной, ухудшенной крови, кроме разве случаев заражения; притом и в более старой или вообще худшей крови должны находиться все же и такие элементы для развития, которых в этой лучшей не было. Впрочем, нет никакого основания ограничивать подобную конъюгацию именно сочетанием старого и молодого или сильного и слабого: расширение жизни здесь зависит вообще от выхода за пределы индивидуальности, от прибавления индивидуального к индивидуальному для жизненного согласования».

Дмитрий не до конца понял, а зачем вообще было переливать «старую кровь» молодому организму, но, возможно, это было частью ускользнувших от него рассуждений.

«Но быть может, главным приобретением окажется положительное увеличение суммы элементов развития. Мы, правда, еще точно не знаем, в какой именно мере кровь и лимфа служат носительницами органических свойств, воплощенных в остальных органах и тканях. Но с организационной точки зрения, немыслимо, чтобы при непрерывном и тесном общении с ними эти жидкие ткани не отражали на себе их строения и состава. Есть и прямое указание на это: если существует наследственность приобретенных свойств, – а ее признавать в известной мере, по-видимому, приходится современной науке, – то через какую же иную среду, если не через кровь и лимфу, могли бы передаваться зародышевым клеткам из других частей тела необходимые, так сказать, «отпечатки» происшедших там изменений?»

Когда Белкин покинул библиотеку, был уже вечер. Галимова не было на месте, поэтому он стал несколько растерянно тыкаться по коридорам, пока на помощь ему не пришел один из служащих, сказавший, что все будет возвращено на место и Белкину можно уходить.

Он вышел на улицу и вдохнул влажный после дождя и довольно прохладный воздух. Были глубокие сумерки. В голове его всплыла фраза, отпечатавшаяся в памяти почти точно:

«Главная причина, по которой исследование до сих пор не вступило на путь, раскрывающий перед ним огромное поле работы и перспективы невиданных побед, – это индивидуализм современного научного мышления, для которого идея глубокого физиологического обмена жизни личностей должна представляться не только чуждой, но прямо отталкивающей. Конечно, развитие преодолеет это препятствие».

Пожалуй, товарищ Богданов был фанатиком.

* * *

Несмотря на наступивший вечер, Белкин все же решил вернуться на Петровку – благо идти было сравнительно недалеко. Он подергал ручку двери архива, но она, конечно, оказалась заперта. Дмитрию лишь оставалось надеяться, что Андрееву удалось найти нужное дело.

А вот в кабинете его ждал Таратин. Евгений сидел на диване, приставленном к стене, и воодушевленно храпел, откинув голову назад. Белкин растолкал его.

– А… чего? Дмитрий Петрович, вы?

– Простите, что бужу, Женя.

– Да ничего… А я как раз решил вас дождаться и немного прикорнул… Который час?

Дмитрий бросил взгляд на часы.

– Половина девятого почти.

– Ого… «прикорнул», называется…

Глядя на сонного коллегу, Белкин вдруг понял, что и сам валится с ног и мечтает о нескольких часах сна. Он прошел за свой стол и налил себе воды из графина.

– Как вам Институт переливания крови?

– Очень интересно! Мне целый экскурс устроили. Показали, как у них там все устроено.

Таратин сел напротив Белкина и тоже налил себе воды. На его лице играли яркие впечатления, полученные прошедшим днем, но, увидев воспаленные глаза Дмитрия, он продолжил уже без восторженности.

– Не буду врать, что я все понял, что мне показали и рассказали, но это ученые, а не мясники. Они действительно занимаются вопросами крови, но с целями прикладными – восполнение кровопотери переливанием, изучение состава крови. Говорят, что скоро смогут даже искусственную кровь делать прямо в лаборатории.

– Вы спрашивали их о нашем деле?

– Конечно. Ну я не думаю, что это связано с Институтом.

– Что они могли сказать по делу?

– Ну, признаться, ничего особенно ценного я не узнал. Показал фотокарточки, описал следы от инъекций. Человек, который со мной общался – профессор Пулавский – слышали о таком?

Белкин помотал головой.

– Профессор Пулавский сказал, что все это действительно похоже на переливание крови и что процедура это несложная. Да, вот еще – он заметил, что взять у человека больше двух литров очень нелегко. При такой кровопотере человек умирает, а значит, у него перестает биться сердце, соответственно, останавливается насос. Но если поставить насос снаружи, чтобы он взял на себя роль сердца, можно взять и больше крови. Однако профессор указал, что такой насос – это не так просто, это спецтехника, которой нужно уметь пользоваться.

– Он не знает, кто мог бы использовать такую технику?

Таратин развел руками:

– Он сказал, что в самом насосе нет ничего очень уж сложного, но вот в целом такая процедура говорит о том, что тот, кого мы ищем, – это человек с медицинским образованием. Таких людей в Москве много.

– Но вас ведь такой ответ не удовлетворил?

Белкин позволил себе улыбку, на которую Таратин ответил своей.

– Я спросил у него о том старом деле… Вам, кстати, удалось найти его в архиве?

– Я сделал запрос, надеюсь, завтра получу его на руки.

– Хорошо – мне бы хотелось тоже глянуть.

– Разумеется.

– Так вот, наш профессор засуетился. Но не сильно. Как мне показалось, его волнение было не от того, что он что-то знает, а от того, что человек из органов стал задавать ему неприятные вопросы. Он вспомнил те события, но, конечно, ничего не знает, не имел отношения, и вообще Институт с тех пор сильно изменился и даже переехал. Профессор ввернул последнее обстоятельство, словно оно действительно является доводом и доказательством чего-то.

– То есть ничего стоящего он нам дать не может?

– Ну это как посмотреть. Он припомнил общую последовательность событий, вспомнил, как шло следствие, о чем его спрашивали. Спрашивали его, конечно, о том, мог ли кто-то из Института быть сообщником Андреева…

– Что?!

– Да, представьте себе, совпадение – у человека, который вытягивал кровь из девушек, тоже была фамилия Андреев. Спиридон Андреев был аспирантом, проработал в Институте недолго, хотя считался многообещающим – товарищ Богданов оказывал ему покровительство и даже два раза обменивался с ним кровью…

Евгений вдруг умолк, а затем продолжил, понизив голос едва ли не до полушепота:

– Я не ученый – многого не знаю. Но то, что профессор Пулавский мне рассказал… Представьте себе – у Богданова была теория, что можно переливанием крови молодого человека омолодить стареющий организм.

– Я знаю. Я сегодня бо`льшую часть дня потратил на то, чтобы понять, что товарищ Богданов собой представлял.

– Получилось?

– Едва ли. Но за день большее было бы вряд ли возможно. Кстати, вы не спрашивали профессора, как он сам относится к этой теории?

– Спросил. Конечно, он ответил обтекаемо. Мол, товарищ Богданов, конечно, был великим человеком, пламенным большевиком и соратником великого Ленина… но некоторые его научные представления были несколько наивны.

– Раз он так честно об этом сказал, значит, это сейчас официальное мнение.

– Я тоже так подумал.

– Ладно, это нас напрямую не касается. Что же он смог рассказать об этом Андрееве?

– По большому счету это все. Он не стал отрицать, что они были лично знакомы, но не более. Андреев работал в Институте, общался с Богдановым. Его арестовали по обвинению в жутких убийствах, а затем он умер до суда.

– А друзья, знакомые Андреева? Он ни на кого не указал?

– Указал. Причем с неохотой, едва ли не выдавливать из него пришлось. Профессор сказал, что у Андреева была подруга, вроде бы даже невеста – некая Мария Станиславовна Анчевская.

– Интересно… Кто она, и где сейчас?

– Тогда была аспиранткой, как и Андреев, а потом перешла работать в Институт мозга. По словам Пулавского, она и сейчас там. Но он просил ее не беспокоить – мол, она все равно ничего не знает.

– Вы пообещали?

– Конечно, нет. А что, надо было?

Белкин помотал головой, не заметив иронии в вопросе коллеги.

– Так, а еще знакомые, друзья?

– Профессор ничего конкретного не сказал. Да, какие-то друзья были, но «иных уж нет, а те далече».

– И конечно, никто тоже ничего не знает… А кто был у него научным руководителем?

Таратин вдруг резко покраснел, а затем мальчишеским жестом потер нос, однако сразу признавать свой просчет не стал.

– Может быть, Богданов, раз он оказывал ему такое покровительство?

– Маловероятно – Богданов, насколько я успел понять, профессионалом в науке о крови не был. Это был начальник-фантазер, а люди в Институте, судя по вашим словам, занимаются наукой. Во всяком случае, это надо проверить.

– Я сделаю. Завтра съезжу к ним еще раз.

– Может быть, ехать не обязательно – достаточно позвонить?

На молодого следователя было жалко смотреть – лишившись уверенности, он начал «собирать» все кочки и ямы на пути. Белкин заметил это и решил протянуть коллеге руку помощи:

– Вот что, мы оба сегодня устали. Предлагаю действовать так: вы завтра свяжетесь с Институтом и попытаетесь узнать, кто был научным руководителем… Андреева… Неужели просто совпадение?! – Дмитрий сам удивился той горячности, с которой был брошен этот вопрос.

– Может, и совпадение. Это все еще очень распространенная фамилия.

Белкин тряхнул головой и продолжил:

– Кроме того, если хватит времени, поезжайте в Институт мозга – нужно пообщаться с этой Анчевской.

– А вы?

– Надеюсь, что уже с утра у меня на руках будет дело, и я смогу как следует его изучить. Если нет – наведаюсь к Стрельникову и попытаюсь узнать у него все, что он помнит. Кроме того, Хворостин просил помочь ему с отчетом по убийству Суховея и его жены, но там вроде бы ничего серьезного – просто несколько подписей поставить.

– Дмитрий Петрович, мы так вцепились в этот Институт – вам не кажется, что мы можем идти по ложному следу?

Белкин не задавал себе этот вопрос в течение дня – был занят. Но задать его следовало. Он вспомнил самосожжение химика Фриде. Может быть, это был ложный след, но у Дмитрия было стойкое ощущение, что он ведет в нужную сторону.

– Вы не спросили у профессора, зачем, по его мнению, кому-то могло понадобиться делать что-то подобное?

– Конечно, спросил. Только ничего толкового он не ответил. Предположил, что мы имеем дело с сумасшедшим, который помешался на крови.

– Это и без него понятно…

– Я же говорю – ничего толкового. Кстати, вы ведь знаете, что Богданов умер после одного из переливаний?

– Нет, я этого не знал.

Среди книг, которые сегодня просмотрел Белкин, говорилось лишь о факте смерти, но по общему тону можно было понять, что эта смерть не была, к примеру, самоубийством. А оказывается, Богданов умер от собственного лекарства.

– И это еще не все. Его мозг исследовался в Институте мозга, может быть, и сейчас исследуется. Вот человечище – всего себя отдал людям!

– Да, ни одно доброе дело не остается безнаказанным.

* * *

Белкину снилась кровь.

Следующим утром, не выспавшийся, с больными глазами, он сидел перед старой папкой с делом. У дела был номер, и Дмитрий знал, что этот номер он запомнит. Не потому, что ему этого хотелось, а потому что числа, раз попав в его голову, оставались в ней навсегда или, по крайней мере, очень надолго.

Андреев не подвел, но Белкин отчего-то в этом и не сомневался. Он бросил затравленный взгляд на безразличный картон, а затем решительно подвинул папку к себе, развязал аккуратный узелок и открыл старое дело.

В сентябре 1927 года (Белкин, конечно, отметил, что прошло ровно десять лет) в одном из заброшенных зданий было обнаружено обнаженное тело девушки. По предварительным оценкам, возраст погибшей составлял восемнадцать-девятнадцать лет. Причина смерти – потеря крови. Была обнаружена крупная рана на сгибе локтя правой руки, оставленная, предположительно, опасной бритвой. Изначально именно эту рану сочли непосредственной причиной гибели жертвы.

Сравнение фотокарточки жертвы с описаниями и фотокарточками людей, об исчезновении которых в последнее время подавались заявления в милицию, позволило предположительно установить личность погибшей. Мать пропавшей была приглашена на опознание и смогла узнать в ней свою дочь.

Жертвой оказалась Лукьянова Татьяна Ивановна, 1909 года рождения, студентка техникума, комсомолка. Родилась в Николаеве, русская, отец был совслужащим, умер от туберкулеза в 1923 году, воспитывалась матерью. Училась средне, но проявляла рвение в работе комсомольской организации, пламенная ленинка, активно участвовала в работе театрального кружка, мечтала стать актрисой (хотя училась на акушерку), несколько раз выезжала с представлениями в составе третьей группы Первого пролетарского театра сокольнической молодежи в города Московской губернии, также участвовала в выступлениях любительского театра на нескольких предприятиях Москвы.

Характеризовалась как веселая девушка твердых принципов, приводов в милицию, конечно, не имела. Все, что удалось на нее найти, – это драка с одноклассницей в прошлом году, вроде бы дело касалось молодого человека. Имя молодого человека указано не было – судя по всему, решили, что это мелочь.

Татьяна пропала без вести девятого сентября, а ее тело было обнаружено двадцать третьего числа. Девушка не была девственницей, однако следов изнасилования обнаружено не было, равно как и следов какого-то физического насилия, кроме глубокого пореза на правой руке и характерного синяка от наручников на левом запястье. Также подтвердилось, что на момент смерти в крови Татьяны не было алкоголя или каких-либо наркотических средств.

С этого момента Дмитрий стал вчитываться особенно внимательно: конечно, и у нынешних покойников некоторая часть крови была – как объяснил Пиотровский, выкачать все подчистую было практически невозможно, особенно без надрезов, но у Татьяны крови осталось довольно много. Строго говоря, еще чуть-чуть, и она имела бы шансы выжить.

Дальше было грустно. Никто ничего не видел, никто ничего не слышал. Опросы всех и всяческих свидетелей ничего не дали. Попытка найти подозреваемого среди окружения также ни к чему не привела. Таня Лукьянова вышла из техникума девятого сентября, сказала подругам, что ей нужно зайти в магазин, и больше ее живой никто не видел.

В самый разгар изысканий по делу Татьяны Лукьяновой – спустя десять дней – было обнаружено еще одно тело. Все то же самое, только на этот раз пореза на руке не было, а потому сразу стало понятно, что кровь выкачивали, а не сливали. Вновь помог поиск по пропавшим без вести – погибшей оказалась Отраднова Анастасия Валерьевна, девятнадцать лет, студентка пединститута. Был задержан ее жених, Загарных Петр, но отпущен, так как навещал мать в Клину в момент предполагаемого похищения невесты. Вернувшись в город, Загарных не смог найти свою невесту ни по ее официальному месту жительства, ни по фактическому (жила с ним в его комнате в коммунальной квартире). В институте ему сказали, что она уже три дня не появлялась на занятиях.

По Отрадновой удалось найти еще меньше, чем по Лукьяновой. Училась хорошо, участвовала в институтской самодеятельности, конечно, комсомолка, но без особенного рвения. Отраднова пропала между тринадцатым и шестнадцатым сентября – судя по всему, тринадцатого или в ночь на четырнадцатое, так как четырнадцатого она впервые не явилась на занятия.

Разумеется, уже на этом этапе дела Лукьяновой и Отрадновой были объединены, следователем по ним был назначен некий М. Сибирский – этого человека Белкин не знал.

Затем последовала пауза до ноября. Дело топталось на месте. Все время что-то проверяли, перепроверяли, допрашивали одних и тех же людей по три-четыре раза, но по всему выходило, что жертв не объединяло ничего, а тот, кому понадобилась их кровь, выбрал их случайно или руководствуясь принципом, который для следствия оставался загадкой.

В середине ноября был новый труп. На этот раз опознать жертву не удалось. Предположительный возраст – двадцать три – двадцать пять лет, предположительно маргинальный или, как минимум, распущенный образ жизни, активная половая жизнь и венерические болезни. Было очень похоже на проститутку, однако опросы контингента результата не дали – труп остался неопознанным. В остальном все то же самое – смертельная кровопотеря.

Только после обнаружения этого трупа было решено обратиться в Институт переливания крови. Для этого разрешение брали аж у тогдашнего начальника МУРа Емельянова. Товарищи из Института подтвердили, что кровь извлекалась способом, схожим с лабораторным, но, конечно, в совершенно иных масштабах.

Взгляд Белкина упал на официальную записку, написанную самим Богдановым. Он внимательно перечитал ее несколько раз от начала и до конца. В этой записке Богданов, ссылаясь на свой психиатрический опыт, описывал убийцу психопатологическим типом с «идеей фикс» на крови, а также обещал всемерную поддержку следствию.

Дмитрий отложил записку. А почему речь с самого начала шла об убийце, а не об убийцах? Все было очень похоже на то, с чем Белкин с Таратиным столкнулись сейчас, но сейчас у Дмитрия не было сомнений в том, что они имели дело с бандой. По-другому просто не могло быть.

Двадцатого ноября в МУР поступило сообщение из Психиатрической клинической больницы № 1. Товарищи из Кащенко сообщали, что к ним поступила женщина с глубокой психоэмоциональной травмой и бредом, связанным с переливанием крови.

Стрельников был направлен в больницу для допроса этой женщины.

Белкин взял в руки листки, исписанные знакомым почерком. Стрельников выяснил, что женщину доставил в больницу шофер, который увидел, как она в сумерках бредет по обочине дороги полностью обнаженная. Свое имя женщина не назвала ни ему, ни врачам в больнице, ни Стрельникову. По предположению профессора Павленко, дело было не в потере памяти, а в сильном страхе до степени помешательства.

Однако кое-что у неизвестной гражданки выудить получилось. Стрельников приводил ее показания о том, что ее похитили, когда она шла домой с одного из «особых» вечеров (кавычки стояли в записке Стрельникова), это было за полночь. Она не помнила, что именно произошло, но пришла в себя в каком-то складском помещении, полностью обнаженная и обездвиженная при помощи веревок. Она вспомнила человека, который с ней говорил. Он сказал, что у нее дурная кровь, которая ему не годится, потом что-то ей ввел. Следующее, что она помнит, – это сигнал клаксона, которым шофер привлекал ее внимание. Она не смогла ответить, как оказалась в ближнем пригороде и сколько прошла, прежде чем ее заметили. Также она не смогла толком описать лицо похитителя и пообещать, что опознает его.

На этом записка Стрельникова заканчивалась. Зато Белкину попалась справка о медицинском освидетельствовании неизвестной, из которой следовало, что у нее диагностирована анемия, то есть малокровие.

Десятое декабря – еще один труп. Ольга Васильева, восемнадцать лет. На этот раз вроде бы кто-то видел, как девушка помогала человеку с загипсованной рукой переносить какие-то ящики. Но больше не видели ничего. Ольга пропала ровно за месяц до того, как был обнаружен ее труп, а погибла за сутки до обнаружения. Ее, как и прочих жертв, где-то долго держали.

К этому моменту милицейское начальство было доведено до белого каления, а после четвертого убийства начали лететь головы. В частности, Сибирского сменил Зильбер. Но только дело от этого быстрее двигаться не стало. Пригласили художников – те, насколько это было возможно, нарисовали того, кому помогала Ольга перед исчезновением. По ходу дела всплыли некие кровавые пятна на ткани, в которую было завернуто тело. Откуда-то следовал вывод, что кровь могла принадлежать преступнику. Дело было взято на контроль, и Белкин понял, что дальше он будет работать лишь с частью имеющихся сведений, потому что примерно с этого момента было второе дело, в которое попадало все и даже больше, но к которому его никогда не допустят.

Двадцать седьмое декабря – сразу два трупа. Неопознанный – женщины примерно двадцати лет – и Юлии Федорцевой, артистки Цирка мюзик-холла двадцати семи лет от роду. Федорцеву не искали – все были уверены, что она уехала в Ленинград, но ее узнал один из следователей.

Федорцева выделялась, выбивалась из списка. А еще у нее было перерезано горло, хотя крови на месте обнаружения тела почти не было. Изначально возникло предположение, что рана могла быть попыткой запутать следствие, но следов от игл на теле Федорцевой обнаружено не было – ей просто перерезали горло и слили кровь.

Стало понятно, что это тот шанс, за который нужно цепляться, потому что больше следствию цепляться было не за что.

И за эту ниточку потянули. Выяснилось, что у Юлии недавно появился поклонник. Она не называла его имени, но говорила, что это ученый. Точнее, она называла его «научным светилом». Среди вещей Федорцевой нашли несколько любовных записок, суетливых и восторженных, подписанных «А.В.». Конечно, сразу же проверили всех ее знакомых – нашли двух «А.В.»: Авраама Величко и Виктора Аспера, но у обоих было алиби на предполагаемый период похищения Федорцевой, а в случае Аспера описание было характерно куцым – кажется, человечек был не из простых…

В деле была и записка Стрельникова с просьбой получить весь список работников Института переливания крови, подписанная Зильбером. Было непонятно, как он пришел к этой идее, поэтому Белкину все же следовало еще раз с ним пообщаться.

Февраль. Пропасть в материалах в полтора месяца размером. Это не просто плохо – это означает, что свет никогда не выхватит часть этой комнаты, а черная кошка могла скрываться именно в этой части. А еще в материалах – печатный документ, заверенный подписью Богданова, в котором говорилось, что он возмущен непрестанным необоснованным интересом Московского уголовного розыска к его учреждению.

Сразу за этим шли показания некоего Стеклова, аспиранта при Институте переливания крови. Стеклов показал, что седьмого февраля аспирант Андреев пригласил его к себе выпить. Они со Стекловым не были друзьями, но Стеклов решил не отказываться, так как Андреев пообещал, что «будут девчонки».

Стеклов удивился приглашению не только из-за того, что мало общался с Андреевым – ему было известно, что тот долгое время сожительствовал с Марией Анчевской. Однако за пару дней до приглашения Андреева Стеклов слышал, что между ними произошел разлад, и Анчевская, взяв отпуск, уехала к родителям в Ленинград. Анчевской действительно не было в Институте в последние дни, поэтому Стеклов поверил.

Никаких девушек в квартире Андреева не было. Сам Андреев принялся быстро напиваться, после чего стал говорить Стеклову о том, что все это не его вина, но он должен «нести огонь до самого конца». В ответ на уточняющий вопрос Стеклова Андреев попросил подождать, а потом стал доставать из шкафа женские вещи. Стеклов предположил, что это вещи Анчевской, но у них был разный размер, и Стеклов понял, что они принадлежали разным женщинам. Затем, по словам Стеклова, Андреев попытался его поцеловать. Завязалась драка, в результате которой Стеклов выбежал из квартиры…

Андреев не оказывал сопротивления при задержании. Судя по описанию, он пробыл все время между визитом Стеклова и приходом милиции в беспробудном запое. При задержании была обнаружена женская одежда (опись прилагалась), некоторые предметы которой позже были опознаны матерью Татьяны Лукьяновой, женихом Анастасии Отрадновой и родителями Ольги Васильевой.

После задержания Андреев не отпирался и сразу признал свою вину в убийстве Федорцевой и Васильевой. Далее он признался и в остальных убийствах, кроме того, потребовал – Белкин хмыкнул – чтобы ему предоставили возможность показать место, где он держал своих жертв. Это было старое складское помещение в Сокольниках, находившееся всего в получасе ходьбы от техникума, в котором училась Лукьянова. На складе была обнаружена гражданка Рысина двадцати лет, пропавшая за неделю до этого. Работала в Первом государственном автомобильном заводе (бывш. АМО), комсомолка. Гражданка Рысина находилась в смертельно опасном состоянии от кровопотери и была срочно госпитализирована. Позже она опознала своего похитителя по фотокарточке Андреева.

Кроме того, было обнаружено тело гражданки Крыловой двадцати четырех лет, домохозяйки, матери двоих детей, пропавшей без вести за одиннадцать дней до обнаружения тела.

Также были найдены эластичные трубки и самодельный насос, использовавшиеся Андреевым для извлечения крови, и еще большое количество женских вещей. На вопрос о побудительных причинах Андреев ответил, что «кровь является святой водой солнца новой эпохи». На вопрос о том, зачем он сохранял вещи жертв, Андреев сказал, что часть из них хотел продать, а часть – подарить Анчевской и Федорцевой.

Далее следовал протокол полного допроса Андреева. Допрос вел или, по крайней мере, участвовал в нем Стрельников – это Белкин сразу понял.

Андреев показал, что решил похитить Татьяну Лукьянову спонтанно, когда увидел, как она порезала большой палец правой руки и начала посасывать его, чтобы остановить кровь. Он подумал, что эта кровь превосходна, что нет ничего лучше ее.

Остальных жертв Андреев описывал схожим образом, запнувшись только два раза – на убийстве Федорцевой и на убийстве Васильевой – то есть именно на тех убийствах, в которых он признался в первую очередь. В случае с Васильевой проблема была в том, что в день ее похищения Андреев был в составе группы от Института переливания крови в Киевском медицинском институте. А в случае с Федорцевой все было еще хуже – Андреев почему-то несколько раз назвал ее Светланой, хотя она была Юлией.

Следующим документом шла копия свидетельства о смерти Андреева, датированная следующим днем после допроса. Согласно свидетельству, Андреев скончался от острой сердечной недостаточности, развившейся на фоне переживаний.

После этого шли протоколы допросов некоторых знакомых Андреева. Белкин обратил особое внимание на показания Анчевской. Об убийствах она ничего не знала, самого Андреева характеризовала как человека мягкого и доброго, но увлекающегося. Также Анчевская подтвердила, что в последнее время они с Андреевым часто ссорились, и, по ее мнению, все шло к расставанию. Об аресте Андреева она узнала по возвращении из Ленинграда, куда ездила на несколько дней к родителям.

Все. Больше в деле ничего не было. Убийства не возобновлялись, и на Андрееве все, так или иначе, оборвалось. То обстоятельство, что после его смерти новых жертв не было, свидетельствовало о поимке убийцы красноречивее несоответствий в его показаниях. Но конечно, Белкина это не убеждало, как не могло убедить и Стрельникова. Дмитрий приставил число к числу – Богданов скончался вскоре после всех этих событий. Интересно, приходило ли кому-то в голову связать эти обстоятельства? Потом бросил опасливый взгляд на лежавшие перед ним бумаги – в прошлый раз хотя бы было известно, что кровь берут у студенток, домохозяек и, судя по всему, у проституток. Сейчас же Белкин не мог сказать даже этого.

* * *

На ЗИСе была в разгаре рабочая смена, но это и хорошо – гражданка Рысина должна быть на месте. Изыскания последних дней были, в общем, не очень успешны, но у Белкина хотя бы не было чувства, что они стоят на месте.

Мария Анчевская вспомнила Андреева, заметив, впрочем, что никакой невестой для него не была и вообще относилась к их роману достаточно легко. Конечно, ничего о его преступлениях она не знала, чужой одежды не видела, причиной регулярных отлучек считала их участившиеся ссоры. Вообще, конечно, все это нужно было проверять, и стоило, возможно, даже надавить на нее, но давить было нечем, да и Белкин доверился чутью Таратина, который считал, что Анчевская ничего не знала.

А вот имя научного руководителя Андреева заинтересовало – им был некий профессор Вернер. Так звали персонажа романа Богданова, но, конечно, это простое совпадение. Профессор Вернер уже несколько лет был на пенсии. В деле он не фигурировал, даже показаний не давал – что, кстати, было странно.

Таратин взял в Институте адрес и номер телефона Вернера, однако сразу встретиться с профессором у него не вышло. Несмотря на пенсию, Вернер, судя по всему, был человеком занятым, а также имел знакомства с очень непростыми людьми. В итоге встреча откладывалась уже дважды, но, кажется, дело было не в сути предстоящей беседы, а в том, что Вернер действительно не мог отвлечься – по крайней мере, так это описал Белкину Таратин. Завтра Евгений намеревался все-таки добиться встречи с профессором – вплоть до вызова повесткой, но сегодня он остался на Петровке изучать старое дело.

Дмитрий же решил заняться поиском двух выживших жертв Андреева. В случае с безымянной пациенткой психиатрической больницы, скорее всего, все было глухо, а вот рабочую Рысину с ЗИСа удалось найти за пару телефонных звонков. Только рабочей она уже не была – служила в бухгалтерии.

О визите Белкина знали, поэтому ему предоставили чей-то небольшой кабинет, изрядно напоминавший допросную комнату. Дмитрий остался в одиночестве ожидать Рысину и принялся осматриваться. Ничего особенно интересного в кабинете не было. Вернее, может быть, и было, но не про его честь – на дверцах всех шкафов были замки, и Белкин не сомневался, что они заперты.

В дверь постучали.

– Войдите!

В кабинет широким и угловатым шагом вошла невысокая, крепкая женщина с аккуратной шапкой коротких рыжих волос и веснушчатым лицом, которое, пожалуй, было излишне волевым. Облачена она была в легкий пиджак поверх рубашки и в юбку.

– Добрый день, гражданка Рысина, я – младший лейтенант Белкин из Московского уголовного розыска, – поднявшись, сказал Дмитрий.

– Рысина Александра, младший бухгалтер, – представилась женщина и протянула Дмитрию руку для рукопожатия. Он ответил. Ее рукопожатие было крепким и твердым – настоящим. Белкину это отчего-то понравилось.

– Можно увидеть ваши документы, товарищ младший лейтенант?

– О, разумеется…

Дмитрий извлек удостоверение и передал его Рысиной, которая принялась внимательно рассматривать «корочку». Минуту спустя Рысина положила удостоверение на столешницу, подвинула ее к Белкину и спросила:

– Можно курить?

– Как пожелаете.

Белкин забегал глазами и завертел головой в поисках пепельницы, но ее нигде не было. Затруднение разрешила сама Рысина, достав из кармана пиджака крошечную пепельницу с крышкой на пружинке. После этого привычным движением достала из того же кармана папиросу, размяла ее и закурила.

– А вы?

– Не курю.

Белкин отчего-то смутился и поспешил уронить взгляд на планшетку, лежавшую перед ним.

– Итак, вы Александра Рысина, тысяча девятьсот седьмого года рождения, уроженка Костромы, работаете на Первом государственном автомобильном заводе с тысяча девятьсот двадцать седьмого года.

– Все так. Помощник токаря, токарь, помощник звеньевого, затем курсы переподготовки – с тысяча девятьсот тридцать четвертого года младший бухгалтер. – Рысина говорила размеренно, но четко, без тени жеманства.

– В тысяча девятьсот двадцать восьмом году вы были похищены аспирантом Института переливания крови Спиридоном Андреевым, который собирался обескровить вас до смерти.

Взгляд Рысиной остановился, а сама ее фигура будто окаменела, но не более чем на несколько мгновений. Затем она поднесла папиросу к губам, затянулась и произнесла:

– Дела старые. Насколько я знаю, Андреев умер тогда же.

– Андреева кто-то убил тогда же.

– Вот как? Я этого не знала. – Выражение лица Рысиной оставалось равнодушным.

– Испытываете что-то по этому поводу?

– Нет, а должна?

– Возможно. Удовлетворение, например, что вы были отомщены.

– Может быть, если бы мне сказали об этом тогда, когда я лечилась, когда пыталась встать на ноги, когда просыпалась с криками посреди ночи, мне стало было от этого легче. А сейчас… это уже старые дела.

Дмитрий вдруг обнаружил, что неотрывно следит за ее рукой с зажатой между пальцами папиросой. Он силой заставил себя посмотреть ей в глаза.

– Заранее прошу простить меня за те вопросы, которые мне придется задать.

– Не извиняйтесь – это ваша работа.

– Так, хорошо. Расскажите о вашем похищении.

Рысина затушила окурок, прижала крышечку своей пепельницы, потом прикрыла глаза и заговорила:

– Я тогда проработала где-то полгода, только привыкла. Стала ходить в театральный кружок. Мне это нравилось, кроме того, можно было познакомиться с интересными парнями, если вы понимаете, о чем я.

– Пожалуй.

– Собрания и репетиции проходили по вечерам, после смены. Народ был уставший, некоторые уже успевали «принять на грудь», но товарищ Лин умел всех растормошить.

– Он вел кружок?

– Да. Настоящий китаец, представляете? Он служил в отделе кадров. Но его уже давно нет.

– Что вы ставили?

– В основном авангард. Ну и Горького. Я чаще всего была молодой рабочей – четвертой слева в третьем ряду…

Рысина улыбнулась. Не грустно – скорее мечтательно. И Белкин понял, что тоже улыбается.

– Однажды вечером, когда занятия закончились, ко мне подошел молодой человек. Я не знала его, но решила, что завод большой – мало ли кого я не знаю. По нему сразу было видно, что из образованных. Нервный немного, но вежливый. И, как мне показалось, «многообещающий».

– Он пригласил вас поужинать?

– Да. Было в нем что-то… неприятное, но он старался, да и я тогда меньше боялась незнакомых мужчин. В общем, следующее, что я помню, – это холод. О, этот холод я буду помнить всегда. Он раздел меня, и я так и была обнаженной до самого конца. Бо`льшую часть времени я спала, а когда не спала, была настолько слабой, что не могла ни звать на помощь, ни пытаться вырваться, ни даже плакать.

– Вы знаете, что он делал?

– Да, знаю. Кровь.

– Он не говорил, зачем он это делает?

– Он вообще со мной не говорил. Может, говорил, только я все равно этого не помню.

– Вы знаете, что там с вами была еще одна женщина?

– Мне потом сказали. Мне помнится чей-то шепот, но ни слов, ни звука голоса. Я знаю, что у нее остались дети.

– А у вас?

– Что?

– У вас есть дети?

Рысина тряхнула головой, резко открыла глаза и свирепо посмотрела на Белкина:

– Нету.

– Простите, я не должен был…

– Почему вы снова просите прощения? Это не вы сделали это со мной.

– Но из-за меня вы вынуждены об этом вспоминать.

Рысина наклонилась вперед и произнесла тихим голосом:

– А я и без вас об этом помню. Но не понимаю, почему вы пришли ко мне сейчас?

– Дело в том, что кто-то снова выкачивает кровь из людей.

– Вот как…

Рысина снова закурила. Белкину показалось, что на ее лице промелькнула тень интереса и даже азарта.

– Значит, десять лет назад вы взяли не того, кого было нужно.

– Вы ведь опознали Андреева по фотокарточке – мы взяли нужного человека.

– Понимаю – вы взяли не всех нужных людей.

– Да, скорее всего.

– Мне очень жаль, но я видела только Андреева. Я даже то место, где меня держали, не смогу описать.

– Его описание есть в деле.

– Получается, вы зря потратили время.

– Не согласен.

– Вот как… вы знали, что я ничего не видела, просто вы хотели посмотреть на меня, попытаться понять, почему я.

– Да, наверное. Вы очень проницательны…

– Для рабочей костромской девчушки?

– Для невинной жертвы чудовищного преступления…

Белкин вдруг понял, что не видит ничего, кроме ее лица, и сам этот разговор давно перестал быть для него очередным допросом. Ему действительно было интересно, причем не только по причинам, упомянутым этой женщиной.

– И что вы видите, следователь Белкин? Почему я?

– Я вижу жизнь. И силу. Он думал, что они были в вашей крови, и хотел взять их себе.

– Может быть, у него это получилось.

– Я так не думаю.

– Вы ведь не знаете, что со мной было дальше.

– Пожалуй, кое-что могу предположить.

– Ну, попробуйте.

– Вы сами говорили, что долго лечились, а потом страдали душой…

– Души нет, товарищ Белкин.

По ее лицу Дмитрий не смог определить, шутит она или говорит серьезно, но решил поправить себя:

– Хорошо – тогда страдал ваш разум. Тесная комнатушка, служившая вам пристанищем, прежде, может быть, и достаточная для вас, теперь стала для вас клеткой, населенной кошмарами. Вы могли бы вовсе пропасть, но в вашей жизни случилось что-то или, может быть, кто-то. Забывшись в этом, вы стали понемногу – шаг за шагом – возвращать себя. Конечно, вы больше не были похожи на себя – вашу… сущность покрывали шрамы, но вы больше не были жертвой. И поклялись больше никогда ею не быть.

Рысина долго молчала, глядя в пустоту. А потом неожиданно спросила:

– С вами тоже случилось что-то страшное?

– Намного меньшее, чем с вами.

– Хотите знать, что мне помогло?

– Да, пожалуй.

Рысина забралась во внутренний карман своего пиджака, достала небольшой листок бумаги и протянула его Дмитрию. Он прочитал: «Первый кружок пролетарского театра Первого государственного автомобильного завода имени И.В. Сталина. Новая постановка для новой классики: «Красная планета и далекие гости». Пост. Зитц-Пролетова, в главных ролях: А. Кнудлый и В. Острая». Ниже была дата и время – послезавтра вечером.

– Я хочу, чтобы вы пришли.

– Если получится.

– Приходите.

– Хорошо. А где можно купить билеты?

– Нигде. Это только для рабочих и служащих завода. Ну и для особых гостей.

– Но как тогда…

– Я предупрежу, и вас пропустят по этому листку.

Дмитрий неуверенно посмотрел на черно-белую бумагу. Ему не хотелось идти в театр, тем более в театр, куда он при нормальных обстоятельствах не смог бы попасть. Однако он вспомнил о той, кому это могло быть интересно.

– А можно я с… женой приду?

Вопреки его смутноватым опасениям Рысина лишь улыбнулась и кивнула.

* * *

На следующий день Дмитрий отправился в психиатрическую больницу. Это место вызывало у него волнение, выходившее за пределы простого смущения перед помраченным разумом, однако ему было немного совестно перед Таратиным за то, что на долю Евгения выпадало намного больше разъездной работы. Кроме того, на сегодня у Таратина уже был запланирован разговор с профессором Вернером, так что в Кащенко, так или иначе, предстояло ехать Белкину.

Трясясь на ухабах не самой лучшей дороги в служебном автобусе, Дмитрий вдруг задумался о молодом коллеге. С момента обнаружения трупов на колбасной фабрике Евгений постепенно становился все более молчаливым и задумчивым, особенно в сравнении со своим обычным деятельным и общительным характером. В последние дни Белкину даже стало казаться, что Таратин не до конца с ним искренен, но он одергивал себя – в действительности здесь не было ничего подозрительного или даже просто странного. Понятно, что это дело задевало Евгения, находило отклик в его душе, которая была достаточно чувствительным органом, но это не значило, что Таратин был обязан делиться своими переживаниями с кем-то другим, особенно с Белкиным. Он не был для Таратина тем, кем для него самого некогда был Стрельников, они вообще не очень хорошо друг друга знали, и рассчитывать на полную искренность было бы странно. Дмитрию оставалось лишь надеяться, что чувства Таратина не мешали ему работать и что он был способен справиться с ними. Потому что у каждого хоть сколько-то опытного следователя, которых знал Белкин, было такое дело. Было и у него самого. Оно не всегда было каким-то особенно громким или страшным, но доставало человека в самое слабое его место, проверяло на устойчивость не только его разум или тело, но и сам его дух. Это была самая важная проверка, и ее нужно было пройти, причем чем раньше, тем лучше.

В больницу в итоге Белкин съездил впустую. Карточку неизвестной найти удалось, но в ней значилось, что женщина умерла в 1931 году от пневмонии. Тело оказалось невостребованным, поэтому было передано на казенное захоронение. Имени своего женщина так и не назвала, могила ее, соответственно, также осталась безымянной. Дмитрий захотел найти тех, кто с ней работал, но оказалось, что в больнице нет больше никого – ни ее лечащего врача, ни его студентов, ни даже медсестер с медбратьями, которые смогли бы ее вспомнить.

Вечером удрученный Белкин сидел за своим рабочим столом и в очередной раз копался в материалах старого и текущего дел, пытаясь найти хвосты, найти что-то, что было упущено. Конечно, упущено было многое, но в деле десятилетней давности возможные следы уже давно остыли, а в нынешнем деле проблема и заключалась в том, что он не знал, что именно упускает.

– Митя, можно? – раздалось вдруг с порога.

В дверях кабинета стоял Пиотровский. Непривычно зажатый, даже пришибленный, ссутуленный и вдруг ставший очень старым, криминалист смотрел на Белкина с неким удивлением и с затаенным страхом.

– Да, конечно, присаживайтесь, Нестор Адрианович.

Пиотровский внимательно оглядел кабинет, рассматривая каждое рабочее место, но Белкин был здесь один. Видимо, убедившись в этом окончательно, криминалист опасливо умостился на край стула напротив Дмитрия.

– Что-то случилось, Нестор Адрианович?

– Вам удалось найти что-то по жертвам этих упырей?

Белкин поджал губы и помотал головой. Среди пропавших без вести этих людей не было, по крайней мере, никого опознать не удалось. Ориентировки, отправленные в районные отделения, тоже ничего не дали. Их разослали, конечно, и в ближайшие областные города, а также в Ленинград, в Казань и даже в Киев – без результата. Делу не помогало то, что люди в последнее время не спешили искать пропавших знакомых, если те не были их родственниками, особенно когда речь шла о военных или служащих. В Москве из ниоткуда возникло семнадцать трупов, и эта проблема, забравшись Дмитрию в черепную коробку, непрестанно выгрызала в его мозгу ходы, как черви-древоточцы, проедавшие доски деревянных судов в северных морях – Белкин как-то читал о них в журнале.

– У меня есть одна мысль… но только, Митя, если что, я этого не говорил, а вы этого не слышали.

– О чем вы, Нестор Адрианович?

– Пообещайте.

У Белкина внутри стал зарождаться гнев. От усталости, разочарования, от бесплодно проведенного дня, от неожиданной нерешительности вечного ворчуна Пиотровского, от его обрюзгшей фигуры и мерзкого голоса. Дмитрий ничем не показал своего гнева, а себе приказал его не испытывать. Это словно было не его, он не хотел и не собирался его выпускать.

– Я обещаю.

– Хорошо, спасибо. Вам можно верить, я знаю. Так вот… я все последние дни думаю об этих неопознанных телах. Ну конечно, я думаю не только о них, но они подспудно всегда сидят вот здесь. – Пиотровский указал пальцем на свой висок. – И я думаю, что так не бывает. Того, что вы нашли, не может быть. Но оно есть.

– Нестор Адрианович, я все это знаю. Что именно вы хотите сказать?

– Я хочу сказать, что когда заканчиваются все нормальные версии, волей-неволей начинаешь обдумывать… ненормальные.

– Допустим.

– Вы делали так?

– Нет, Нестор Адрианович. Проблема «ненормальных» версий в том, что они «ненормальные» – их не зря отбрасывают.

– Иногда их отбрасывают не потому, что они невозможны, а потому, что нужно быть полным идиотом, чтобы в них поверить.

– И что именно пришло вам в голову?

– Почему, когда мы находим мертвеца, личность которого не можем сразу установить, мы начинаем искать среди пропавших без вести?

– Ну это логичный шаг. Люди, по крайней мере, подавляющее большинство из них, имеют друзей, знакомых, родственников. Если мы находим труп человека, значит, этого человека больше нет в кругу его общения, и круг, заметив это, мог начать его искать.

Пиотровский вдруг вскочил и стал ходить по кабинету, заложив руки за спину.

– Да, это понятно. Особенно учитывая, что все тела принадлежат молодым и даже юным людям – они должны были ходить в школу, техникум или университет, да даже при работе на заводе должны были там числиться. В наше время любой человек где-то числится. Пропажу одного человека легко не заметить, но здесь-то пропал не один.

– Те, кого мы ищем, очень хитры и осторожны. Они могут похищать людей в разных, не связанных друг с другом местах.

– Да никакая конспирация такого не выдержит! – всплеснул руками Пиотровский. – Ну пять раз у них все пройдет гладко, ну десять. Но хоть на одном из семнадцати эпизодов они должны были ошибиться.

– Они и ошиблись…

– Но не на этом. Это, кстати, большой вопрос – а чем была вызвана та ошибка, из-за которой началось ваше расследование?

Белкин облокотился на стол. Пиотровский был прав – увлеченный беготней за Князевым, чудовищной находкой на колбасном заводе и старым делом, Дмитрий как-то совсем позабыл, что самый первый труп им подкинул «авторитетный» дворник Прохоров. А как он вообще узнал о мрачном грузе?

– Предлагаете вновь поговорить с Прохоровым?

– Что? Ну возможно… но я не к этому. Где бы и как бы ни были похищены эти несчастные, это в итоге обратило бы на себя внимание. Нельзя бесконечно изымать из общества людей так, чтобы этого никто не заметил, если только…

– Если только?

Пиотровский остановился, упер руки в широкие бока, наклонил голову набок и протянул, становясь больше похожим на самого себя:

– Митя, вам бы выспаться – думаете медленно.

Белкин не ответил. Сумбурные слова Пиотровского едва пробивались через его переутомленный разум, но тут он заставил себя обдумать их. Через полминуты Дмитрий посмотрел на Пиотровского так, что тот испытал два противоречивых чувства одновременно: улыбнулся оттого, что Белкин его понял, и сделал два шага назад, увидев, как изменилось лицо Дмитрия от этого понимания.

А Белкин медленно и тихо выплюнул из себя ядовитые слова:

– Если только изъятие не является легальным.

На этот раз тишина держалась добрых минуты две. Оба понимали: если это предположение верно, тогда дело, которое ведет Белкин, становится не просто сложным – оно становится нераскрываемым. Дмитрий еще думал о том, что его кто-то подставлял – кто-то буквально втянул его в это дело, а потом оставил висеть на его шее, отказавшись привлекать чекистов. Он тряхнул головой, пытаясь выкинуть из головы эти мысли, но бесполезно. И все же он попытался:

– Но забирают ведь обычно партработников, служащих, военных, а наши жертвы – это юноши и молодые люди.

– Да, но у тех, кого забирают, есть семьи. И дети. Вы ведь знаете, что с ними происходит?

– Насколько я знаю, бывает по-разному.

– Но жизнь их, так или иначе, резко меняется. И появляется окно, в которое их можно «изъять» так, как будто их и не было.

– Поясните.

Пиотровский, наконец, перестал метаться и вернулся к столу.

– Я старался на пушечный выстрел туда не приближаться, но, думаю, у чекистов все в порядке с отчетностью по их «клиентам». А вот родственники осужденных по политическим статьям могут проходить через менее жесткую регистрацию. Например, людям запрещено жить в столицах, они выезжают с прежнего места жительства – это записывается, а на новое место не приезжают – теряются по пути.

– Это очень специфическая ситуация.

– Я не уверен, что она такая уж специфическая, но даже если так – это лишь один возможный путь. Суть в том, что после ареста отца – а вы сами знаете, что часто забирают обоих родителей – сына или дочь предателя Родины исключают из школы или университета, увольняют с работы и высылают за сто первый километр. А он до нового места еще не добрался и там числиться не начал. Да они даже из документов комсомола в этот момент выпадают. Все, что у них есть, – это паспорт, – я говорю о той возрастной группе, к которой относятся погибшие по нашему делу. Но паспорт уничтожается в момент похищения. Ну или не уничтожается…

– Или не уничтожается… – задумчиво повторил Дмитрий. – «Мертвые души» какие-то.

– Только там люди уже были мертвы… – покачал головой Пиатровский.

– Нестор Адрианович, вы понимаете масштаб того, о чем говорите?

– О, Митя, я понимаю. Но на самом деле масштаб меньше, чем может показаться. Нужен человек, который знает об арестах, хотя, если бы эту схему делал я, я бы опирался на данные по приговорам – для надежности. Кроме того, должен быть доступ к материалам о семейном положении осужденных, чтобы можно было выбирать. Ну и, наконец, нужен тот, кто сможет перехватывать жертв в нужный момент. Помните татуировку на руке того мордоворота с отстреленным лицом? Татуировка характерная. Можно уложиться в три – пять человек на стороне наших коллег-чекистов и в одного-двух на стороне упырей. Причем вы сами понимаете, что это могут быть одни и те же люди.

– Боже!.. – не удержавшись, воскликнул Дмитрий.

Пиотровский грустно хмыкнул. Белкин все еще осмысливал тот лабиринт, который перед ним открылся и продолжал открываться, подхватываясь огнями факелов на поворотах, но эти факелы не показывали правильный путь, а лишь запутывали. Схема Пиотровского объясняла все – она объясняла большое количество безымянных трупов, она объясняла татуировку на руке человека со шрамом, объясняла «лейтенанта Андреева», убившего Князева. Единственное, чего она не могла объяснить, так это того, зачем в это дело втянули Белкина и почему ему еще не обрубили пальцы по самую шею.

Дмитрий посмотрел на Пиотровского, который явно был рад поделиться своей догадкой хоть с кем-то. Вернее, не рад – он испытывал облегчение.

– Нестор Адрианович, вы говорили об этом кому-нибудь, кроме меня?

– Митя, я что, похож на идиота?

Белкин издал смешок – кажется, ему начинали изменять нервы.

– Да нет, вы совсем не идиот. Это я идиот. Вот что, Нестор Адрианович, если вас будут спрашивать, вы ничего этого здесь не говорили, и вообще, ваше участие в деле свелось к вашим профессиональным обязанностям.

– Боитесь, что могут прийти?

– Я знаю, что придут. Рано или поздно. Не хочу, чтобы вас задело.

Пиотровский прикрыл глаза.

– А я, знаете, наверное, был бы не против, чтобы задело. Лучше меня, чем вас. Вы моложе, у вас еще все впереди.

– Выкиньте это из головы, Нестор Адрианович! Я продолжу делать то, что должен, и буду надеяться, что вы все же ошибаетесь. И вам стоит поступить так же.

– Конечно, Митя, конечно. Но прежде я, пожалуй, напьюсь…

* * *

Следующее утро оказалось дождливым и холодным. Осень продолжала наступление, постепенно выдавливая воспоминания о лете. Белкин пришел сюда будто бы по частным делам, что, конечно, было не совсем правдой. Тем не менее он не стал беспокоить Степана Савельича.

С того дня, когда здесь обнаружили обескровленный труп молодого человека, в этом дворе ничего не изменилось – только палые листья еще не были сметены в кучки. Кажется, Прохоров пока не вышел на смену, что выглядело странно – утро было уже не очень раннее. Дмитрий посмотрел на хмурое, беспросветное небо безо всякого выражения и встал рядом с лавочкой, на которой общался с Прохоровым в первый раз.

Мысли Белкина были тихи и размеренны, будто безумная теория Пиотровского наконец уняла зуд в его разуме. Это объяснение, каким бы чудовищным оно ни выглядело, было все же объяснением, чем-то большим, чем ничто.

Разговор Таратина с Вернером оказался не то чтобы совсем бесполезным, но не двигал дело вперед. Профессор считал, что помешательство Андреева было на почве науки из-за некоего тупика, в котором тогда пребывали исследования Института. Кроме того, выяснилось, что самого Вернера от расспросов следователей тогда защитил лично Богданов, якобы из-за проблем со здоровьем, которые навалились на профессора на фоне всех этих событий. Это было подозрительно, но Таратин не считал, что Вернер имел к тем убийствам какое-то отношение, и Белкин принял его доводы.

Вертелась в голове Дмитрия и еще одна мысль – посторонняя, но очень навязчивая. Он думал о том, правильно ли поступил, когда прошлым вечером пригласил Зину в театр. «Идти на завод, чтобы попасть в театр – такого со мной еще не случалось. Но звучит интересно», – улыбнувшись, сказала она. Для Белкина тоже звучало интересно, но немного по другим причинам, и это его изрядно пугало – дело в том, что в те редкие минуты, когда он не думал о безымянных трупах, крови, Богданове и смерти, он думал об Александре Рысиной. Пожалуй, теперь, спустя пару дней, можно было признаться хотя бы самому себе, что она ему очень понравилась. Мысли не пугались ничего – ни совестливых уколов, ни обстоятельств их знакомства, ни даже мрачных воспоминаний о другой Александре, которая некогда оставила в его жизни глубокий след…

– По мою душу, начальник?

Прохоров подкрался к Белкину незаметно, и Дмитрий обругал себя за рассеянность. Он резко повернулся к дворнику, но у того в руках была лишь метла, и он явно не имел в виду ничего дурного. По крайней мере, пока.

– По вашу, Прохоров.

– Это подождет? Мне нужно работать.

Белкин бросил взгляд на двор, по которому сновали торопливые тени последних граждан, выходивших на службу, и спросил, не поворачиваясь к дворнику:

– Откуда ты узнал об этом трупе?

– Работа такая – все знать, начальник.

– А если подумать?

Прохоров тяжело вздохнул и крепче вцепился в метлу.

– Можно и подумать.

Дмитрий сделал шаг назад и потянулся к нагану. Ему не показалось, что Прохоров собирался напасть. На него. Однако в следующее мгновение дворник расслабился и обессиленно опустил руки.

– С волками жить… Ладно, не здесь. Иди за мной.

Белкин последовал за дворником, но, конечно, не спешил расслабляться. Пройдя через двор, Прохоров нырнул в малоприметный подвальчик.

Стоило Белкину пройти за ним в обшарпанную дверь, как в лицо ему ударило сухое тепло жилого помещения. Внутри подвальчик оказался вполне уютным и даже по-своему симпатичным. На стене висели старые фотографии и несколько угольных рисунков, на крепком столе, устланном чистой и отглаженной скатертью, горделиво стоял начищенный самовар, перед которым гонял чаи один из тех ребяток, которые помогали Прохорову с трупом.

– Подмени, – попросил его дворник.

Просьба была отдана спокойным, даже тихим голосом, но здоровяк тут же подскочил и принял из рук «авторитета» фартук и метлу. Когда за ним закрылась дверь, Прохоров убрал чашку с недопитым чаем, выставил вместо нее две новых – с ложечками и блюдцами, и сказал:

– Садись, начальник, в ногах правды нет. Извиняй, конфет да печений не предлагаю – кончились. Как раз сегодня хотел купить.

– Обойдусь.

Прохоров аккуратно открыл краник самовара и налил чай, после чего поставил чашку перед Белкиным.

– Благодарю. – Дмитрий даже попытался добавить «стрельниковскую» улыбку, но ему едва ли это удалось.

Зато неожиданно грустно усмехнулся Прохоров, наливая чай себе. Однако когда он сел на добротный стул с мягким сиденьем, лицо его стало серьезным.

– Давай так, начальник, я отвечу на твои вопросы, которые ты мне задашь. Отвечу честно, насколько смогу. Но только на них, – уточнил он. – Сам понимаешь – у меня есть обязательства. Так что хорошо подумай, о чем хочешь спросить, а также о чем стоит спрашивать.

Дмитрий сделал глоток крепкого и уже не очень горячего чая, решая, как лучше действовать, и сказал:

– Ты знаешь, что мы нашли еще тела, похожие на то тело, которое ты нам показал?

– Знаю, что нашли много «жмуров», причем свежих.

– А знаешь что-нибудь об исчезновениях молодых людей?

– Так все время люди исчезают, начальник, – хмыкнул Прохоров. – Сквозь землю проваливаются.

– В том-то и дело, что те проваливаются сквозь землю, а эти нет. Повторяю еще раз: слышал что-нибудь об исчезновении молодых людей? Массовом – счет идет на десятки.

– Нет, о таком не слышал.

Белкин улыбнулся – на этот раз не «стрельниковской», а своей улыбкой:

– А тогда откуда ты узнал о телах в мусоровозе?

– У меня есть братишки в мусорном тресте.

– В этом я не сомневаюсь, только там ничего не знали – мы вверх дном все перевернули и ничего не нашли. Тела подхватывались не там.

Дворник промолчал, а Белкин откинувшись чуть назад, продолжил:

– Я думал, что ты будешь честен со мной, Прохор. Ты ведь понимаешь, что я могу и по-другому спросить.

– Не пугай зря…

– Зря? Зря не буду. Ты говоришь, что ты чист – может быть, и правда. Но только это сейчас никого ни от чего не гарантирует. И если мне будет нужно, проблемы я тебе создам.

Прохоров продолжал пить чай и не спешил отвечать, а Белкин напряженно следил за каждым его движением, понимая, что все может покатиться к чертям в любую секунду. Наконец дворник решительным жестом отставил пустую чашку и спросил:

– Сколько трупов?

– Семнадцать.

– Ого…

– Это не все. Семнадцать обескровленных. И это только те, чьи тела мы обнаружили – всего жертв должно быть больше. А кроме них, еще четыре трупа, в том числе молодая мать, чей ребенок остался без обоих родителей.

– Мы ничего такого не знали, – покачал головой дворник. – Было тихо. Вернее, не тихо, конечно, – все время люди исчезали, но было понятно куда. Мы туда не лезли – себе дороже. Кроме того, где-то год назад нас попросили не отсвечивать.

– Кто попросил?

– Не могу сказать. Люди. Не моего и не твоего ума дело.

– Допустим. Как узнал о грузе?

– В начале августа ко мне наведался… Гусев.

– Так. Кто такой?

– Мой братишка еще из старых времен. Он раньше ножичком орудовал на Хитровке, ну и так – промышлял. Не особенно умный, но жесткий. Когда потеха пошла, он поднялся. Я тогда отваливал из Москвы – от греха подальше, а когда вернулся, Гусев большой шишкой в ЧК был.

– Насколько большой?

– Ну представление мог организовать.

– Представление?

Было видно, что Прохоров не хотел углубляться в подробности и будто рассчитывал, что до Дмитрия до самого должен дойти ответ на этот вопрос. Вот только Белкин ответа не знал. Наконец, лицо дворника исказила гримаса, в которой, кажется, были почти все отрицательные чувства, какие только существовали, и он заговорил:

– После революции в Москве вся жизнь была вокруг «малин». Морячки с Балтфлота, анархисты, чекисты, ну и братва. А при всем при этом, конечно, шлюхи, торгаши да всякие поэтики. Знакомство с ребятками из ЧК было отдельным понтом для фраеров – мол, ты уже и не фраер, а товарищ. Бабы к таким сами липли, да и другие знакомства подтягивались – жрать-то всем хотелось, да и водки с горькой солью тоже. А ребятки из ЧК сами были не прочь покозырять. Ну чем? Зубами золотыми, да брегетами? Ну уже в восемнадцатом году этим было никого не удивить. А вот сводить своих братков и краль на расстрел контры или на допросы в ЧК – это был показатель… Сам я, конечно, никогда в таком не участвовал. За мной много грехов, и с меня за них спросится, но то, что происходило тогда… Из людей бесы полезли.

– Ладно, так или иначе, со своей совестью ты сам будешь разбираться. Значит, этот Гусев действительно был из ЧК?

– Ну да. Потом, когда угар стал сходить, Гусев продолжал среди братвы тереться, деньгами помогал, иногда даже дело какое подкидывал.

– Зачем?

– Не знаю. Я тогда с ним мало общался – он из органов-то вроде не ушел, значит, мент, значит, нельзя общаться. Другие-то, кто поглупее, всерьез думали, что не будет больше ментов. Ну конечно, и за кражи с грабежами будут давать талоны в столовую, а не коридоры и стенки.

– Со мной-то ты говоришь, – заметил Белкин.

– А я не у дел больше – пенсионер. Да и ты честный мент, раз за тебя Палыч поручился. Ты людей почем зря кошмарить не будешь.

– Сколько ты не общался с Гусевым?

– Ну лет, наверное, семь-восемь. Я в двадцать третьем году загремел, но не сильно – вышел в двадцать девятом. Посмотрел вокруг и решил, что буду-ка я лучше, дворником. Авторитет у меня был – таких, как я, кто еще старую Москву помнил, мало осталось, стали за советом ходить… В общем, Гусев тогда мелькнул, спрашивал, какие планы, но я ему от ворот поворот дал. Вежливо. Он понял. Кажется, он в то время уже не был в органах.

– А где был?

– Не знаю.

Дмитрий бросил на Прохорова выразительный взгляд, но тот повторил с нажимом:

– Не знаю. Не знаю и того, кто он сейчас. Но говорил он так, что я решил послушать.

– Угрожал?

– Скажем так, есть определенный договор между братвой и чекистами. Я же тебе говорил, что нас попросили не отсвечивать. Мы тогда поняли – что-то большое идет, и надо прислушаться. Оказались правы.

– Он сказал, что натравит на тебя органы?

– На нас. Сказал, что за всеми серьезными авторитетами всегда присматривают и если надо, то всех за сутки приберут, да еще и не за уголовку, а по политической статье. Может, и понты, но только проверять, знаешь ли, не хотелось.

Белкин спрятался за чашкой с остывшим чаем. Из сказанного только что он выловил самое главное для себя – то, о чем раньше не думал, по крайней мере, не думал, что все может быть столь буквально.

– Если присматривают за всеми, значит, и за тобой тоже?

– Значит.

– Знаешь, кто?

Прохоров неожиданно рассмеялся:

– Да кто угодно! Может, вон Петюня, которого я отправил метлой махать. А может быть, ты.

– Или ты.

– Намекаешь, что тебя и самого «пасут»?

– Это возможно.

– Ну добро пожаловать.

Белкин состроил подобие улыбки и продолжил:

– Ладно. Так чего хотел от тебя Гусев?

– Он рассказал мне то, что в прошлый раз рассказал тебе я – про мусоровоз, который перевозит трупы. Сказал, что я должен буду один такой труп «поднять» и вызвать милицию, да еще постараться найти следователя помозговитее да поупорнее.

– Тогда ты решил пойти к Стрельникову.

– Да. Я ответил Гусеву, что не мне решать, к кому попадет дело, но он сказал, что хороший следователь к моим же интересам. Никого лучше Стрельникова я не знал, а он указал на тебя. Дальше мне должно было повезти, и повезло.

– После этого Гусева не видел? Не общался с ним?

– Нет. Он сказал выждать с месяц, убедиться во всем, потом действовать. Больше не появлялся.

– Так. А как его имя, отчество? Звание?

– Я же сказал, что не знаю, служит ли он еще в органах. Зовут его Ян Карлович.

– Серьезно?

– Да. «Гусев» – это фамилия отчима. А сам он то ли поляк, то ли немец. На Хитровке его Шляхтой кликали, и он не возражал. Но конечно, после революции я этого погоняла не слышал.

Найти Яна Карловича Гусева шансы были, правда, Дмитрий сомневался, что ему кто-то позволит его искать.

– Ну а какой он из себя? Может, приметы какие-то есть?

– Шрамина у него в нижней части лица и на шею переходит – бледный, но все равно хорошо видно…

– А на руке татуировка В.Ч.К…

– Да. А ты откуда знаешь?

Белкин посмотрел на дно пустой чашки, но, конечно, там не было ответа. Ему захотелось смеяться, и он, усмехнувшись, сказал:

– Так убили Гусева.

* * *

Все же вечером Дмитрий с Зиной были у проходной завода имени Сталина. Только собираясь на выход, Белкин понял, что на листке, данном ему Рысиной, не было указано место. Он припомнил ее слова, что спектакль будет для рабочих и служащих завода, и решил, что речь идет о каком-то из заводских помещений.

Его затруднения разрешились на проходной, стоило ему показать листок. Первоначально неприветливый дежурный тут же обратился в саму вежливость и подробно рассказал им, как пройти к театральному залу. Однако, оказавшись внутри, Белкин понял, что нашел бы это место и так – центральное административное здание было подсвечено, а над его боковым входом горели маленькие разноцветные лампочки. Дмитрий почувствовал, как Зина отчего-то прихватила его покрепче за плечо. Он посмотрел на нее и увидел в ее глазах странный испуг. Однако Зина ничего не сказала и даже сама сделала первый шаг к подсвеченной двери.

Вдруг на них из вечерних сумерек вывалился невыразительный человек и спросил:

– Вы по линии Тракторного завода?

– Нет, мы по приглашению товарища Рысиной.

– Пропуск?

У Дмитрия ушло несколько мгновений на то, чтобы понять, что единственное, что может у него сойти за пропуск, – это та самая пресловутая афишка. Человек внимательно осмотрел «пропуск», будто тот мог быть поддельным, затем бесцветно улыбнулся и протянул его Белкину:

– У вас 53а, а у вас 53б.

– Спасибо большое, – кивнула Зина, буквально затащила Дмитрия внутрь, а затем заглянула ему в глаза: – Будь внимателен и осторожен.

– Что ты?..

Она не дала ему договорить, приложила указательный палец к его губам и прошептала:

– Делай, что я говорю. Кивни.

Белкин кивнул.

Помимо небольшого театрального зала, здесь был импровизированный буфет – у нескольких тележек румяные мужички торговали бутербродами, конфетами и выпивкой.

– Товарищ Белкин! Вы все-таки пришли!

Александра Рысина, светящаяся от радости, едва ли не наскочила на них. Она энергично потрясла руку Дмитрия, а затем с некоторой заминкой посмотрела на Зину. Та нашлась первой:

– Зинаида.

– А я – Александра!

Открытая и улыбчивая Рысина совсем не была похожа на ту ершистую и довольно циничную особу, с которой Белкин общался пару дней назад. Кажется, театр действительно был для нее волшебной отдушиной.

– Давно вы здесь?

– Только вошли.

– Я очень рада, что вы пришли!

– Спасибо за приглашение.

– А хотите в гримерку?

– Только если мы никому не помешаем, – ответила Зина, а Белкин почувствовал, как она крепко сжала его плечо.

– Конечно, не помешаете! Там и нет почти никого.

Александра довольно бесцеремонно схватила за руку почему-то Зину и стала вести их куда-то. Затащила в какой-то кишкообразный коридор с проводами, тянувшимися по стенам, и провела их в комнату, уставленную зеркалами без рам. Белкин бросил безотчетный взгляд на дверь, которая осталась за его спиной – он почти не сомневался, что никогда бы не нашел выхода из этих коридоров и комнат самостоятельно.

В гримерке сидели две девушки. Они вежливо поздоровались, но затем отвернулись и снова обратились к своему гриму. Белкин даже не смог их толком рассмотреть – все его внимание было приковано к рыжеволосой заводной игрушке, которая едва ли не ходила по комнате на руках.

Неожиданно в руках у Дмитрия возник бокал, наполненный чем-то темно-красным. Он подозрительно принюхался, ожидая почуять запах мокрого железа, но почувствовал лишь аромат крепленого вина – вроде бы подобное вино использовали в церквях.

Рысина, заметив его сомнения, расхохоталась.

– Это вино, товарищ Белкин! Просто вино.

Дмитрий посмотрел на Зину. Возможно, ему показалось, но она едва заметно кивнула, и это придало ему сил.

– За что пьем?

– За театр? – Рысина будто бы спрашивала у них.

Зина подняла свой бокал над головой:

– Да, за великий театр!

Вино отозвалось в Белкине продолжением того звона, с которым сошлись их бокалы. Сладость не оставляла места ни для чего другого, хотя это другое как будто было. Что-то еще, солоноватое. Дмитрий решил, что ему просто кажется.

– А кого вы играете? – Этот вопрос прозвучал от раскрасневшейся Зины, на губах которой невесть откуда появилась мечтательная улыбка. Мечтательность не была обычной ее чертой. Дмитрий с трудом повернул изрядно потяжелевшую голову к Рысиной, и она ответила:

– Это секрет. Но вы узнаете меня. Обещаю.

Оказалось, что гримерку от зрительного зала отделяли всего две двери. Александра провела их на места и поспешила удалиться.

– Очень милая, – бросила вслед Рысиной Зина.

Дмитрий не успел ответить – раздался пронзительный звук, напоминавший звук горна или фанфары, и почти сразу после этого зал погрузился в темноту.

Над красной пустыней взошло новое солнце, предвещая еще один день бесконечного гнета. Станки мерно отбивали машинный марш, великие заводы, простиравшиеся до самого горизонта, коптили небо тысячами труб. Люди, подобные машинам, сросшиеся с машинами, ставшие машинами, исчерчивали зеркало истории крохотными потеками слез своих хрупких жизней. Великая всемирная фабрика служила интересам чудовищного Тирана, набивавшего свое непомерное чрево изделиями тончайшей работы, на которые были положены тысячи часов упорного труда, и исторгал из себя полки бездушных стальных слуг.

Так длилось вечность. И еще вечность… Потом с Земли прилетели гости из Советского Союза. Великие покорители космических пустот. Их было пятеро: трое мужчин и две женщины. Мужчин убили сразу, а женщин оставили, ведь здесь женщин не было – людей выращивали в теплицах, как растения. В одной из гордых землянок Дмитрий узнал прекрасную Александру. Ее истязали, пытали, затем пытались склонить на сторону кровавой диктатуры, сулили великие протезы, которые заменят все дурное в ней на сталь и медь, продлят ее жизнь, откроют для нее миры. Но она стойко переносила все муки. Лицо ее, очерченное огненной короной растрепанных волос с бликами веснушек, светилось несгибаемой волей, какую можно было отливать в бронзе и собирать из бетонных плит, но все же оставалось женственным и прекрасным.

Дмитрий почувствовал, что до боли схватился за подлокотник своего кресла, когда злобный экзекутор Тиран – железное осьминогоподобное чудовище, буквально состоящее из лезвий, шприцов и колючек – стал брать кровь Саши. Захотелось протянуть свою руку сквозь пустоту космоса и защитить ее, спасти от этого мрачного злодеяния. Чудовища не знали крови – у них была лишь гидравлическая жидкость и машинное масло. Они решили, что человеческая кровь – это источник великой силы, причина, по которой слабосильные мясные существа оказались способны на покорение космических пространств.

В итоге Сашу поместили в адскую машину, от которой отходили тысячи трубок, и обескровили ее до смерти. Но до своего последнего мига она продолжала кричать о том, что Ленин будет жить вечно, и его солнце еще взойдет над этой измученной планетой.

А Дмитрий ничего не сделал. Он не спас ее. По его щекам текли слезы, но он оставался недвижим. Он был трусом – широта космических пространств служила ему жалким и бесполезным оправданием.

Ее кровь смешали с яствами и питьем и подали Тирану с его присными, чтобы они вкусили ее на религиозном празднике, по поводу которого во всех цехах всепланетной фабрики был объявлен двадцатиминутный перерыв.

Затем некоторое время ничего не происходило. Вокруг Дмитрия копошились какие-то тараканы, но шелест их лапок едва пробивался через парализовавшее душу горе.

В живых оставалась еще одна землянка. Она томилась в темнице без надежды вернуться на Землю. Так шли дни и дни…

Потолок цеха, в котором собирались орудия самого большого калибра, проломила космическая ракета, из которой вышли облаченные в золото люди. Они были высокими, гордыми и красивыми. Конечно, слуги Тирана попытались на них напасть и взять в плен, но новые гости предпочли смерть плену. Выжил только один. Он укрылся в глубинах производственных цехов и стал разговаривать с рабочими. Он говорил с ними о свободе и угнетении, убеждал их восстать и скинуть бесконечное иго.

Когда Тиран начал безумную войну с таким же Тираном, но из другой планеты – зеленой, рабочие подняли восстание. Им удалось захватить часть огромного дворца. Так была освобождена последняя землянка. Однако затем холуи Тирана задавили праведное восстание трудящихся и приковали их цепями к станкам. Но последнему инопланетянину и последней землянке удалось спастись.

Землянка, почти сошедшая с ума от пыток, поначалу была сломленной, но она набралась сил, прониклась духом угнетенного народа и стала верной соратницей своего невольного товарища. Под светом негаснущих ламп, освещавших нижние уровни фабрики, уходящей глубоко под красную поверхность, двое пришельцев полюбили друг друга.

Инопланетянин рассказал, что его зовут ВЛ-ИС-17. На его планете давно, тысячи лет назад, победила идея всемирного завода, похожая на ту, что существовала здесь, только там все было общее, все принадлежало всем людям. Землянка же рассказала, что ее зовут Надежда и что она тоже прибыла из страны, где все общее и никто ни в чем не нуждается. Но ее страна окружена врагами со всех сторон, потому что есть другие страны, в которых рабочие не смогли сбросить ярмо угнетателей.

Золотое смешалось с красным, напитало все, растворилось в себе, заполнило весь несчастный, истерзанный засухой мир и породило Великое Дитя, из глаз которого текло солнце.

Надежда истекла кровью при родах, так как в бесконечной фабрике не было ни одной больницы – от самых глубоких станций по сбору вещества планетарного ядра и до шпилей астрономического наблюдения, достававших до самого космоса.

ВЛ-ИС-17 попал в плен в одной из схваток с прихвостнями Тирана, когда их убежище нашли, и ему пришлось остаться, чтобы выиграть время для верных людей, которые пытались унести его сына в безопасное место.

Израненный, он попал на допрос к дознавателю Тирана, где вспомнил все, что случилось с ним до попадания на Красную планету. Он рассказал о великом флоте, отправившемся с одного из дальних рукавов Млечного Пути, рассказал о множестве миров, на которые он и его товарищи принесли идею великого завода – завода, который был уже не всемирным, а межзвездным. Время Тирана в любом случае истекло – на орбите Юпитера уже строился цех Великого Межзвездного завода. Через поколение, максимум через два его достроят и до этой планетки, и тогда все могущество великой фабрики Тирана станет тем, чем является – пылью под ногами галактического гиганта. Кроме того, товарищи ВЛ-ИС-17 основали колонии уже и на Луне, а также стали высаживаться на Землю, где нашли только одну страну, в которой общество успело развиться настолько, что его можно было сразу же приобщить к Великому Межзвездному заводу.

Дознаватель отрезал ВЛ-ИС-17 язык, затем выколол глаза и пробил барабанные перепонки, но тот продолжал улыбаться, истекая золотой кровью.

В это время в недрах несчастного мира зрел великий вождь. Сын космоса и маленькой Земли, которому предстояло освободить родной мир от гнета. И его лицо предстало перед Дмитрием во всем своем совершенстве: от горделивого мальчика с золотыми глазами к величественному мужчине, похожему на Великого товарища Сталина…

Кто-то тронул Дмитрия за руку, и прекрасный мир осыпался. По сцене прыжками двигались нелепые клоуны, обвешанные картонной и бумажной бутафорией, вдвойне смешные от того, что именно они пытались изобразить. Темный зал был перенасыщен публикой, явно веселившейся, будто им показывали комедию. А еще среди них все еще было маловато рабочих, ну или Белкин просто не мог их отличить. В действительности вся эта масляная картина разваливалась в его глазах на расплывчатые образы, а то и на квадраты с кругами и треугольниками.

Он повернулся к тому, кто тронул его за руку. Где-то внутри тут же взорвалась бомба, но не разорвала его на части, а будто бы осветила все его естество, чтобы он смог увидеть самое главное в самом себе. И этим главным было не сердце или легкие, хотя они, безусловно, были жизненно важны. Самым главным было чувство великого покоя – покоя, который никогда не был бы для него возможен при иных обстоятельствах…

Белкин пришел в себя, когда они медленно шли домой. По лицу Зины гуляла улыбка, перетекавшая от грусти к игривости. В голове шумело, хотелось присесть.

– Что со мной было?

– Полагаю, твоя новая знакомая опоила нас.

– Чем?

– Точно не знаю.

– Черт, чувствую себя отвратительно.

– Да, я тоже.

– Почему мне кажется, что ты уже бывала в таких местах?

Зина провела кончиками пальцев по его лицу и фыркнула.

– У меня была долгая жизнь, Митя.

– Выходи за меня.

Она остановилась и покачнулась, но в итоге смогла устоять на ногах благодаря его помощи – мыслила трезвее она, а на ногах тверже стоял он.

– Я думала, она тебе понравилась.

– Кто?

– Ну эта… Александра.

– Понравилась. А как это связано?

– Ты мой любимый юродивый…

Зина попыталась чмокнуть его в щеку, но Дмитрий отстранился. Она промахнулась и обязательно упала бы лицом вперед, если бы он ее не поддерживал. Зина взяла его за виски и заставила посмотреть себе в глаза:

– Прости меня. Это не я говорю, а дурман.

– Но ты так думаешь.

– Нет, думаю я не так. Я думаю, что ревную тебя.

– К кому?

– К этой.

Дмитрий вспомнил, как из Александры выкачивала кровь адская машина, но теперь он понимал, что это было лишь представление. Кровь была бутафорской ровно до той же степени, до которой бутафорской была и сама Александра. По крайней мере, для него.

– Ну, не ревнуй. – Он не нашел других слов.

– Это так не работает.

– Ладно… Так ты выйдешь за меня?

– Давай завтра об этом поговорим. Если вспомним.

– Давай поговорим завтра, а ответишь ты сейчас. Потому что я не уверен в том, что завтра будет. Может, нас обоих не станет.

– Я…

– Я знаю. Знаю, что это самонадеянно. Знаю, что для тебя твой муж навсегда останется главной любовью. Да и Георгий… Но я… когда эта Александра пригласила меня на представление, я спросил, можно ли прийти с женой. Мне понадобилась заминка для того, чтобы назвать тебя своей женой, и мне это не понравилось. Не хочу больше таких заминок.

Зина улыбнулась. Очень печально. Вся пропасть, которая пролегала между ними, вдруг проявилась перед Дмитрием во всей своей ширине и глубине. Они были нужны друг другу. Без нее он бы застрелился. Без него она бы повесилась. Но при чем здесь любовь? Она крепко обняла его, затем поцеловала рядом с ухом и сбивчиво прошептала:

– Я… я не… я думала, что ты уже и не предложишь.

1928 год

Черт, как же холодно!

Александра съежилась, прижала колени к подбородку и обхватила их руками. Не помогло – не могло помочь. Очередная ночь, в которую сон приходил к ней лишь сбивчивыми урывками, кровавыми ошметками былого покоя и беззаботной умиротворенности, на которые она не имела никакого права. Теперь она это понимала. И ненавидела себя за это понимание. За то, что не могла забыть о чертовом холоде и собственной смертности.

Серый день, в котором стук заводских машин почти заглушал ее мысли. Она вернулась на работу сразу, как только встала на ноги. Не могла больше быть одна, не могла больше пялиться на злые стены. Поначалу это помогло – она уставала так, что вечером просто падала в сон без сновидений, не чувствуя ничего. А утра оставались пронизаны тянущим могильным холодом.

Потом это перестало работать. Сон снова разбился на острые осколки зеркала, в которых отражалось ее испуганное лицо. А когда Саше все же удавалось забыться, ей снился все тот же холод и боль.

Сегодня был выходной. Она пришла в парк, чтобы не сделать с собой ничего, но не была уверена, что это поможет. Пока ехала на трамвае, хотелось выпрыгнуть из него на ходу, чтобы прямо об мостовую. Чтобы лицо в кашу, чтобы зубы разлетелись, как леденцы из кулька, а нос вбился в череп. Чтобы прямо на ладони, чтобы их пробило стеклом разбитых бутылок и ржавыми гвоздями, чтобы пальцы вывернуло и переломало. Чтобы животом проехаться по булыжникам, сдирая кожу, обнажая бесстыдное мясо. Ведь это и есть она – мясо. А еще кровь.

Ничего этого не сделала – трусиха.

Александра сидела на скамейке, запрокинув голову, и смотрела на желтевшую крону большого дерева, нависавшую прямо над ней. Небо было ясным, лучи солнца пробивались через листву и то и дело били ее по глазам. Но не грели. Проклятое солнце не грело! Оно халтурило, оно ленилось! Саша сжала челюсти от злости и почувствовала, что сейчас разревется…

– Вы позволите?

Чей-то негромкий голос прервал ее болезненные мысли. Александра подняла голову, но перед слезящимися глазами плясали цветные пятна, самое крупное из которых как раз заслоняло лицо того, кто к ней обратился.

– Не позволю. Уйдите!

Она вновь бессильно откинула голову.

– Так вредно смотреть на солнце.

Почему он не ушел? Она же попросила его уйти. Почему ничего никогда не получается так, как она хочет?

– Оставьте меня в покое!

– Боюсь, не могу.

Саша вновь посмотрела на незнакомца, который все же уселся с ней рядом. Умное лицо. Возраст она определить не смогла, но он намного старше ее – в два раза минимум. Он смотрел на нее с улыбкой, только глаза оставались ледяными. Ледяными…

Она разозлилась, но сил для того, чтобы уйти, не было. Оставалось только заставить его уйти.

– Я ни с кем не знакомлюсь, – сказала Саша.

– А я – да.

– Ну и катись к черту!

– А если это я и есть?

– Кто?

– Черт.

Его лицо сохраняло все ту же улыбку. На мгновение ей показалось, что он всерьез верит в эту глупость. Почему-то захотелось смеяться, и она рассмеялась.

– Ну вот. Вы уже и смеетесь надо мной, а только что не хотели знаться.

– Да я и сейчас не хочу!

– Меня зовут Николай.

– А меня никуда не зовут.

Веселость мгновенно сменилась унынием. Саша почувствовала, что у нее дрожат губы.

– Вам не кажется, что вам нужна помощь?

Сквозь подступавшие рыдания она выдавила:

– Да что ты обо мне знаешь?

– Я знаю, что ты дрожишь от холода, знаю, что в твоих глазах плещется отчаяние, которое бьется о стенки твоего разума, разбивая всю тебя вдребезги. А еще знаю, что у тебя нет никого, кто мог бы тебе помочь.

Рыдания вырвались из нее с единственным исполненным боли всхлипом. Она ничего не видела и не слышала, но через мгновение холод будто бы отступил. Не исчез – он никогда не исчезнет – но отступил.

Когда Александра снова смогла соображать, она поняла, что Николай накинул ей на плечи свой пиджак и, приобнимая, крепко держит ее за плечи. Ее била крупная дрожь.

– Саша. Саша меня зовут.

1929 год

Дверь большой квартиры была не заперта. Александра вошла в прихожую и осмотрелась в непривычной полутьме. Погруженные в вечерний мрак комнаты хищно взирали на нее своими темными дверными проемами. Повеяло холодом. Саша застыла в нерешительности. Это была квартира Николая – самое безопасное место во всем мире, но сейчас она испытывала здесь те же чувства, которые испытывала тогда, в том ледяном склепе, когда из нее вместе с теплом вытягивали жизнь.

Она захотела разорвать это чувство, заменить его привычным чувством спокойной уверенности, которое селилось в ней, когда она была рядом с Николаем, и протянула руку к выключателю.

– Не зажигай свет.

Голос был тихим, но пробирался в ее уши, откуда растекался по ее позвоночнику, пробирая до костей.

– Николай, ты здесь?

– В столовой. Проходи – я ждал тебя.

– Что за игры? Почему не надо зажигать свет?

– У меня для тебя сюрприз.

– Сюрприз? Какой сюрприз?

– Проходи в столовую – узнаешь.

Александра сняла пальто, разулась и, придерживаясь стен, прошла к указанной комнате. Ее глаза уже обвыклись, предметы обрели не только очертания, но и некоторую глубину, однако ей все же было спокойнее, когда она чувствовала стену кончиками пальцев.

Николая нигде не было видно. Не слышно и его дыхания.

Столовая была большой. В неверных тенях многочисленные предметы обстановки лишались своих настоящих черт и приобретали черты искусственные, лживые, но стойкие и маркие, как краска.

Александра на некоторое время застыла, держась за дверной косяк, а затем выдохнула и сделала шаг в комнату.

Она не могла увидеть и не услышала, но почувствовала, как за ее спиной выросла массивная тень. В следующее мгновение ледяная рука взяла ее за шею, а ухо обожгло горячим дыханием. Александра почувствовала, что улыбается – она не любила темноту, но это чудовище было ей мило.

– Я соскучилась.

– Помолчи. Пей.

Николай приставил к ее губам край хрустального бокала. Александра ожидала почувствовать вкус вина, но в ее рот полилось что-то соленое, водянистое и слегка пряное. Она дернулась, но оказалось, что Николай крепко держал ее, не давая вырваться. Но он не душил ее, оставляя возможность глотать.

– Ты веришь мне? Не отвечай. Если веришь – просто пей.

И Саша стала пить. Холод, тот самый холод стал разливаться по ее телу, хотя напиток был теплым. Ей было безумно страшно, но кроме страха было что-то еще – какая-то уверенность. Уверенность, что Николай не желал ей ничего дурного. Что это было лишь испытание для нее. И она хотела его пройти.

Он убрал бокал от ее рта, Александра почувствовала остатки напитка на своих губах и облизала их. Вопреки ее ожиданиям Николай не отпустил ее. Он заговорил:

– Там было так холодно, не так ли, малышка?

В этот момент разум Александры разбился с хрустальным звуком, и она стала биться в его руках по-настоящему. Но это было бесполезно – он крепко держал ее.

– Тебе с тех пор всегда холодно, я знаю. И всегда будет холодно.

– Отпусти меня…

– Отпустить? Для чего? Биение твоей жизни звучало так явственно, твоя кровь была очень сильной. Но что ты сделала, когда счастливый случай пришел к тебе на помощь? Забилась в нору, забылась горем, упивалась жалостью к самой себе. Если я отпущу тебя, ты убежишь. Ты снова будешь мышкой, с которой играет недобрый кот. Хочешь этого?

– Зачем…

– Потому что я чувствую в тебе жизнь, в каждом квадратном миллиметре твоей кожи, в каждом твоем огненном волоске, в каждом завитке на подушечках твоих пальцев, в каждой капле твоей крови. Жизнь – это самое главное, самая главная загадка и самый главный дар. О да, я забыл о жизни в каждой твоей слезинке.

Александра действительно плакала. Сквозь слезы она прошептала:

– Ну почему, почему я…

– Ты не слушаешь меня – жизнь, бьющаяся в тебе, исполнена великой силы и благодати, напоена самым суровым солнечным светом. А ты всерьез подумывала о том, чтобы отнять ее у мира. Просто так! Из чистого самолюбия! Я не мог этого допустить.

– Но я… я хочу жить!

Неожиданно Николай развернул ее к себе и крепко взял за плечи.

– Хочешь?!

– Хочу.

Он отвесил ей тяжелую пощечину.

– Хочешь?!

– Хочу!

Еще один удар, на этот раз по другой щеке.

– Хочешь?!

– Хочу!!!

Не сдерживаемая больше ничем тяга к жизни вырвалась из Александры единым воплем. Уже в следующее мгновение он прижимал ее к себе и гладил по волосам. Саша вжалась в его грудь и пыталась не развалиться на части от раздиравших ее чувств. Сквозь бой своего сердца она услышала его шепот:

– Вот поэтому я сделал это с тобой. Вот поэтому делаю это теперь. Я взял твою кровь, но теперь мы квиты.

– Кровь… это была кровь?

– Да, моя кровь.

1931 год

– Что я должна делать?

– Убеди его.

– Мне нужно соблазнить его?

Николай погладил ее по щеке и улыбнулся – только глаза оставались холодными.

– Тебе нужно убедить его. Если для этого придется его соблазнить, ты справишься с этим?

– Не знаю. Не думала, что придется заниматься таким.

– Это нужно для дела.

– Да, я понимаю… Прости, конечно, я сделаю все, что нужно.

– Умница. И, Саша, не смей себя ни в чем винить, не смей задаваться вопросом о том, правильно ли это. Сомнения тебе только навредят.

– Да, я понимаю. Мне нужно только подчиняться.

Он резко прихватил ее за подбородок и процедил:

– Не подчиняться. Ты не рабыня и не служанка. Ты – моя возлюбленная подруга.

Она погладила его по запястью руки, которой он держал ее лицо, и попыталась улыбнуться.

– Конечно, я не подчиняюсь. Я верю. Верю в тебя.

– Уже лучше…

1933 год

Александра расслабленно откинулась на мягкую спинку старинного стула и вытерла лицо салфеткой. Николай подмигнул ей со своего места и удовлетворенно улыбнулся.

– Это было… вкусно.

– Вкусно? И все?

– Ну все остальные слова будут попыткой описать твое мастерство, а это, наверное, для слов задача непосильная – по крайней мере, для моих слов. Поэтому самое простое из них и будет высшим признанием и благодарностью.

– Вот видишь, какие чудеса творят несколько старых пыльных книжек. Наконец-то у тебя есть достойные твоего разума набор слов и умение облекать их в мысли. Я принимаю твою благодарность и, в свою очередь, хочу заметить, что ты самая лучшая.

Александра зажмурила глаза, как кошка, но затем посерьезнела, выпрямилась на стуле и стала задумчиво водить пальцем по ножке своего бокала с вином.

– Я так и не сказала тебе спасибо.

– За что?

– За то, что ты вытащил меня из отчаяния.

– Не благодари меня за это. Я ведь и погрузил тебя в него.

– Я помню… Но я много думала об этом последнее время – я почти не помню ту себя, которая существовала до всего этого. Когда мне говорят, что я что-то делала или говорила, у меня чувство, что речь идет о какой-то другой Александре. Нет, я родилась там – в этом холоде. Потому он и со мной навсегда – это подспудные воспоминания о материнской утробе. А ты стал моим отцом.

– Суровое воспитание.

– Мягко стелить – жестко спать. Если бы не ты, я бы выскочила замуж за какого-нибудь работягу, который за десять лет изнурительного труда и водки превратился бы в развалину. В развалину превратилась бы и я – замотанная с детским выводком. Как положительный вариант – я бы зацепила очкарика вроде того, на кого ты поймал меня, и стала бы решать за него те проблемы, которые он не был бы способен решить из-за слабохарактерности либо оторванности от мира на безумно важные вещи вроде новых сортов пшеницы.

– Ты была бы удовлетворена этой судьбой.

– Думаешь?

– Знаю. Не видя других путей, ты приняла бы свою жизнь как что-то неизбежное.

– Но другой путь есть. Ты мне его показал. Пускай для этого и пришлось пройти через муки второго рождения. За это я тебя и благодарю.

– В таком случае принято, – отсалютовал ей бокалом Николай.

Затем, выпив почти до дна, он поставил бокал на стол, передвинул его на «правильное» место легким движением пальца, промокнул губы салфеткой и произнес:

– Ты не думала о том, чтобы вернуться в театр?

– Ты имеешь в виду наш кружок?

Николай улыбнулся одними уголками губ и ответил:

– Ты не хуже меня знаешь, что кружка давно нет, с тех пор как забрали товарища Ляна.

– О том и речь. Это давно уже не просто самодеятельный театр при заводе, и я там никого не знаю.

– Зато я знаю. И я могу сделать так, чтобы тебя взяли в труппу.

– Зачем тебе это?

– На эти спектакли ходят очень интересные люди. Мне бы хотелось… узнать некоторых из них поближе.

– Снова придется спать с чекистами…

– Не обязательно. Скажем так, мне бы не помешал там свой человек.

– Но я же никакая не актриса. Может быть, для театрального кружка моих способностей было достаточно, но там-то все серьезно.

– В этой стране нет ничего серьезного. Ты сильно удивишься, когда увидишь, что собой представляет этот театр, Кроме того, ты прибедняешься – ты играешь роль простой заводской девчушки каждый день. И играешь ее достаточно убедительно. Правда, с этим придется закончить.

– Почему?

– Если все получится, дела театра станут для тебя самыми главными, а после рабочей смены особенно не разыграешься.

– Ты хочешь, чтобы я уволилась?

– Нет, тогда попасть в труппу для тебя станет сложнее, а не проще. Я хочу, чтобы ты перешла на другую должность. Скажем, бухгалтерия или отдел кадров. Тебе не нравится эта мысль? Ты хочешь и дальше гнуть спину у станка?

– Да нет, просто я на миг испугалась того, как много в моей жизни завязано на тебя. Если тебя вдруг не станет, я лишусь, наверное, половины себя.

– Не половины, а намного больше. Как и я. Я целую твою кровь, а ты – мою. Помни об этом.

– Сколько у тебя еще таких, как я?

Она знала, как выглядит тяжелый взгляд Николая. В такие моменты Саше казалось, что ей на грудь положили пудовые булыжники. Это был тяжелый взгляд.

– Таких, как ты – ни одной.

Александра в два глотка допила свое вино.

1937 год

Александра пришла без приглашения, но, к счастью для нее, Николай был дома. Он, кажется, только что выпроводил гостя, потому что прибирал со стола, накрытого на двоих. Его лицо было безразлично, и Александра поняла, что он отягощен какими-то размышлениями, в которых ей могло и не быть места. Но у нее были веские причины потревожить его.

– Ко мне сегодня приходили из милиции. Спрашивали про мое похищение.

Николай ничем не показал даже простого удивления – движения его оставались плавными. Он налил ей вина и сказал, что ждет продолжения.

– Я описала все как было. О тебе не сказала, конечно.

– Мы знали, что это рано или поздно случится. Расскажи мне о том, кто приходил к тебе.

– Его зовут Белкин. Застенчивый, милый, кажется, ему тяжело общаться с людьми. Опасный.

– Опасный? Почему?

– Потому что все смотрят в его затравленные глаза и не замечают, что он может разорвать человека голыми руками. У него сильная кровь.

– Он тебе понравился?

– Да, пожалуй. Но я ему тоже понравилась. Я дала ему пропуск на следующий спектакль – он сказал, что придет с женой. Нужно посмотреть на нее, но мне кажется, что я справлюсь с ним, если потребуется.

– Пожалуй, потребуется, – задумчиво проговорил Николай. – Попробуй соблазнить его. Это в любом случае будет не лишним. Как думаешь, он может стать нашим союзником?

Александра вспомнила руки следователя Белкина. Вся его фигура выражала тревогу и нервозность, особенно когда он понял, что она его интересует не только как свидетельница. А вот руки были спокойны. Они не мельтешили, не цеплялись за все подряд.

– Я не уверена.

– Фанатик?

– Скорее просто уверен в том, что делает.

– Плохо. Ладно, попробуй – можешь попытаться использовать что-то необычное.

Николай снова погрузился в размышления. В этот вечер он был чрезвычайно задумчив – даже не предложил ей ужин. Александра безотчетно сделала шаг к нему и протянула руку к его волосам. Николай перехватил ее руку, причинив ей легкую боль, а затем спросил:

– Если я завтра скажу тебе, что немедленно и навсегда уезжаю, ты последуешь за мной?

Она улыбнулась и положила вторую руку ему на плечо:

– Что за вопрос? Конечно, последую.

* * *

Белкин посмотрел на дверь чекистского кабинета тяжелым взглядом. С тех пор как милицию подчинили госбезопасности, чекисты сидели на Петровке всегда. Их было всего несколько, занимались они своими делами, которые, возможно, даже не были напрямую связаны с МУРом. Это были не особисты – это было напоминание и подмога изнутри на случай, если в здании нужно будет проводить зачистку.

Несколько лет назад Белкину по случаю попалась в руки старая методичка с еще дореформенной графикой – в кабинетах Петровки она счастливо перележала все кампании Наркомпроса по изъятию и уничтожению старых книг. В этой методичке описывались и разбирались методы городского боя во время восстания. В частности, описывалось, как нужно зачищать крупные здания, приспособленные под присутственные места, как бросать в окна бутылки с зажигательной смесью, как использовать гранаты и бомбы, как и когда вести огонь из пистолетов и винтовок, как формировать штурмовые группы и распределять задачи.

Еще он тогда подумал, что у чекистов наверняка есть проработанные планы штурмов всех значимых учреждений Москвы, начиная с Речного вокзала и заканчивая Кремлем. После этой мысли методичка вернулась туда, где пролежала последние лет десять, и укрылась сверху кипой служебной литературы, газет и журналов.

У Белкина снова ничего не было. Изыскания в Институте переливания крови ни к чему не привели, Рысина, по сути, не сказала ему ничего, чего бы он не знал, а теория Пиотровского была только теорией, которую никак нельзя было проверить, находясь в положении Белкина. Таратин в последние дни переключился на другие дела – жизнь-то на месте не стояла. Однако он обещал помочь в случае чего. А вот у Белкина не было возможности оставить это дело – с него в определенный момент должны были спросить. Все же два десятка трупов – это не шутка. Причем спросить могли как по линии МУРа, так и по другой линии. Кроме того, его не покидало ощущение, что кто-то что-то пытался до него донести, что он не зря оказался вовлечен в это дело. Поэтому, обдумав все, он решил идти в «пасть тигра».

Дмитрий постучал в дверь чекистского кабинета и, услышав разрешение, вошел. Его встретил смазливый молодой человек, который выглядел в форме госбезопасности несколько комично – как будто это был ярмарочный или опереточный костюм. При этом носил петлицы лейтенанта госбезопасности.

Он был в кабинете один. Белкин с напускным спокойствием широким шагом прошел в помещение.

– Доброе утро, товарищ лейтенант.

Молодой человек удивленно протянул:

– Доброе утро, товарищ…

– …младший лейтенант милиции Белкин.

Первое удивление быстро прошло, лейтенант подобрался и заговорил казенным тоном:

– Лейтенант государственной безопасности Яремчук. Чем могу помочь, товарищ Белкин?

– У меня возникло затруднение, связанное с одним из старых работников органов государственной безопасности.

– Затруднение? Какое затруднение?

– Мне нужно его найти.

– По какому вопросу?

– Да понимаете… можно я присяду?

Яремчук указал ладонью на стул для посетителей, а Белкин подумал о том, насколько часто и по каким вопросам здесь могли бывать посетители. Он старался вести себя непринужденно, тем более что зритель у него сейчас был один, и, судя по всему, не самый искушенный.

– Так вот. В моем расследовании мелькнуло имя некоего товарища Гусева. Якобы его действия помогли задержать опасную банду… Я не могу рассказать всего, сами понимаете, но скажу так – товарищ Гусев проявил себя как настоящий герой. Однако мне нужно уточнить некоторые детали.

Лейтенант смотрел на него довольно пустым взглядом и не сразу ответил:

– Ну я не знаю в своем отделе людей с такой фамилией…

– Да, я понимаю. Он не обязательно из вашего отдела. Мне просто показалось, что я могу попросить вас как-то разузнать о нем, спросить по вашей линии.

– А почему вы не сделаете официальный запрос на Лубянке?

Дмитрий облокотился на стол и сцепил руки в замок.

– Да понимаете, какая штука – если я буду его официально искать, официально оформлять вызов на Петровку, это будет как-то… не по-товарищески. Мне бы хотелось поговорить с ним чисто по-человечески – просто прояснить пару обстоятельств. Не хочу беспокоить большое начальство.

– Честно говоря, я не знаю, чем могу вам…

– Просто поспрашивайте. Вдруг получится найти того, кто с ним знаком, или его самого. Нет так нет, подам официальный запрос. Ну а за мной не заржавеет – если вам что-то понадобится, можете смело обращаться.

По лицу Яремчука было хорошо видно, как медленно движутся его мысли.

Белкина вдруг охватила злая веселость, но он, конечно, не дал ей никак проявиться.

Разумеется, это был не единственный и даже не главный его вариант. Он понимал, что попытка «простучать» Гусева таким образом – это стрельба вслепую. В случае неудачи он действительно намеревался пойти на Лубянку, однако если Прохоров был прав и Гусев уже не работал в органах, это, скорее всего, закончилось бы ничем. Поэтому Дмитрий раздумывал над тем, чтобы сразу играть открыто и указать, что Гусева он искал потому, что у него был труп, который, судя по свидетельским показаниям, мог принадлежать именно Гусеву. Конечно, никаких свидетельских показаний Прохорова, кроме самых первых – об обнаружении обескровленного трупа – в деле не было, но ведь и труп Гусева нашли при весьма подозрительных обстоятельствах. «Если это действительно труп Гусева», – непроизвольно поправил себя Белкин, но потом отогнал эту мысль: даже если это было не его тело, Гусев все равно был здесь при чем, и его очень желательно найти. Тем более что, судя по всему, именно благодаря его усилиям, пусть и при посредничестве Прохорова и Стрельникова, Дмитрий оказался втянут в это дело.

– Ну я поспрашиваю, но обещать не могу, – наконец протянул Яремчук.

– Да, конечно, я понимаю. В любом случае благодарю вас.

– Как его зовут-то хоть? И звание?

– Зовут Ян Карлович – да, такой вот казус.

Белкин ухмыльнулся, но, судя по лицу Яремчука, тот не понял, что здесь забавного, поэтому он быстро стер ухмылку.

– А вот звание не знаю… Он из старых товарищей. Известен еще под псевдонимом «Андреев».

Белкин не был уверен, что Князева убил именно Гусев. Более того, скорее всего, это было не так, во всяком случае, никто из тех, кто видел «лейтенанта Андреева», не упоминал о шраме. Но это был намек или даже провокация для того, кто мог что-то знать об этом деле, если вдруг из Ярославля все же пошла утечка в госбезопасность. Кроме того, был ведь еще один Андреев, и вот этот Андреев в деле об обескровленных телах был, пусть и в старом.

Яремчук попросил Дмитрия зайти через пару дней, еще раз добавив, что ничего не обещает. Это был максимум, на который Белкин мог здесь рассчитывать, поэтому кабинет он покинул вполне удовлетворенным.

За дверью, опершись на стену и скрестив руки на груди, его ждал Виктор Раск. На его лице было дружелюбное выражение, однако Белкин, увидев молодого коллегу, почувствовал некоторое напряжение и даже смутное опасение, впрочем, скорее всего, дело было в том, где именно они столкнулись.

– Вы чего здесь?

Дмитрий тут же мысленно обругал себя за не самый приветливый тон, но слова уже были произнесены.

– Да я хотел вас окликнуть, но вы зашли в кабинет, поэтому решил подождать.

– Нужно найти одного человека из госбезопасности. Решил попытать счастья через наших соседей, – объяснил Белкин.

– Не в службу, а в дружбу?

Раска буквально распирало от веселья, а Дмитрий понял, что его слова звучат как попытка оправдаться. Захотелось стереть это веселье с наглой физиономии клоуна-филера, который по недоразумению считал себя следователем.

Он глубоко вздохнул, а в его голове мелькнул пугающий вопрос: «А что, если однажды я не сдержусь?» Этот вопрос появлялся уже не в первый раз, и он не находил на него ответа. Оставалось лишь держаться изо всех сил.

Белкин постарался вернуть себе уверенность и ответил под стать вопросу:

– Ну да, пускай хоть что-то полезное сделают. Так что у вас?

– Нашли убийцу Сугроба. Решил, что вам это будет интересно.

Пару секунд Дмитрий вспоминал, о ком идет речь – в последние дни в его голове почти не было места для посторонних дел.

– Да, пожалуй, будет.

– Не желаете перекусить?

– Пожалуй, желаю.

Оказалось, что все было банально – уголовники раскинули банчишку, что-то не поделили, дошло до поножовщины. Сугроб положил двоих, прежде чем положили его. Точнее, не положили – истекая кровью, без шансов на выживание, он прошел пять кварталов. Это удалось выяснить практически сразу, а вчера наконец поймали последнего из тех, кто сел тогда играть. Он, конечно, шел в отказ, но Раск был уверен, что в итоге расколется.

Все это Белкин слушал вполуха, для вида кивая и задавая вопросы время от времени.

* * *

День прошел в достаточно пустой рутине, и Дмитрий даже смог пораньше уйти с работы. Вечером, когда они с Зиной оба успокоились от прошедшего дня, она читала ему рассказ о замковых воротах Рюноске Акутагавы – это было еще одно наследие Георгия. Белкин слышал эту историю уже не в первый раз. Зине она нравилась, а ему казалась довольно безнадежной – без положительных героев. Но ему нравилось, когда она читала. Рассказ закончился – нищий слуга ограбил старуху, которая собирала волосы мертвецов на парики. Дмитрий почувствовал, что засыпает.

– Сегодня товарища Левина забрали. – Голос Зины был пустым и невыразительным. Белкин ничего не ответил. Он припомнил, кто такой товарищ Левин – он был начальником одного из отделов на предприятии, на котором служила Зина. Лично Дмитрий с ним знаком не был, а Зина время от времени упоминала об этом человеке как о неуемном организаторе разнообразной самодеятельности. Он ей не нравился.

– Ну точнее, забрали его вчера. Сегодня он на работу не пришел.

– Почему ты думаешь, что его забрали? Может быть, он просто приболел?

– Нет. Его кабинет опечатали.

– Думаешь, это только начало?

– Начало? Нет, это рабочие будни.

В каком-то смысле это действительно было не начало – два года назад на предприятии был арестован директор. О его судьбе никто ничего не знал. Кажется, у него была дочь – Белкин почему-то вспомнил об этом сейчас и понял почему, но было уже поздно. Он не знал ее в лицо, и только это уберегло его от того, чтобы представить бледный бескровный труп с ее лицом в кузове мусоровоза. Но не уберегло от всего остального.

К счастью, Зина перебила его мысли:

– Я хочу венчание.

– Ты имеешь в виду, настоящее церковное венчание?

– Да.

– А это возможно?

– Почему нет? Ты ведь крещен?

– Конечно. А то, что ты уже была замужем…

– Я – вдова, и времени прошло уже достаточно для того, чтобы это выглядело прилично.

Через паузу она фыркнула:

– Да и кто будет оценивать?

– Я давно не был в церкви.

– Не переживай – я все организую. Если ты, конечно, согласен.

– Думаешь, это благоразумно?

Зина погладила его по волосам и повторила:

– Я все организую.

* * *

Ответ от госбезопасности пришел быстрее, чем Дмитрий мог рассчитывать. Утром следующего дня, когда он направлялся на службу, рядом остановился черный автомобиль.

– Товарищ Белкин?

Глухой голос принадлежал человеку, лица которого Дмитрий не мог толком разглядеть из-за бликов на стекле задней двери. Скорее всего, это получилось случайно, но впечатление все равно производило. Белкин замер на месте. Он понимал, что жизнь его может очень круто измениться в следующие минуты, однако он сам искал встречи с чекистами, а отменить прыжок на середине еще никому не удавалось. Он выдохнул и ответил:

– Да, это я.

– Садитесь. Мы вас подбросим.

Задняя дверь приоткрылась, а человек за стеклом подвинулся на соседнее место. Белкин вдруг бросил неожиданно для самого себя:

– На Петровку?

– На Петровку, на Петровку. Садитесь.

И Дмитрий сел. В автомобиле были двое в форме. Тот, кто сидел рядом с Белкиным, имел петлицы капитана госбезопасности. Петлицы водителя Дмитрий рассмотреть не смог.

– Капитан государственной безопасности Маркевич.

– Младший лейтенант милиции Белкин.

– Поехали.

Шофер ничего не ответил, но автомобиль тронулся и заскользил по утренней Москве.

– Товарищ Белкин, ваше сообщение дошло до нас, и, кажется, пора поговорить откровенно.

В речи Маркевича проскакивал южнорусский говор, да и сам он внешне походил на украинца или казака. Его широкое и круглое лицо было в целом привлекательным и дружелюбным. Данное впечатление не портили даже круги под глазами и печать не очень умело скрываемой озабоченности. Дмитрий дал эту характеристику безотчетно, из простого профессионализма, а затем отвернулся и стал смотреть в окно на просыпавшийся город. Ночью был дождь, но с утра вдруг выглянуло солнце, теперь игравшее на мокрых мостовых и автомобильных дорогах.

– Для этого я и отправил вам сообщение. Рад, что вы так быстро его получили.

– Хорошо, что мы правильно друг друга поняли. Начать следует с того, что товарищ Гусев никак ответить вам не может, так как он убит…

– И ожидает опознания в нашем морге.

Белкин все еще не смотрел на Маркевича, поэтому не знал, что отобразилось на его лице, но тон капитана говорил сам за себя:

– Впечатляет. Как же вы узнали? Насколько я понимаю, товарищ Гусев потерял лицо.

– По татуировке.

– А, «вольный черный кот» – след анархистской юности. Она пришлась очень кстати.

На этот раз Дмитрий не мог не бросить взгляд на собеседника. Его догадка оказалась верна – Маркевич лукаво улыбался.

– Это ведь его усилиями я оказался втянут в это дело?

Улыбка не исчезла.

– Мы не искали именно вас, но нам нужен был человек вроде вас. То обстоятельство, что вы на нас вышли, свидетельствует о правильности выбора.

– Чего вы от меня хотите?

– Всего лишь чтобы вы выполнили свою работу.

Улыбка постепенно сошла с лица, но лихой огонек в глазах капитана не пропал.

Дмитрий посмотрел прямо перед собой и проговорил:

– Я слушаю.

– Вы довольно далеко продвинулись, но застряли в тупике. Вы не можете опознать трупы и не знаете, в какую сторону копать. На самом деле вы уже двигались в правильном направлении, вам оставалось сделать всего несколько шагов.

– Допустим. И вы, получается, хотите направить меня, дать подсказку?

– Ну да.

– Так. А зачем я вообще вам нужен? Вы же государственная безопасность – если вы знаете, кого нужно искать, вам ничего не стоит просто его арестовать.

– А вот тут-то собака и порылась. Мы не можем.

– Как это?

– Вы думаете, нет управы на госбезопасность?

Несмотря на тяжесть заданного вопроса, Маркевич вновь тянул губы в улыбке. А вот у Белкина по спине забегали мурашки.

– Давайте по порядку, – продолжил капитан. – Существует схема по похищению и медленному, изуверскому убийству молодых людей, у которых забирают кровь для неких… не то экспериментов, не то мракобесных практик.

– Или и то и другое.

– Да, возможно, что и то и другое. Это вы знаете. Предположу, что вы догадываетесь также о том, что эта схема не может существовать без покровительства. И весьма высокого покровительства.

– Честно говоря, я подозреваю вас.

Наверное, не стоило этого говорить, но Белкин понял, что второго шанса пообщаться более-менее по душам с теми, кто так хотел привести его к этой точке, не будет. Вопреки его ожиданиям Маркевич не стал метать молнии, он даже не осекся.

– В целом это правильное направление мысли, товарищ Белкин, но только конкретно в нашем случае вы неправильно поставили знак. Да, Схема находится под защитой некоторых врагов и преступников, скрывающихся под личиной сотрудников органов НКВД, но это не мы.

– А кто вы?

– Мы как раз пытаемся исполнить свой долг и разрушить эту адскую машину.

– Нет, я имею в виду, кто вы такие? Сколько вас? Кого или что вы представляете?

А вот на этом вопросе Маркевич посерьезнел.

– Вы же понимаете, что я вам не отвечу? В данный момент «мы» – это я. И если все будет хорошо, для вас все так и останется.

Не дождавшись ответа Дмитрия, капитан продолжил:

– Именно из-за высокого покровительства, а также из-за того, что часть Схемы находится в самой госбезопасности, мы и не можем нанести удар, который разом покончил бы со всей преступной группой. Есть еще одно обстоятельство…

Неожиданно Маркевич прикоснулся к руке Белкина, и тот едва не отдернул ее.

– Дмитрий Петрович, я могу рассчитывать на вашу сознательность, на вашу честность и на вашу искренность?

– Пожалуй, да.

– Думаю, вы понимаете, что содержание этого разговора должно остаться между нами. Но я допускаю, что о части того, что вы здесь узнаете, вам, так или иначе, придется рассказать, укрыв сами обстоятельства, при которых вы это узнали. Однако то, что я скажу дальше, вы должны хранить в строжайшем секрете. Если проговоритесь, вы поставите под удар всех – меня, себя и того человека, которому вы скажете.

Белкин выдержал долгий взгляд капитана и кивнул. Маркевич кивнул в ответ и продолжил:

– Хорошо. Мы знаем о Схеме довольно давно, однако чем больше мы о ней узнавали, тем сложнее и больше она становилась. Тогда решено было действовать тайно. Мой непосредственный начальник отдал приказ мне и… еще нескольким проверенным товарищам собирать свидетельства и доказательства, но действовать тихо и исподволь. Однако что-то пошло не так – того, кто отдал мне приказ, расстреляли этой весной как предателя родины. Противник нас опередил.

До Белкина постепенно начинало доходить, почему с ним вообще разговаривали и зачем он понадобился.

– Получается, вы остались без начальства, выполняя приказ, который никогда официально не отдавался, и ожидая инструкций, которые никогда не поступят.

– Я не выразился бы точнее! Мы не можем действовать, потому что у нас нет прикрытия сверху. Мы не можем бездействовать, потому что преступления все еще совершаются, по крайней мере, совершались до недавнего времени. К тому же мы не знаем точно, откуда ждать удар и кто является волком в овечьей шкуре, а наш враг, если он стоит за устранением нашего руководителя, знает, кто мы и где. Я жив только потому, что ничего не предпринимаю.

– А Гусев?

– Да, Гусев… Гусев значительно все усложнил. Он уже несколько лет не являлся сотрудником органов, но мы привлекли его как проверенного и надежного товарища, коммуниста, ленинца и фронтовика Гражданской войны. Его дело было самым сложным – он должен был внедриться в Схему и передавать нам сведения о ее устройстве и ключевых участниках. Долгое время все шло удачно, но потом мы лишились руководства. Некоторое время ушло на то, чтобы просто прийти в себя и понять, где мы теперь находимся.

В этот момент Гусев и предложил привлечь к работе милицию. Вернее, не милицию даже, а милиционера. Человека, который не находился бы под столь сильным давлением, как мы, который смог бы дышать относительно свободно, по крайней мере, в течение некоторого времени. Так в этом деле появились вы. Но дальше мы с ним разошлись во взглядах.

Гусев посчитал, что тянуть нельзя, нужно действовать решительно. Нужно заставить врага проявить свою суть. Его главный довод был очень силен – он говорил, что, если нас оказалось так легко обезглавить, то оставшихся прихлопнут вообще походя, да еще так, что никто ничего не заподозрит. Я же пытался убедить его в том, что нужно продолжать действовать аккуратно и что время есть, раз нас не отправили к стенке вместе с… нашим руководителем.

– Видимо, он вас не послушал.

– Не послушал. Сначала он действовал согласно плану – нашел способ привлечь внимание милиции, то есть ваше. Но тут же сорвался и попытался спровоцировать ключевое лицо Схемы на открытые действия. В каком-то смысле у него это вышло – вы нашли колбасную фабрику. Но сам Гусев поплатился за это жизнью. Кроме того, теперь Схема пришла в движение. Кто-то ведь убил Князева в Ярославле.

Видя, как вскинулся Белкин, Маркевич удовлетворенно кивнул.

– Да, мы знаем о «лейтенанте Андрееве» и о том, что от Князева избавились так же, как десять лет назад избавились от подставного дурачка Андреева.

– Зачем такое совпадение?

– Вы имеете в виду двух Андреевых? Может быть, это действительно просто совпадение. А может быть, кто-то что-то хочет сказать.

– Например?

– Например, до нас пытаются донести, что раз Схема выжила десять лет назад, хотя была очень близка к разгрому, значит, сможет выжить и сейчас.

– Что произошло десять лет назад?

Маркевич цокнул языком и впервые бросил взгляд в окно. Они как раз проезжали мимо Петровки, но, разумеется, не остановились. Разговор еще не был закончен.

– Никто из нас тогда не имел к этому делу отношения, все, что нам известно, известно по косвенным свидетельствам и документам. Понятно, что мы имеем дело с теми же людьми, понятно, что Андреев был лишь козлом отпущения, но на этом все. Я полагаю, что тогда была допущена ошибка – похищали не тех, кого было можно, а тех, кого хотели. Это быстро стало заметно, и пришлось выкручиваться. Думаю, это была личная ошибка ключевого человека в Схеме. Его последующие связи это только подтвердили.

Капитан замолчал, явно ожидая вопроса об этих связях и о личности «ключевого человека», но Белкин спросил совсем другое:

– А кого похищают сейчас?

– Ну, товарищ Белкин, трудно ли в наши дни похитить человека так, чтобы об этом никто ничего не знал?..

– Ну да, я тоже так решил.

Дмитрий отвернулся к окну. Он знал, что его лицо ничего не выражает и Маркевич не сможет ничего по нему прочитать. Ему просто нужно было сейчас не видеть ничьих лиц. Через несколько секунд он спросил:

– Вы так много знаете об этом «ключевом человеке». Может, вы и имя его знаете?

– Знаю.

– Кто же это?

– Профессор Николай Францевич Вернер.

Белкин резко повернулся к Маркевичу, и тот продолжил:

– Я же говорил, что вы были буквально в двух шагах от разгадки. Коллега говорил с этим человеком, но он не знал, с кем говорит, поэтому просто не имел шансов задать правильные вопросы. И это очень хорошо, потому что в ином случае младший лейтенант Таратин пополнил бы собой список пропавших без вести, а его тело с обезображенным лицом если и нашли бы, то не раньше весны.

– Откуда вы знаете об обстоятельствах расследования?

– Ну, товарищ Белкин, то, что мы поставили на вас, не означает, что мы полностью вам доверились. У нас есть способы узнавать то, что нам нужно узнать.

– Следует полагать, что усилия того лейтенанта, к которому я обращался за помощью, никак не связаны с тем, что мы сейчас разговариваем?

– Ни капли. Не беспокойтесь о нем – он уже забыл о вашей просьбе.

– Так. Допустим, я вам верю…

– Не надо. Верить не надо. Вы должны сами, самостоятельно выйти на Вернера. Но конечно, мы готовы вам помочь.

Капитан открыл свой портфель и извлек на свет достаточно объемную папку. Белкин бросил на нее долгий взгляд, затем взглянул в окно и, наконец, посмотрел прямо в глаза Маркевичу.

– Разумеется, взять ее с собой вы мне не позволите?

– Конечно, нет. Но вы можете делать записи, только имена меняйте.

Капитан тронул шофера за плечо. Машина остановилось у ближайшей обочины, и он вышел. На прощание наклонился и произнес:

– Работайте спокойно, товарищ Белкин. В Москве и Подмосковье много прекрасных, новых асфальтированных дорог. А когда закончите, просто скажите шоферу, куда вас отвезти. И не пытайтесь забрать ничего из папки – у шофера глаза на затылке, а я знаю ее содержание наизусть и все равно быстро замечу пропажу.

– Можно мне позвонить? Надо предупредить, что я в ближайшие несколько часов не появлюсь на Петровке.

– Ваше начальство уже предупредили.

На это Белкину нечего было ответить.

Маркевич захлопнул дверцу, и вскоре автомобиль уже двигался в сторону от центра города.

* * *

О ранних годах жизни Николая Францевича Вернера было известно мало. Не было ни детских или юношеских фотографий, ни каких бы то ни было документов, кроме рукописной докладной записки, согласно которой Вернер родился в Ревеле, в семье капитана второго ранга Франца Рудольфовича Вернера и Марты-Фредерики фон Копп. Почему-то было отдельно отмечено, что семья матери происходила из Ганновера. Происхождение семьи отца не уточнялось.

Николай Францевич был крещен в православие, рано лишился сначала матери, а затем отца. О братьях и сестрах сведений не было. Воспитывался в семье тетки по отцовской линии – жены писателя Мурашевского.

Дмитрий попытался припомнить такого писателя. Как будто бы всплыли в уме какие-то морские рассказы, но ничего конкретного.

О раннем образовании Вернера сведений не имелось. Известно, что он с ранних лет участвовал в революционной деятельности. Точных сведений о годе рождения Вернера не имелось, но приводились (с пометкой о ненадежности) сведения о его вступлении в РСДРП еще до достижения возраста совершеннолетия и поступления в университет.

Учился Николай Францевич на медицинском факультете Императорского Московского Университета, изучал нервные болезни. Годы обучения установить не удалось, как и факт завершения образования.

Следующие достоверные сведения о Вернере относились к 1902 году. В этом году он работал в городской больнице Вологды. Как и когда он попал в Вологду – неизвестно. Предположительно, был сослан за революционную деятельность.

В Вологде Вернер активно участвовал в революционных кружках, а также познакомился с известными в будущем революционерами А. Богдановым и А. Луначарским…

С этого момента Белкин стал читать особенно внимательно. Он не делал записей – пока все, что узнавал, можно было без проблем поместить в голове.

В деле была нечеткая и очень заретушированная совместная фотография троих молодых мужчин. Согласно подписи, на ней были запечатлены доктора Богданов и Лепский, а также Н. Вернер. Богданов стоял по центру и не был похож на себя, что, впрочем, не так уж странно – эта фотография была сделана на два десятилетия раньше, чем те изображения Богданова, которые попадались Дмитрию прежде. Имея в виду, что и Вернер мог за эти годы очень сильно измениться, Белкин все же вгляделся в его черты. Невыразительные. Жесткий, холодный взгляд, крепкий подбородок, зачесанные набок волосы над широким лбом – пожалуй, все.

Далее снова «белое пятно». Следующим документом была некая брошюра на английском языке. Белкин понял только слова «кровь», «вода» и «жизнь», а также то, что брошюра была издана в Гамбурге в 1907 году. Почему на английском – конечно, ответа не было.

Следующая информация относилась уже к 1914 году. Здесь судьба вновь свела Вернера с Богдановым. Николай Францевич был указан в обгоревшем списке персонала одного из военных госпиталей. Кроме того, была еще одна фотография, на которой Вернер и Богданов (который был почему-то подписан как Максимов) были запечатлены в белых халатах.

Затем ожидаемая лакуна, вплоть до лета 1917 года. Старая пожелтевшая афишка приглашала на открытые лекции товарища Вернера (Рейнерта) о гигиене крови и новом учении о классовых различиях крови.

Еще несколько рекламных листков – похоже, в те годы Вернер много и плодотворно работал над «новым учением».

Далее кое-что интересное. Перепечатка письма некоего А. Порожнего, в котором он рассказывал о посещении лекции профессора Вернера. Если верить письму, Вернер утверждал, что из-за разного положения помещиков, буржуазии и трудящихся, существовавшего на протяжении многих поколений, состав их крови соответствующим образом изменился. Он предположил, что разница крови (он называл эти различия «спектром»), если она будет неопровержимо доказана, позволит утверждать, что трудящиеся и классы-угнетатели представляют собой два обособленных вида человека, различающихся сильнее, чем швед отличается от араба, а англичанин – от индуса. Товарищу Порожнему эта теория очень понравилась, и он, опираясь уже на свои собственные измышления, писал о том, что дело за малым – нужно изобрести способ, который позволит по крови определять контру.

Затем вдруг неожиданный поворот – вслед за письмом шла очередная брошюра, подписанная именем Богданова и посвященная пролетарской культуре. Белкину даже показалось, что он уже видел ее во время своих изысканий. Богданов упоминал Вернера, называя его одним из наиболее одаренных молодых ученых, которые смогли получить достойное их внимание только благодаря революции, породившей новое, пролетарское отношение к науке и культуре.

Белкин отвлекся и бросил взгляд в окно – они были уже в пригороде. Водитель по-прежнему молчал и не отрывал взгляд от дороги. Дмитрию вдруг подумалось, что он находится в некоем странном положении существования и несуществования одновременно. Весь мир сжался до размеров крошечной кабины, затерянной среди обширного пространства, заполненного отдаленными и искаженными образами. Время то ли замедлилось, то ли остановилось и превратилось в теоретическую концепцию. Белкин очень остро почувствовал, до какой же степени он ничем не управляет, до какой степени вынужден вжиматься в пассажирское кресло своей металлической скорлупки, погружаясь все глубже в то, чему не может сразу дать определение.

Служебные дела так не составлялись – здесь было мало анкетных данных, зато много разрозненных материалов, призванных воссоздать образ Николая Францевича Вернера во всей его многомерной сложности. Возможно, это был компромат – но здесь почти все сведения из открытых источников или касались публичной деятельности Вернера – никаких любовниц, валюты и опрометчивых высказываний. Дмитрий еще раз посмотрел на папку – это исследование. Кто-то исследовал профессора Вернера, как сам Белкин прежде пытался исследовать Богданова. Поэтому его постоянно преследовало чувство, что он уже это видел – Вернер с Богдановым были очень похожими людьми и, видимо, действительно близкими товарищами, если не друзьями. Один будто бы следовал за другим.

В 1923 году Вернера задержали. Была копия протокола (копия потому, что без подписей). Вернеру пытались пристегнуть связь с некоей «Рабочей Правдой» – Белкин покопался в своей памяти, но ничего похожего не всплыло в голове. Работали напористо, грубо, в четыре захода. Почему-то даже здесь не было данных о дате рождения – обычные протокольные вопросы просто не были заданы или, что еще хуже, были вымараны. Вернер отвечал спокойно и бессодержательно – ни в каких контрреволюционных организациях не состоял, о членстве товарища Богданова в подобных организациях ничего не знает, но отказывается верить в то, что товарищ Богданов может быть предателем советской власти.

На четвертом допросе тон поменялся. От обличения следователь перешел к обходительному убеждению. И о Богданове речь больше не шла – говорили о некоем товарище Елизарове. Вернер сообщал, что у товарища Елизарова был странный знакомый, которого тот обычно представлял как португальского товарища из рабочего движения этой страны. Личных бесед с указанным товарищем Вернер не имел, так как не знал португальского языка, а португальский товарищ не говорил по-русски. Чем дальше шел допрос, тем больше Белкину казалось, что Вернер издевается. С его слов, с португальским товарищем (имя которого так и не прозвучало) успели познакомиться очень многие уважаемые товарищи. Имена их были вымараны в этой перепечатке – причем именно вымараны, то есть изначально они здесь были. Дмитрий предположил, что Маркевич подготовился к встрече с ним как следует и некоторые вещи решил скрыть – что, в общем, говорило само за себя.

Когда в 1926 году Богданову позволили создать и возглавить Институт переливания крови, Вернер, конечно, сразу же включился в работу. Белкин пробежал глазами листок со списком публикаций Вернера – судя по названиям, все работы были посвящены специфическим вопросам крови. Дмитрий не был уверен в том, что Николай Францевич имел право называть себя профессором, но, судя по всему, своей темой он владел весьма профессионально.

Следующим документом почему-то была копия из милицейского дела об обстоятельствах обнаружения и состоянии тела Юлии Федорцевой – той самой артистки мюзик-холла, которой перерезали горло. Из тех, кто погиб десять лет назад, она была единственной, кто умер не от постепенного обескровливания, а от непосредственного насилия.

Белкин понимал логику составителя дела – Федорцева выбивалась из ряда, отличалась, значит, в ней было что-то, что могло привести к убийце. Он прервал себя и вернулся к фотографии времен Мировой войны. Уверен ли он был в том, что, глядя на Вернера, смотрел на убийцу? Причем, на убийцу убежденного, изощренного и совершенно хладнокровного. Вернер определенно был убежденным человеком, как и Богданов. Даже фанатичным. А значит, могло быть что угодно – с фанатичными людьми ни в чем нельзя быть уверенным.

Белкин пробежал глазами описание тела Федорцевой и убедился в том, что не позабыл и не упустил ничего важного.

Следующий документ датировался маем 1928 года. Это был запрос в Наркомпрос на иностранную поездку в Берлин, на конференцию по гематологии при Берлинском университете Фридриха-Вильгельма. Затем еще один – на этот раз в Париж, уже в июне. И еще – в Вену, в октябре. Белкин припомнил, что Богданов умер в апреле 1928 года. Видимо, после смерти своего друга и покровителя профессор Вернер попытался покинуть СССР, но у него это не вышло. Он бомбардировал Наркомпрос просьбами и запросами вплоть до 1931 года, ссылаясь на профессиональные конференции, на личные приглашения зарубежных университетов, на необходимость освоить новые достижения в науке о крови, на свое пошатнувшееся здоровье, отчаянно нуждающееся в южном морском климате. Но видимо, он здесь кому-то был очень нужен. Или был не нужен там.

Белкину стало интересно, откуда чекисты взяли эти документы. Судя по всему, это были подлинники, набранные и подписанные лично Вернером – у него была довольно длинная и детальная подпись. Неужели их запросили в Наркомпросе? Через несколько мгновений Дмитрий решил выкинуть этот вопрос из головы – у госбезопасности было много способов добыть какой угодно документ.

На этом публичная биография профессора Вернера завершалась. Но не содержимое папки. Теперь перед Белкиным были отчеты о наблюдении. Он пролистал их до конца – за Вернером следили с октября 1935 года. Вернее, Дмитрию была предоставлена информация о слежке начиная именно с этого времени, причем с лакунами, что, впрочем, было неудивительно: вряд ли за профессором следили непрерывно – на это просто никто не дал бы ресурсов. Да и большинство отчетов, так или иначе, не содержали в себе ничего ценного – даже самый кровавый убийца бо`льшую часть своего времени тратит на быт и сон. Поэтому Белкин был даже благодарен Маркевичу (или тому, кто делал выборку) за то, что теперь ему не грозило утонуть в рутинных отчетах.

Чекисты знали свое дело. Им было известно о колбасной фабрике. У Белкина неприятно закололо в висках, когда он понял, что колбасная фабрика «работала» уже осенью 1936 года. Чекисты знали о мусоровозе и о Князеве с Суховеем. Почему-то ничего не говорилось о способе избавления от трупов, который был до появления Князева и Суховея, а они были вовлечены в это не более нескольких месяцев. Это было неприятно – такая информация должна была быть. Если чекисты знали, что происходило на колбасной фабрике, значит, должны были узнать и то, как Вернер избавлялся от тел. Значит, Маркевич решил не показывать эти сведения Дмитрию, как прежде решил не показывать, с кем общался безвестный «португальский товарищ». Дмитрий снова подумал о еще одном обстоятельстве, которое он на месте чекистов выяснил бы всенепременно – кто и как попадал к Вернеру в холодильник? Они просто не могли этого не знать, учитывая, насколько их возможности превосходили возможности следователей МУРа. А значит, Маркевич решил, что Белкину не стоит знать ответ на этот вопрос. Именно поэтому при разговоре капитан от этого вопроса неловко уклонился, а в предоставленных материалах ответа на него просто не было.

Однако из того, что ему все же решили показать, нужно было извлечь все, что можно, до самого конца. Близкий круг Вернера был тесен, хотя общался он со многими людьми. Из тех, кто встречался с профессором регулярно и явно имел с ним личные отношения, обращали на себя внимание Мария Анчевская и Александра Рысина.

Белкин откинул голову назад и прикрыл глаза. Это было странно. Неужели Рысина не знала, кто он такой? Это возможно. Она могла и не видеть его, пока ее держали в том подвале. Но зачем это было нужно ему и как давно он поддерживал с ней общение? Дмитрий стал торопливо копаться в самых свежих отчетах. Последний из них был датирован тем самым днем, когда он опрашивал Рысину. В тот вечер она приходила к Вернеру. Это не могло быть совпадением – она знала, кто он. И она сообщила ему о Белкине. Значит, возможно, странная выходка с дурманным вином была его идеей. А даже если это и была инициатива Александры, Вернер, так или иначе, знал о том, что к Рысиной тоже приходила милиция, знал о Белкине. И это было неприятно.

Перед взглядом Дмитрия невольно возникла «адская машина», вытягивавшая из Александры кровь, но на этот раз Саша не кричала про бессмертного Ленина – она раскатисто хохотала. А кто сказал, что она не была сообщницей Вернера уже тогда – десять лет назад? Если оставить ее за скобками, единственной выжившей оказывалась сошедшая с ума и вскорости умершая неизвестная. Из-за смерти Андреева показания Рысиной не сыграли большой роли, но вот Белкина она вполне могла осознанно водить за нос, описывая обстоятельства своего похищения.

Другая близкая знакомая Вернера – Мария Анчевская – тоже фигурировала в старом деле. Белкин понял, что нужно будет обязательно переговорить с Таратиным обо всех обстоятельствах его общения и с Анчевской, и с самим профессором. Все, что он услышал, могло оказаться очень важным, даже ложь.

Двумя этими женщинами круг приятелей Вернера не ограничивался – судя по отчетам, он встречался время от времени с бывшими коллегами по Институту переливания крови, но, кажется, со всеми старался держать дистанцию.

Белкин отложил отчеты о слежке и стал рассматривать фотографии. Сделанные тайком, часто с большого расстояния, они не баловали четкостью и детальностью, но представление о внешности Вернера составить можно было. Вопреки ожиданиям Белкина он оказался похож на себя в молодости и совсем не походил на старика, хотя ему никак не могло быть меньше пятидесяти пяти, а скорее всего, было за шестьдесят.

На одной из фотографий Вернер был за рулем личного автомобиля, а в женщине, сидевшей рядом с ним, Белкин без труда узнал Рысину. Она улыбалась и смотрела на него широко раскрытыми глазами. На другой Вернер был мало похож на себя. Он куда-то шел, и Белкин по окрестностям понял, что это недалеко от колбасной фабрики.

Дмитрий долго рассматривал фотографии, пытаясь запомнить внешность профессора. На этом материалы дела подошли к концу. Но оставалось одно важное обстоятельство: что происходило с кровью? Судя по всему, срыв с мусоровозом напугал Вернера, поэтому он и избавился от своих жертв разом. Но убил-то он их тем же способом, что и того несчастного, которого стащил из кузова мусоровоза Прохоров. А значит, у него появилось большое количество крови. Но ее ведь нужно как-то хранить, да и просто незаметно вывезти такое количество крови с фабрики, которая считалась заброшенной, – это задача. Белкин еще раз проверил отчеты – разумеется, там ничего не было о тех днях, которые предшествовали обнаружению тела Гусева и трупов в холодильной камере. Вернее, о некоторых из этих дней отчеты были, но с лакунами по несколько часов – это от него тоже скрыли.

Он аккуратно сложил материалы в папку – ровно в том же порядке, в котором они были изначально – и обратился к водителю напрямую:

– Так чего вы от меня хотите?

Тот повернул к нему голову и произнес низким, похожим на шепот голосом:

– Вы – следователь. Расследуйте.

– А что потом? Если вы не можете к нему подобраться, я тем более не смогу.

– Ошибка. О нас знает и он, и те, кто его защищает. О вас он тоже знает от этой Рысиной, но по сравнению с нами вы для него – досадная мелочь, комар, мельтешащий над ухом. Он не будет задействовать против вас все связи, которыми располагает, пока вы не станете для него реальной угрозой. И вот тогда нужно будет взять его с поличным. Чтобы даже его покровители побоялись за него вступиться.

– Это большой риск для меня, – покачал головой Белкин.

– Для нас тоже.

– Но у вас, в отличие от меня, есть выбор.

– Нет никакого выбора. Сам факт того, что мы знаем о Схеме, является для нас смертным приговором. Наш единственный шанс – это уничтожить Схему прежде, чем от нас избавятся.

– И как это вас защитит?

На это шофер не ответил.

Белкин стал смотреть в окно, однако через минуту спохватился:

– А как мы будем поддерживать связь?

– Никак. Мы следим за вами – помните об этом. Если появится что-то, о чем вам следует знать, мы найдем способ вам сообщить.

– Допустим, у меня получится, и я его арестую. Что дальше? Неужели вы думаете, что он дойдет до суда?

– Нет, не дойдет. Я… мы думаем, что его убьют и оборвут все нити, которые существуют между ним и теми, для кого он добывает кровь.

– Кстати, нигде в деле нет ни слова о том, зачем это на самом деле нужно. Что происходит с кровью?

Ответа не последовало, но Белкин этого и ожидал.

* * *

Он попросил отвезти его на Петровку. Конечно, новые обстоятельства и новое положение вещей нужно было обдумать, обдумать тщательно, всесторонне. В одиночестве. Нельзя было в таком состоянии ехать прямо домой, хотя, конечно, о какой-то содержательной работе сегодня речь идти не могла.

Автомобиль остановился на некотором отдалении от здания МУРа – Дмитрий понимал, зачем это. Однако он где-то с полминуты смотрел в пустоту, прежде чем выбрался из машины. Тело затекло, глаза болели, в душе царило смятение – ответы, как это обычно и бывает, принесли не успокоение, а лишь новые вопросы.

– На случай, если спросят, где я был, что мне сказать?

– Вас вызывали на Лубянку для отчета по текущему делу.

– Круто вы решаете вопросы.

– Зато вас не станут слишком уж настойчиво расспрашивать, не так ли?

– Пожалуй, так, – кивнул Белкин, захлопнул дверцу авто, и через мгновение черная машина сорвалась с места и растаяла в сумеречных улицах.

Белкин быстрым шагом дошел до Петровки. Взлетев по лестнице (сорок девять ступенек), он буквально ворвался в кабинет. У него не было причин так торопиться, но он делал это неосознанно. В кабинете были Таратин и Хворостин. Таратин уже собирался уходить, и Дмитрий понял, что ему повезло.

– Женя, уже уходите? Позволите составить вам компанию?

– Да, к-конечно. – Судя по голосу, Евгений удивился.

Они вышли на улицу, но Белкин не начинал разговор, пока они не отошли от парадного входа на приличное расстояние.

– Женя, вы обсуждали обстоятельства дела об обескровленных телах с кем-то кроме меня?

– Ну только со своими. А что?

– С кем именно?

– Да почти со всеми – с Архиповым, с Хворостиным, с Раском…

– Что вы говорили Раску?

– Да я точно не помню – обычная болтовня. В чем дело, Дмитрий Петрович?

– Запомните, Женя, Раск – осведомитель госбезопасности. Больше при нем ни слова о подробностях расследования.

– Откуда вы?..

– Они знают все обстоятельства нашего расследования так, как будто мы сами им докладываемся. Знают о том, что вы встречались с Анчевской и профессором Вернером, а я – с Рысиной.

Таратин остановился, и Дмитрий, обернувшись к нему, увидел на лице молодого коллеги смесь изумления и злобы. Евгений поднял на Белкина невидящий взгляд и произнес с непривычной для его речи чеканностью:

– Где. Вы. Были?

Белкин не стал отвечать сразу. Пока что в капкане был только он, и у Таратина были все возможности вылезти из этого дела без последствий. Но если он расскажет ему обо всем, что узнал за последние дни, дороги назад для Евгения не будет. Взвесив обстоятельства, Белкин решил ответить полуправду:

– На Лубянке. Давал отчет. Но только ни одно мое слово не было для них сюрпризом.

Во взгляде Таратина появилась осмысленность.

– Дмитрий Петрович, я не рассказывал о Марии… Анчевской и профессоре Вернере никому. Кроме вас.

– Да, Женя. Я тоже. Значит, за нами следят.

– Расскажите все.

Дмитрий вновь ответил не сразу – он резал монтажными ножницами, вымарывал, ретушировал и заштриховывал то, о чем Таратину знать не стоило. По крайней мере, сейчас.

– Помните, я удивился тому, что это дело не забрали у нас после того, как мы обнаружили трупы в холодильной камере?

Евгений лишь кивнул. От его привычной раскованности не осталось и следа – он шел, ссутулившись и заложив руки в карманы. Белкину пришло в голову, что так Таратин был изрядно похож на него самого.

– Мне не показалось – это действительно было странно, – продолжал Белкин. – Дело в том, что чекисты знают, кого мы ищем.

На лице Евгения проявилось болезненное выражение, но он быстро справился с собой и спросил:

– Тогда почему они не действуют?

– Они полагают, что у него есть покровители.

– Но что за покровители…

Таратин не стал заканчивать свой вопрос, потому что ответ на него был опаснее ядовитой змеи.

– Вот и я подумал об этом. Разумеется, мне ничего не сказали прямо, но намекнули, что сами они сейчас действовать не могут. Вот поэтому им потребовался я. Я должен найти вещественные доказательства против этого человека, да такие, чтобы попытка его защитить была бы его покровителям невыгодна.

– Это смертная работа, Дмитрий Петрович.

– Возможно, Женя, вполне возможно. Поэтому я и говорю, что все это придется делать мне, а не нам.

– Почему вы решили, что Раск – стукач?

– Меня вызвали на следующий день после разговора с ним.

– Разговора о чем?

– Я решил… я сказал ему, что удивлен отсутствию интереса чекистов к моему расследованию.

– Они хотя бы поделились с вами сведениями? Раз они следят за нами, значит, у них уже что-то должно быть.

– О да. Они дали мне почти все, кроме вещественных улик. Ну как дали – просто на это посмотреть.

– Так что у нас есть?

– «У нас»? Женя, вы не обязаны тонуть в этом болоте вместе со мной. Пока что вы лишь помогали мне. Но если я назову вам имя…

– Да, понимаю – я буду повязан.

– Вы готовы к этому?

Неожиданно Таратин ухмыльнулся, сразу став самим собой.

– Конечно. Не тяните уже, Дмитрий Петрович!

– Чекисты считают, что организатором всей этой Схемы является профессор Вернер.

Вновь ухмылка, на этот раз немного нервная и сопровождаемая недоверием, написанным на лице.

– Честно говоря, я в этом сильно сомневаюсь, – покачал головой Таратин.

– Почему?

– Да это тихий пенсионер. Пенсия у него хорошая. И жилплощадь… В общем, он жизнью наслаждается и заслуженным отдыхом. Роман пишет – он мне даже отрывки читал. Ему незачем заниматься какими-то убийствами. Мне кажется, что это ошибка.

– А вот меня им удалось убедить. Кстати, вы знали, что Мария Анчевская поддерживает с ним общение?

– Конечно. Они этого и не скрывали. Вы что, думаете, что и она?..

– Не знаю. Во всяком случае, ей может быть что-то известно, что-то, о чем она вам не сказала.

– Дмитрий Петрович, мне кажется, что чекисты просто, как всегда, лепят и шьют, лишь бы прилепить и пришить! Может, они хотят разгромить Институт переливания крови, а это лишь повод?

Белкин остановился и быстро огляделся – кажется, никто не слышал эмоциональной и опрометчивой тирады Евгения. Он укоризненно посмотрел на молодого коллегу, но тот и сам понял, что нужно быть аккуратнее, и понизил голос:

– В общем, я не верю в то, что профессор Вернер как-то с этим связан. Да, он был научруком Андреева, но это не значит, что он был с Андреевым заодно. Да по нему было видно, насколько ему неприятно вспоминать эту историю! Его ведь именно из-за этого отправили на пенсию, хотя он хотел продолжить работу в институте.

– Да, я помню – вы рассказывали. Тогда ответьте, почему он не сообщил вам о том, что общается с единственной выжившей жертвой тех преступлений? Почему не рассказал о том, как пытался выехать за границу после тех событий?

– Да потому, что к нему пришел человек из НКВД! Да, из милиции, а не из госбезопасности, но от этого не легче. Он отвечал на те вопросы, которые я задавал, отвечал подробно и, как мне показалось, искренне.

– Женя, я собственными глазами видел отчеты по наблюдению за Вернером – он регулярно бывал на колбасной фабрике. Да я и его фотографию, сделанную рядом с фабрикой, видел. Видел собственными глазами.

– Вы увидели то, что вам показали, подделать отчеты – для них это плевое дело. А фотография… да откуда вы вообще взяли, что она снята именно там?

Белкин почувствовал, что начинает злиться, вернее уже близок к взрыву. Тупой, бестолковый молокосос капризничал, как невоспитанный ребенок – «в это верю», «в это не верю». Он несколько раз глубоко вздохнул – усталость подвела его к черте ближе, чем нужно. Намного ближе. Однако, когда Дмитрий заговорил, голос его был спокоен:

– Я узнал окрестности фабрики. А у меня – вы знаете – очень хорошая память.

И неожиданно Таратин сдался. Его лицо стало безучастным, а плечи поникли.

– Ладно. Давайте работать. Что мы будем делать дальше?

– Для начала перескажите мне еще раз ваш разговор с Вернером. Все, что вспомните.

* * *

За дверью послышался какой-то шум, и Зинаида приподняла голову со спинки кресла. Однако шум больше не повторялся. Усталая дрема быстро вернулась. Зина понимала, что нужно просто признать очевидное и нормально лечь спать. Но для этого необходимо было приложить усилие – стряхнуть с себя плед полусна, подняться на ноги и переодеться в ночную рубашку. Кроме того, пока она дремала в ожидании Дмитрия, факт того, что придется вновь засыпать одной, фактом еще не был, и можно было тешить себя скромной надеждой. Зина ненавидела засыпать в одиночестве. Она не тревожилась – работа Дмитрия сама по себе подразумевала ненормированный график. Правда, приходил пораньше он редко, а вот задерживался до ночи регулярно.

Сонные мысли были медлительными, вязкими и липкими. Самые тяжелые она гнала, хотя, конечно, они не исчезали, а лишь отступали в тень. Зина принудила себя думать о следующем воскресенье. Она договорилась с отцом Сергием, оставалось договориться с Дмитрием и найти свидетелей. Это был важный вопрос. Дмитрий, наверное, попросит Стрельникова – старик был для него как отец, пускай они и очень редко виделись в последние годы. А вот о своем настоящем отце Дмитрий никогда не вспоминал.

Зина поняла, что спугнула сон. Она открыла глаза и села прямо, запрокинув голову. Теперь она видела потолок, точнее, размытое серое пятно – без очков в пятна превращался весь мир. Она вдруг подумала, что она еще очень мало знает Дмитрия. Тогда, шесть лет назад, она вцепилась в него, чтобы не сойти с ума. Кажется, он вцепился в нее по той же причине. Когда Зина осознала, что он влюблен, было уже поздно, и она понимала, что такие, как Дмитрий, влюбляются крепко, даже болезненно.

Они долго не говорили о прошлом. Ее жизнь была соткана из прошлого, но все эти нити вели к крючкам, болезненно вцепившимся в душу. Нужно было хотя бы на некоторое время оставить эту натянутую ткань в покое. Когда Зина все же стала говорить с Дмитрием о Георгии, о своем муже, о своей жизни и о том, что с ней было, он ответил лишь, что теперь понимает ее тягу к осторожности. Она ожидала другого – что он откроется в ответ. И он довольно искренне говорил о Георгии, о Стрельникове и о своей работе, даже об этой… как ее? Саша, кажется? Но почти ничего о своем детстве. Дмитрий не молчал – он рассказал, когда и откуда переехал в Москву, какую-то, словно бы вычитанную в советском журнале, историю о том, как решил стать милиционером. Складывалось ощущение, будто он был собран на заводе в конце 1920-х сразу взрослым, если, конечно, его можно было считать взрослым. Зина долго пыталась пробраться туда – в давние воспоминания, даже злилась на Дмитрия, но в определенный момент поняла, что, по мнению самого Дмитрия, там, в далеком детстве и юности, просто не было ничего, что стоило бы воспоминаний.

То ли дело головоломка, которую он решил в день, когда они познакомились. Зина была почти уверена в том, что, если поставить перед ним такую задачу, он смог бы восстановить тот портрет по клеточкам со всей точностью. Портрет ее мужа, который она составила в период своего увлечения головоломками. Тогда у нее была другая жизнь, в которой было намного больше математики. Но сейчас та жизнь казалась чем-то нереальным, чем-то, что случилось с другим человеком. Значит, она была не важна – то, что было важно, Зина переживала как свое.

Слава богу, в последнюю пару лет Дмитрий почти не брался за математические головоломки – ей было страшновато смотреть на то, как он прогонял через свой разум потоки чисел и абстрактных фигур, держа их все в памяти. Она так не могла. В такие моменты Дмитрий мог сидеть, не двигаясь, часами – действительно заводская сборка.

Разумеется, он не мог найти себе нормальную женщину, поэтому первой его любовью была жестокосердная двуличная кошка, которой просто хотелось поиграть. А второй – она, Зина. Очкастая сова, намного старше по возрасту. Нервная, трусливая. Совершившая в жизни только один смелый поступок, за который, конечно, поплатилась, только не своей жизнью, а чужой – замечательной жизнью.

Зина выпрямилась и приказала себе успокоиться. Она считала правдой все, что думала о себе, но от этих мыслей не было толку. По крайней мере, Дмитрий любил ее всю целиком, правда, скорее всего, он просто не понимал, на что смотрел.

Блуждающий взгляд упал на зеркало. Конечно, в нем Зина тоже увидела лишь пятно, но она хорошо знала свое лицо, поэтому бросила в тишину:

– Некрасивая еще.

Получилось насмешливо, и это было хорошо. Зина заставила себя улыбнуться и решительно встала на ноги. Пора было ложиться спать.

Кто-то закопошился у двери. Защелкал и зашуршал замок, в который вставляли ключ. Она прошла к двери и увидела в «глазок» макушку Дмитрия, который смотрел на замочную скважину и даже немного наклонился к ней. Она открыла дверь, и после небольшой заминки Дмитрий вошел. Он был дома.

От него пахло выпивкой. Довольно сильно. Зина надела очки и смогла увидеть его безумный взгляд. Протянула руки к его вискам – он дернулся, отмахнулся, но тут же спохватился, и лицо исказило чувство вины. Зина поняла, что ей нужно немедленно, прямо сейчас показать ему, что она рядом, что он не один, и ему не обязательно справляться со своей бедой в одиночестве. Она обняла его, преодолевая сопротивление – вялое, негрубое и быстро сошедшее на нет. Его руки легли на ее спину, затем двинулись вверх и утвердились на ее плечах приятной тяжестью.

– Что случилось?

– Я немного выпил. Прости.

Дмитрий пил очень мало, и обычно они делали это вдвоем. Она не смогла бы вспомнить ни одного момента, подобного этому, в котором помощь была бы нужна ему. Зато за эти годы было несколько моментов, когда помощь нужна была ей.

Зина оторвалась от Дмитрия, а его руки вновь переместились и теперь держали ее лицо. Она почувствовала на щеке какую-то влагу, и, словно прочтя ее мысли, Дмитрий тут же отдернул руки. Зина провела пальцами по щеке и, увидев на них смазанную кровь, тут же схватила Дмитрия за правую ладонь – он не пытался вырваться. Костяшки были разбиты в кровь. Она повторила:

– Что случилось?

– Так было надо.

– Это по работе?

– В каком-то смысле.

Зина не стала больше задавать вопросов. Она помогла Дмитрию снять пальто и разуться, после этого провела его в ванную комнату и стала промывать разбитую руку. Дмитрий бил долго, со всей отдачей, со злобой, которой она у него никогда не видела. Зина заметила деревянную щепку, застрявшую в коже, попыталась подцепить ее ногтями, но лишь снова раскровила рану.

– Подожди здесь.

Дмитрий ничего не ответил.

Она сходила за пинцетом, а также за спиртом, ватой и бинтом. Даже пинцетом ей не сразу удалось зацепить проклятую занозу, которую было плохо видно из-за крови. Зина несколько раз смывала ее, но та все не останавливалась, пускай ее вытекало и немного. Но так или иначе, прежде чем заниматься ранкой, нужно было вытащить занозу.

Дмитрий никак не реагировал на ее неудачные попытки. Она один раз подняла на него взгляд, хотела спросить, не больно ли ему, но увидела, что он завороженно и даже с улыбкой смотрит на собственную кровь, не испытывая, кажется, ни малейших неудобств. Его лицо напугало ее, да так, что Зина опустила голову и не поднимала ее до того момента, когда заноза, наконец, была извлечена, ранки промыты, обеззаражены и перебинтованы.

– Ты что, бил по куску дерева?

– Ну да.

– Что случилось?

– Я вляпался как никогда.

– Вот как? И во что же?

– Лучше тебе не знать.

– Нет, так не пойдет. Если ты в беде, значит, мы оба в беде.

В следующие полчаса Зина буквально почувствовала, как у нее поседело несколько волосков. Причем самым пугающим, наверное, было то, что Дмитрий говорил ровным, спокойным тоном, так, словно речь шла о рабочей рутине. И Зина знала, что тут нет ни грамма актерства – просто чувства, на которые Дмитрий и так был скуп, теперь перегорели, и остались лишь факты, проходившие через его разум. При этом у Зины было чувство, что он все же пытался уберечь ее от совсем уж мрачных деталей, и от того, о чем он рассказывал и о чем решил умолчать, по спине начинали бегать ледяные мурашки.

Дмитрий замолчал и весь обмяк, будто бы держал себя лишь для того, чтобы поделиться с ней. До Зины донесся слабый шепот:

– Разумеется, я не должен был тебе этого говорить.

– И не говорил, – ответила Зина почти неосознанно – в голову стучалась другая мысль. Мысль о том, что Дмитрий рассказал ей не все не только в смысле обстоятельств дела. Это было не первое сложное дело в его жизни, но прежде в таком состоянии она видела его только один раз.

– Митя, это ведь не все.

– Нет, не все. Дело в том, что я собираюсь поймать этого Верн… Профессора.

– Разумеется. Это же кошмар. Если у тебя есть возможность его остановить, ты должен это сделать. Только…

– Но для этого мне придется сделать кое-что, – перебил он ее. – Кое-что, что касается тебя. Нас обоих. После этого ты не захочешь знаться со мной.

– О чем ты?

– Мне придется предать тебя. И я не знаю, насколько далеко это зайдет. Я надеюсь, что все обойдется заигрываниями, но играть нужно будет со всей отдачей, и тогда…

Зина сняла очки. Руки почему-то дрожали.

– Кто она?

– Это Александра, которая нас приглашала.

– Без этого не обойтись?

– Даже если и можно обойтись, я не знаю как. Она – это лучший способ к нему подобраться. Прости меня… Я напился, потому что весь вечер пытался как-то обойти или обхитрить самого себя, но ничего не придумал. Если я хочу остановить профессора, мне придется предать тебя. Хоть и не искренне, хоть и на мгновение. Или это, или придется отступиться.

– И ты выбрал… – Голос Зины прозвучал жестко.

– Я не могу отступиться, ты же знаешь. Поэтому вот… – Он приподнял забинтованную руку.

– Чего ты от меня хочешь?

– Не знаю. Наверное, чтобы ты меня простила. Хотя и понимаю, что это невозможно.

Зина поднялась и положила руку ему на плечо.

– Это было бы невозможно, если бы ты мне солгал. А так… не знаю. Я постараюсь. Делай то, что должен делать. Только пообещай, нет, поклянись мне, что выживешь. Как тогда, когда мы решили быть вместе.

Он посмотрел на нее снизу вверх, заглянул прямо в глаза, и, пускай лицо его расплывалось, Зина видела Дмитрия очень четко – четко, как никогда.

– Я клянусь, что сделаю все, чтобы выжить.

Это было не то, чего она хотела, но она понимала, что он не станет брать на себя то, чего не сможет вынести. И он не станет ей врать. Теперь она была в этом полностью уверена.

Зина отпустила его плечо, отошла к кровати и обернулась к Дмитрию:

– Ты идешь?

* * *

Александра не любила себя в такие дни. Поблекший мир, не заполненный переживаниями лицедейства, давил на нее с силой пудовой гири. Хотелось разогнать кровь, наполнить суставы болью отчаянных движений, а лицу придать хоть какое-то выражение, кроме выражения молчаливой сосредоточенности. Хотелось пуститься в очередное приключение, наполненное неприятными, опасными людьми, к которым нужно будет подобраться как можно ближе – как натуралист подкрадывается ко льву.

Но в последнее время таких приключений было мало. Николай, кажется, испытывал какие-то затруднения или, по крайней мере, переживания, а потому мало обращал на нее внимание. Александра понимала – он был большим человеком и делал очень большое и опасное дело, ему было не до ее скуки.

Следователь Белкин, прямой, как свая, завернутый в пальто, стоял у проходной, прислонившись к стене. Он опустил голову и прикрыл глаза, будто решил подремать.

Александру охватило беспокойство. Ей казалось, что ее напористые усилия отпугнули Белкина. Она так и не смогла найти его с женой после спектакля, и, судя по всему, дело было именно в жене. Конечно, женщины сразу чувствуют, когда по их мужчинам начинают «работать» другие женщины. Тем более что у этой очкастой тетки не было ничего, чем она могла бы переиграть Александру. Эта неудача раздосадовала ее. А теперь вот Белкин решил нагрянуть ни с того ни с сего.

Александра подошла. Глаза Белкина оставались закрыты, но он словно бы узнал ее по запаху и звуку шагов.

– Добрый вечер, Саша.

– Добрый вечер, товарищ Белкин. Вы ко мне?

Глаза Белкина широко открылись – почему-то она этого не ожидала и даже невольно отпрянула назад. Он же широко улыбнулся:

– Да, я к вам. У вас были дела на этот вечер?

Александра ответила на его улыбку. Кажется, следователю просто потребовалось больше времени на то, чтобы пробудилось желание. Теперь нужно было играть раскованно и непринужденно.

– Я очень устала сегодня и собиралась пойти домой.

– А можно вас куда-нибудь пригласить?

– Ну, попробуйте.

– Вы, верно, голодны? Как насчет ресторана?

Александра опустила голову и быстро оценила свой вид. Пожалуй, можно говорить, что Белкин подстерег ее. Из-за этого она не успела подготовиться, не успела оформить ни себя, ни сцену для себя. Саша подняла на него взгляд, исполненный искренней усталости.

– Там будут люди, а я этого не хочу. Вот что, вы… можно на «ты»?

– Конечно.

– Ты ведь не ужинать со мной хочешь. Цветов при тебе тоже нет. Да и не нужны они мне. У меня есть знакомая, которой сейчас нет в Москве. Она попросила последить за ее комнатными растениями. У нее есть грузинское вино, а еда… что-нибудь придумаем по дороге.

Следователь посмотрел на нее с прищуром. Куда-то вдруг делись его растерянность и неловкость.

– А если я именно ужинать с тобой и хочу? Если ты мне всерьез понравилась?

Саша протянула руку и коснулась его щеки. Кожа Белкина была холодной (или это ее пальцы были горячими).

– Сколько ты здесь уже стоишь?

– Где-то с полчаса.

– Понятно.

Александра убрала руку, немного отступила и показала, что готова идти.

Когда завод остался позади, превратившись в механическую фантазию, Саша толкнула Дмитрия к ближней стене и приблизила свое лицо к его лицу – для этого пришлось встать на цыпочки.

– Ненавижу этот холод. А ты?

– А я в нем живу и не помню ничего другого.

– Тогда ты поймешь меня.

– Почему ты позволяешь делать это с собой?

– О чем ты?

– Об этой неземной машине, которая выкачивает твою кровь.

Александра сделала несколько шагов назад, расстегнула верхние пуговицы пальто, поймала взгляд Белкина – кажется, он готов был увидеть прямо под верхней одеждой обнаженную грудь. Слова следователя напугали ее, вызвали неприятное чувство. Словно Белкин знал что-то такое о ней, чего знать никак не мог. Чтобы отогнать это чувство, Саша рассмеялась – громко, даже развязно. Но этот смех оборвался, когда их взгляды вновь встретились – кажется, следователь был настроен серьезно. Неужели он не соврал, когда сказал, что она ему понравилась? Тогда пускай он видит, какая она. Пускай смотрит во все глаза.

– Я бы хотела сказать, что все это бутафория, что в меня в действительности никто не пускает стрелы, не втыкает иглы, не запирает меня в стальной кокон. Что мои крики не преисполнены на самом деле страданием и агонией, но это не так. Я умираю там каждый раз. И каждый раз чувствую это остро и без надежды на облегчение.

– Так зачем?..

– Наверное, затем, что я не могу иначе. Мне это нужно. Тот, кто сделал это со мной, изменил меня.

Белкин оторвался от стены и крепко взял ее за плечи.

– Расскажешь мне о нем?

– А, так вот зачем ты здесь? Дело вообще не во мне, – улыбнулась она.

– Нет, дело в тебе. Я думаю о тебе. Но я ведь следователь – я всегда на работе. Кроме того… я ревную.

– Ревнуешь?.. А кто ты такой? Кто я для тебя?

– Пока не знаю. Поможешь мне определиться?

Александра вновь приподнялась на цыпочки и поцеловала его холодные губы. Через мгновение он ответил на поцелуй. Затем крепко обнял ее и даже приподнял в воздух, но тут же отпустил и отстранился.

Саша слепо пошарила рукой, пока не нашла его ладонь – все еще холодную. Когда она заговорила, голос ее был хриплым:

– Идем за мной.

Идти было довольно далеко, но, конечно, они не стали запихиваться в набитый усталыми трудящимися прокуренный, душный трамвай. Нет, сегодня в этом городе были только она и он. Да и города никакого не было – были каменные скалы, о которые бились шумные пенистые волны, были пористые горные породы, испещренные ходами, проточенными ветром и водой, были холмы, изрытые траншеями оврагов и заросшие дикой травой, были леса – густые и черные, как спутанные волосы. Все эти образы взрывались в голове Саши яростными оттенками синего, черного и серого, редкими слепящими вспышками белого и желтого с осязаемой красной текстурой.

Александра почувствовала, что еще чуть-чуть, и ее сердце взорвется на тысячи неосвященных окон. И тут какая-то сила остановила ее, будто невидимая стена. Она вновь посмотрела на Белкина и улыбнулась ему так, будто они не виделись тысячу лет.

А он хороший. Действительно, хороший. Лучше всех, кого она приводила в квартиру несуществующей знакомой. Ключи от этой квартиры ей несколько лет назад дал Николай. Он сказал, что она может приходить сюда, когда захочет. А через две недели сказал, что ему очень нужно связаться с одним человеком из Наркомата иностранных дел, но от своего имени он этого сделать не может. Николай показал ей, где с этим человеком можно познакомиться так, чтобы это не вызвало ни у кого подозрений. Он же чуть позже предложил ей пригласить этого человека в пустую квартиру. Просторную, уставленную старинной мебелью, с очень удобной кроватью.

Эта квартира была настолько хороша, что будто бы была не по Саше – она ненавидела себя за эту мысль каждый раз, когда пересекала ее порог. Поначалу она презирала себя за то, что приходится заниматься подобным, хотела даже разорвать всяческое общение с Николаем, но к этому моменту он уже поделился с ней своей кровью, уже заполнил ту пустоту, которая терзала ее. Терзала не с того момента, когда ее похитили, а всю ее жизнь – Александра в определенный момент очень хорошо это поняла.

Теперь здесь с ней был следователь Белкин. И ему было неуютно. Он боязливо оглядывался на стены со старыми черно-золотыми обоями, на картины с обнаженными античными натурами, на стулья, обтянутые дорогой расшитой тканью.

– Как часто ты приводишь сюда мужчин?

– Как ты?..

Он бросил на нее укоризненный взгляд.

– А, ну да – ты же следователь. Вот что, следователь, – я ничего тебе не скажу. Хочешь заняться любовью – давай. Не хочешь – проваливай!

Тепло начинало отступать – оно всегда в итоге отступало.

– Зачем ты опоила меня перед своим спектаклем?

Саша откинулась на кровати и стала трогать свой живот. Вспомнилось, как ей пришлось заниматься любовью прямо в этой бутафорской машине. Это было месяц назад. Толстяк на ней пыхтел и кряхтел, но в один момент его будто вовсе не стало – осталась только машина. Тело Александры было сковано, а в машине шевелилось все, что только могло шевелиться. Это было жутко и безумно красиво. Машина казалась гигантской, она ступала прямо по крышам зданий и цехов, проламывала их своим весом, а внутри извивалась тысячами холодных щупалец и все никак не могла утолить свою жажду.

– Из-за того, что ты сказал мне.

– Что именно?

– Ты рассказал, что со мной было. И ты не ошибся ни в чем. Ты просто понял меня, как будто был рядом со мной во всех моих кошмарах. И я решила… ну я ведь знаю, что все эти… люди приходят в этот балаган для того, чтобы вдоволь повеселиться. Они приходят, смотрят на картонную боль, на бумажные слезы, на соломенную смерть, и им смешно. Они смотрят на меня, на других таких, как я, и выбирают то, что понравится. Выбирают сильную кровь…

– Как ты сказала?

Александра приподняла голову, посмотрела на Белкина, сидевшего в кресле напротив нее, и покачала головой:

– Мне весело, а тебе нет. Так быть не должно. Возьми себе вино.

– Не хочу ничего.

Саша цокнула языком, приподнялась на локтях и поманила Дмитрия пальцем. Он несколько мгновений смотрел на нее, словно сомневаясь, но все же опустился на кровать рядом с ней. Только тут Саша заметила повязку на его правой руке.

– Бандитская пуля?

– Нет, просто хотел сделать себе больно, – ответил он.

– Это мне знакомо.

Александра забралась на кровать с ногами и прижалась к Белкину. В один момент ей показалось, что он отшатнется или дернется, но он остался недвижим, лишь тихо произнес:

– Ты сказала, что они видят в вас сильную кровь. Что ты имела в виду?

– А что я могла иметь в виду?

Белкин погладил ее по лицу. Александра увидела его глаза совсем рядом. Отчего-то его зрачки были расширены и напоминали беззвездную вселенную с умершим временем.

– Не ври мне, ты знаешь, что эти люди пьют кровь.

– Пьют?.. Ты не понял ничего. И ничего не знаешь.

Саша нахмурила лоб, но затем увлекла за собой Дмитрия и легла рядом с ним. Он обнял ее за плечо, и в этот момент что-то произошло. Что-то важное. Что-то в этом жесте дышало таким теплом – не горячностью, не жаром, не вожделением, а обычным теплом, что кусок льда, составлявший естество Александры, стал таять, и под толщей этого льда начали проступать контуры чего-то еще, чего-то давно забытого, а, точнее, так никогда и не случившегося.

– Они смотрят на меня, но и я смотрю на них. Я опоила тебя для того, чтобы ты увидел то, что вижу я. А я вижу великий завод, чье чудовищное изощренное совершенство так и не могу познать. Я вижу стальные зубы, грызущие недра земли и пьющие кровь ее, я вижу астрономические шпили, возносящиеся выше атмосферы, вижу станки и конвейеры, длящиеся на тысячи километров, вижу невероятное производство, которое будто бы существует ни для чего. Но так ведь не может быть. Ну заводы не строят сами себя только ради факта своего существования. И иногда мне кажется, что я вижу его – того, кто спускает план и дает техническое задание. Не человека, даже не тень, а отсутствие тени там, где она должна быть.

– Физический парадокс.

– Да, наверное. Тебе виднее.

– А сырье – это ты. Твоя кровь.

– Не только я, но и ты. Все мы.

– Не хочу.

– Не хоти. Это не важно.

– Ты же понимаешь, что не обязана так жить?

Саша попыталась открыть глаза, но не увидела ничего, кроме красных пятен.

Ну почему он не может просто использовать ее, как все? Почему он пытается добиться от нее каких-то признаний и откровений? Признаний в чем? В том, что она бесплатная проститутка, работающая на человека, который занимается выкачиванием человеческой крови? Она и так это знает.

Александра стала шарить рукой на его ремне. Белкин накрыл ее руку своей ладонью, но не стал ее останавливать.

– Это он приказал тебе соблазнить меня?

– Нет, я сама решила. А кто приказал тебе соблазнить меня?

– Я тоже сам.

– Я не верю тебе.

– Еще бы! Но ты даже не представляешь, до какой степени я не верю тебе. Я ведь все равно поймаю его. Но если ты поможешь мне, для тебя это все закончится.

– Пока что это я поймала тебя, – улыбнулась Саша. – Не боишься того, что это он охотится за тобой, а не ты за ним?

– Даже если так, для меня это ничего не меняет.

– Хм… а почему? Кого ты боишься сильнее, чем его?

– В мире есть много такого, чего я боюсь больше, чем безумных профессоров.

– Но зачем тогда ты пришел ко мне?

– Отведи меня к нему и расскажи мне о нем все.

– И зачем мне это делать?

– Во-первых, потому, что он тебе так сказал. Может быть, ты и проявила инициативу, когда решила попытаться сблизиться со мной, но ты спросила его – не могла не спросить. И он не был против. Во-вторых, потому что так тебе говорю я. Я могу быть очень убедительным, а ты любишь выполнять просьбы. Не так ли? В-третьих, как ты верно заметила, – я знаю все. Вообще все. И не надо думать, что его друзья – те, под кого он тебя подкладывает, – ему помогут. Он разозлил очень, очень серьезных людей. Времена сейчас дикие, а ты слишком много знаешь. Тебе не выжить. Когда бездна той махины, которую ты видишь в зрительном зале своего, с позволения сказать, «театра», утянет его к себе, ты пропадешь вместе с ним.

Саша закрыла лицо руками. Слезы лились беззвучно, но ее живот содрогался от рыданий. Белкин рывком оторвал ее руки от лица и поцеловал ее. Затем вошел в нее. С негромким стоном из Саши вырвалась мольба:

– Митя, ты поможешь мне?

Не видя и не понимая ничего вокруг, Александра обхватила голову Дмитрия руками и притянула его к себе. До нее донесся тихий, перебиваемый неровным дыханием вопрос:

– Ты хочешь жить?

Саша не удержала новый стон, который на этот раз не был исполнен какого бы то ни было удовольствия. Рыдания едва не поглотили ее, но на их пути встала злость:

– Да, черт тебя возьми!

В следующее мгновение не стало ни горя, ни злости. Дмитрий ответил негромко, но вполне четко и спокойно:

– Тогда я сделаю все возможное для тебя.

1929 год

Стрекалов оправил форменную рубаху и вошел в кабинет Мартинсона. Шеф был несколько возбужден, а его глаза лихорадочно блестели. Конечно, Лука не стал обращать на это внимания. Он начал представляться по форме, но Мартинсон махнул рукой и досадливо сморщился:

– Брось это, Стрекалов. Садись, у меня для тебя поручение.

Когда Стрекалов устроился напротив своего начальника, тот бросил на него испытующий взгляд:

– Ты ведь не подводил меня прежде, Лука?

– Кажется, нет, шеф.

– Готов на все?

– В интересах революции хоть дьявола исполню – сами знаете.

Мартинсон растянул губы в улыбке:

– Дьявола нет.

– Конечно, нет – я же его исполнил.

На этот раз шеф даже хохотнул, затем стукнул по столу костяшками пальцев левой руки три раза. Из-за массивной гардины раздался тихий скрип тайной дверцы, и в кабинет вошел невысокий аккуратный седеющий человек, похожий на интеллигента. Стрекалов знал о потайной дверце, поэтому не стал изображать удивление. Вместо этого он присмотрелся к новому человеку внимательнее. Этот человек был не простым интеллигентишкой – за рыбьими глазами скрывался нрав убийцы. Стрекалову он понравился – ему нравились те, с кем можно как следует подраться.

– Это вот товарищ Вернер. Будешь ему помогать, – заговорил Мартинсон.

– Доброе утро, товарищ Стрекалов, – сказал Вернер.

Лука не ответил на приветствие – он вновь повернулся к шефу.

– Не понял – в чем помогать?

– А вот профессор тебе все и объяснит.

С этими словами Мартинсон грузновато поднялся из-за стола и вышел из кабинета. Вот это было странно, даже диковинно. Вернер как ни в чем не бывало занял место начальника, собрал руки в замок, подпер ими подбородок и заговорил:

– Мне порекомендовали вас как человека, который способен на все.

– Кто порекомендовал?

– Люди. Знаете об Институте переливания крови?

– Слышал что-то. Там какое-то дело было с похищениями и выкачиванием крови.

– Да, получилось шумновато.

– Что вы имеете в виду? Кто вы?

Вернер несколько секунд молча смотрел на Стрекалова, а затем спросил:

– Если вам отдадут распоряжение находить и доставлять людей так, чтобы никто никогда их не хватился, нигде не заинтересовались их судьбой, никто не смог бы найти следов того, что они когда-то существовали, что вы будете делать?

Лука хотел бросить взгляд на дверь, за которой скрылся шеф, но сдержался. Если это была какая-то провокация, то заход весьма странный. Сложный. Наконец, он протянул:

– Это зависит…

– От чего?

– Во-первых, от личности того, кто отдаст мне такое распоряжение.

– Допустим, это будет товарищ Мартинсон.

– В таком случае я спрошу у товарища Мартинсона, кто именно ему нужен.

– Он ответит вам, что ему нужны молодые люди обоего пола в возрасте до двадцати пяти лет, физически полноценные, без венерических, инфекционных и хронических заболеваний.

– Тогда я спрошу, должны ли они быть живы.

– Да, они должны быть живы и здоровы на момент передачи… товарищу Мартинсону. Желательно вообще обойтись без побоев.

Стрекалов скрестил руки на груди и задумчиво уставился за плечо Вернера.

– Хм… а для товарища Мартинсона будет важно, откуда они? Их уровень образования? Воспитание?

– Нет, это не будет играть роли для товарища Мартинсона.

– А сколько их будет нужно?

– По запросу. Запрос должен выполняться в течение двух недель, максимум месяца.

– Ну сколько, скажем, в месяц?

На этот раз задумался профессор. Примерно через минуту он ответил:

– Товарищу Мартинсону это не будет известно. Он сможет лишь предполагать, что речь идет о десяти – пятнадцати единицах в год.

Лука прищурился и легко улыбнулся:

– Наконец, я бы спросил у товарища Мартинсона, не будет ли у нас проблем из-за этого распоряжения.

Вернер тоже едва заметно улыбнулся одними губами:

– Товарищ Мартинсон скажет вам, что это не вашего ума дело, и многозначительно кивнет на потолок.

– Скорее покажет пальцем.

– Вам виднее – вы его лучше знаете. Так что вы будете делать, получив от него такое распоряжение?

Стрекалов закурил. Вернеру, судя по его лицу, это не очень понравилось, но Луке было на это наплевать.

– Получив ответы на свои вопросы, я бы сказал товарищу Мартинсону, что нужных ему людей так, чтобы их не искали, можно взять двумя способами. Первый – это отправиться в деревню. Люди там здоровые, крепкие, многие из них сами с радостью поедут в Москву, если их позвать. Ну и, если немного подсуетиться, можно сделать так, чтобы их никто не искал. Способ чреват расходами на разъезды – долго работать на одном месте не выйдет. Кроме того, в любой момент может найтись кто-то, кто станет кого-то из пропавших искать, тогда придется решать проблему быстро и жестко.

Вернер кивнул и через заминку сделал жест, чтобы Стрекалов продолжал.

– Второй вариант. Раньше я бы предложил беспризорников, но их сейчас стало сильно меньше, чем несколько лет назад. Кроме того, товарищ Мартинсон указал, что ему нужны здоровые, а у беспризорников с этим могут быть проблемы. Но можно брать людей, которые являются беспризорниками в моменте. Скажем, их родители арестованы или осуждены.

– Почему не сами осужденные?

– Э нет – товарищу Мартинсону ведь не хочется, чтобы эти люди проходили по какой-либо отчетности, а у нас отчетность очень хорошая и дотошная. Нет, нужны не осужденные, а «бывшие», «лишенцы». Но я не уверен, что получится находить их по запросу.

– Товарищ Мартинсон мог бы рассчитывать на вас в этом деле?

– Если социалистическая родина прикажет…

– Товарищ Мартинсон обязательно сказал бы вам, что это очень важное и секретное задание. Оно не должно проходить в документах, и о нем должно знать как можно меньшее количество людей, и все они должны быть на вашем личном доверии.

– О, конечно, это я понимаю. Я бы успокоил его – мне не впервой выполнять сложные задания, от которых не должно оставаться следов.

Вернер кивнул и поднялся на ноги, но Стрекалов решил задать еще один вопрос:

– Все-таки для чего вам столько молодых людей? Если для развлечений, то все делается намного проще и без таких предосторожностей. Если для особых развлечений – в общем, тоже.

– А если мы их едим?

Вернер оскалился, и Стрекалову привиделась кровь у него на зубах. Однако он понял, что это просто попытка уйти от ответа.

– Шутите?

– Шучу. Вот что, если хотите узнать больше, попросите товарища Мартинсона взять вас с собой сегодня вечером – он поймет куда. Но если вы это сделаете, то наш разговор из праздной болтовни станет нерушимой сделкой. Вы готовы к этому, Лука?

Апрель 1937 года

Стрекалов оглянулся по сторонам – двор был тих и пуст. Тем не менее Лука кожей чувствовал, что за ним следят. Нервы, расшатанные за последние месяцы, трепетали даже на легком ветерке. В последнее время только умение себя поставить спасало его репутацию в глазах товарищей и подчиненных. Он тряхнул головой и прошел в подъезд.

Собраться решили у Гусева. Он формально уже не служил в органах, поэтому со стороны их встреча могла произвести впечатление посиделок старых приятелей. Маркевич уже был на месте. Более того, они с Гусевым уже успели выпить. Они сидели за антикварным столиком с резными ножками, столешница которого была накрыта старым номером «Правды», а из закуски хозяин не сподобился ни на что большее, чем соленые огурцы и конфеты, хотя имел выход на спецраспределение. Но Стрекалов ожидал, что так будет, поэтому прихватил с собой колбасу и вонючий сыр.

Они говорили мало. Для того чтобы начать говорить, нужна смелость, а они были еще слишком трезвы для этого. Лука принялся нарезать сыр своим карманным ножом, и комната сразу наполнилась запахом носков.

– Убери! Как ты можешь это жрать?! – скривился Гусев, однако Стрекалов лишь бросил:

– Не хочешь, не ешь.

Наконец выпили. Без тоста, конечно – не до тостов было.

Маркевич взял из рук Луки кусочек сыра и закусил, после этого подкрутил усы и что-то глухо проворчал по-украински. Гусев закусывать сразу не стал – посидел с полминуты с каменным лицом, только потом съел два кругляша нарезанного огурца. Прожевав, он задумчиво протянул, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Неужели правда началось?..

Стрекалов кивнул, чувствуя, как по нутру разливается тепло от водки.

– Два дня назад его расстреляли – сам видел список.

– Сразу понятно было, что расстреляют. Если взялись за дело, значит, уж как-нибудь к стенке тебя поставят, – подал голос Маркевич.

– Так это мы ставить должны, а не нас, – с видом умудренного старика проговорил Гусев и добавил, подделываясь под грузинский акцент:

– Сэгодна ты, а завтра тэбя!

Лука бросил на него злой взгляд:

– Ты бы не умничал. У нас проблемы.

Маркевич стал водить двумя пальцами по кромке стакана.

– Думаешь, нас могут взять за задницу?

– Издеваешься? Конечно, могут. И возьмут. У нас рыльце в пушку по самые уши, причем пух кровавый, а шефа больше нет.

– Думаешь, его поэтому?..

– Нет. Точно нет.

Гусев опрокинул в себя водку, громко вздохнул и спросил:

– Почему так уверен? Что-то знаешь?

– Если бы его взяли поэтому, мы бы встали к стенке рядом с ним.

– Так что делать-то? – В голосе Маркевича явственно читался страх. И надежда – он всегда надеялся на Стрекалова.

Но ответить Лука не успел. Вступил Гусев:

– Если ты прав, Лука, то не надо дергаться. Все равно ничего сделать не получится – за вами рано или поздно придут.

– За нами?! А ты соскочить хочешь?! – попытался вскочить Маркевич, но Стрекалов успел положить руку ему на плечо и удержал друга на месте. После этого он повернулся к Гусеву:

– Ты, может, и не в органах, но ты знаешься с Профессором куда больше нашего. Это ты доставляешь ему «консервы», ты же прибираешь за ним. Со мной он общался три раза, с Гришей – ни разу. Допустим, мы твои друзья и будем молчать, когда нам будут ногти драть. А Профессор будет?

– Да его не тронут! – Несмотря на залихватский тон Гусева, в его голосе слышалось сомнение.

– Ты уверен в этом?

– Да у него «крыша» такая, что Мартинсон по сравнению с ней жалкий фраер.

– Так ведь прибрали не только Мартинсона, – недобро усмехнулся Лука. – Там в силки попались птички пожирнее, да с прошлым. Люди с Лениным ручкались, а их в кальсонах посреди ночи оформляют. И сдается мне, это только начало. Хозяин, если начинает убивать, долго не останавливается.

– Думаешь, что саму Схему снесут?

– Думаю, что те, кто Профессору делал «крышу», сейчас сидят, как мы, и думают, что с ним делать и как теперь отмыться.

На этот раз на всех разлил Гусев. Затем, посмотрев с сомнением, он все же взял кусочек сыра. Стрекалов не торопил его – Гусев любил поспорить, но в итоге всегда понимал, что лучше делать так, как сказал Лука.

Гриша вдруг стукнул ладонью по столу:

– Так и не надо высовываться тогда! Что нас, гонят, что ли? Спокойно делаем все по Схеме и ждем, пока Профессора размотают.

– Ага, и когда его будут разматывать, он, конечно, о нас и не вспомнит.

– Тогда, может, просто… – Гусев провел большим пальцем себе по шее.

– И его убийц, конечно, никто не будет искать.

Маркевич, все это время неотрывно смотревший на своего начальника, тихо проговорил:

– Ты ведь уже все придумал, поэтому так лихо нас срезаешь. Так не томи.

Стрекалов поочередно заглянул в глаза Гусеву и Маркевичу. Он знал их давно. Наверное, если он вообще мог испытывать такое чувство, как дружба, именно они были бы его единственными друзьями.

Лука взял стакан, но затем поставил его, да так и оставил на нем руку.

– Если мы его убьем, нас найдут и снесут. Можно попытаться подделать его смерть под случайность, но это рискованно. Кроме того, в этом случае по нам может прилететь за то, что мы знаем о Схеме. Нужно избавиться от Профессора так, чтобы при этом была сломана сама Схема – тогда у нас будет возможность отмазаться. Нас на той стороне не знают.

– А если знают? – очень тихо, почти шепотом спросил Гусев.

– А если знают, мы должны показать им, что будем молчать, если нас не трогать.

– Как?

– Я думал об этом последние два дня. Нам нужен лох. Тот, кто сделает за нас всю грязную работу – уберет Профессора и получит всю ответку. Причем эту ответку можем исполнить мы – тогда на той стороне это могут поставить нам в плюс.

– И где ты найдешь такого замечательного лоха, который все это сделает?

Стрекалов опрокинул в себя содержимое стакана и сказал:

– В милиции.

– Ты мусорнуться хочешь?! – Удивление на лице Гусева было настолько выразительным, что Лука не удержал усмешку.

– Нет, мусорнуться хочешь ты.

– Ничего не понимаю…

– Потому что не надо перебивать старших по званию. Ты единственный из нас, кто имеет дело с трупами. Тебе нужно будет подбросить один из них в такое место, где его найдут. И все будет как в двадцать седьмом году, а тогда Схему пришлось замораживать больше чем на год. Разумеется, тебе нужно будет сбросить труп так, чтобы он не привел к тебе. Он должен привести к Профессору. Затем нам будет нужен мент, который просто пройдет по хлебным крошкам прямо к Профессору, а дальше… Дальше возможны варианты.

– Какие? – спросил Маркевич.

– Зависит от обстановки. Понятно, что до суда Профессор не доживет, но я бы не хотел, чтобы его вообще арестовали. В общем, нужно будет придумать подставу, которая позволит нам избавиться и от Профессора, и от нашего полезного идиота.

Гусев проворчал:

– Я знаю Профессора лучше вас – он осторожный, как лиса. Даже если я найду способ сбросить труп, без меня ментам на него все равно не выйти, а я на Петровку с показаниями не пойду.

– А ты подумай и найди способ подставить вместо себя кого-нибудь, кто на Петровку мог бы и сходить. Кроме того, если наш лох окажется недостаточно расторопным, я могу скормить ему часть наших наработок по Профессору.

– Нараб… вы что, следили за ним?!

– А не должны были? Мартинсон отдал приказ собирать на него сведения еще в двадцать девятом. Дураков-то нет.

– Он об этом знает.

– Непохоже…

– Это не вопрос. Он знает, что вы копали под него. Если не заметил этого сам, ему подсказали.

– А ты его не переоцениваешь?

Гусев бросил резкий взгляд на Маркевича, задавшего этот вопрос, но ответил тихо и даже спокойно:

– Это ты его недооцениваешь. Я так и не раскусил его до конца за все эти годы, но кое-что понял. Меня вы знаете, знаете, что меня трудно пронять. Но когда я общаюсь с этим Вернером, мне кажется, что я общаюсь с пауком. Он занимается тем, что сливает кровь из людей – не для денег, а из любви к науке. И он занимается этим уже много лет. Поэтому я лучше буду поджимать хвост при виде каждой мимолетной тени, чем хоть на мгновение подставлю ему спину.

Стрекалов выждал несколько секунд, разлил остатки из бутылки и протянул стакан Гусеву:

– Ну вот поэтому нам и нужно от него избавиться, пока он не избавился от нас.

Лука чокнулся с Гусевым, через краткую заминку к ним присоединился Маркевич…

Октябрь 1937 года

Стрекалов с Маркевичем договорились встретиться недалеко от дома, в котором раньше жил Гусев. Это было не из чувствительности, а потому, что за их домами могли следить, а за квартирой Гусева следить было уже бессмысленно.

Лука поставил автомобиль так, чтобы он не бросался в глаза с улицы. Маркевича еще не было. Стрекалов перебрался на заднее сиденье, где Белкин оставил материалы по Вернеру. То, что они решили ему показать. Луке следовало радоваться – кажется, Белкин клюнул. Хотя, конечно, поверил не во все – это было видно. Однако он не мог найти в себе сил даже для простой улыбки – постоянное напряжение последних недель превратило его разум в оголенный электрический кабель.

От нечего делать он взял в руки папку. Белкин был аккуратистом – это бросалось в глаза. Документы в папке лежали точно так, как попали к нему в руки. Если бы Стрекалов сам не видел в зеркало заднего вида, как следак вчитывался в каждую бумажку, он бы подумал, что Белкин даже не трогал папку.

Посмотрев на фотографию Вернера, Лука отложил папку, вышел из машины и достал из багажника ведро. После этого снова открыл заднюю дверцу и устроился на сиденье боком, поставив ноги на землю, а ведро перед собой и взяв фотографию, всмотрелся в лицо профессора еще раз. Потом и вытащил из кармана свою старую зажигалку, тряхнул головой и поднес пламя зажигалки к фотокарточке. Та вспыхнула сразу и легко. Стрекалов бросил ее в ведро, а следом бросил туда же несколько листков бумаги из дела, чтобы они успели заняться, пока фотография не прогорела.

Маркевич застал его, когда Лука бросал в ведро отчеты о наблюдении за Вернером. Он ничего не стал говорить и просто встал напротив ведра, уставившись в огонь. Когда Стрекалов туго скрутил опустевшую папку и затолкал ее в ведро, подняв в сырое темное небо сноп искр, Гриша все же спросил:

– Думаешь, это разумно?

– Если все получится, эта папочка станет для нас опасна. А так – все концы в воду.

– А если не получится?

– А если не получится, нам хана – что с папкой, что без папки.

– Как у тебя прошло с этим? – Маркевич неопределенно мотнул головой себе за плечо, но Стрекалов, конечно, понял, что он имеет в виду Белкина.

– Нормально. Мы с ним немного поговорили – он сделает то, что нам нужно. Хотя я собираюсь его немного подтолкнуть, если получится.

– Ты о чем?

– Если я правильно рассчитал его следующий шаг, он пойдет к этой Рысиной – других-то хвостов у него нет. Нужно будет тщательно следить за ним завтра.

– Почему ты сосредоточился на нем, а не на втором?

– Ты же видел его. Мы уже не можем на него ставить.

– А этот может не справиться в одиночку.

– Ему и не надо справляться – ему нужно оказаться в нужном месте в нужное время.

Маркевич подошел к автомобилю и облокотился на кабину.

– Ты придумал очень сложный план, Лука. Настолько сложные планы всегда рушатся из-за мелких и глупых проколов.

Стрекалов резко встал, принялся махать руками и крутить шеей – за целый день на водительском сиденье кровь изрядно застоялась.

– Есть мысли получше?

– Знаешь, сейчас мне кажется, что лучше будет, если мы просто попробуем рвать когти.

– Не получится. Может быть, и стоило сделать так сразу, как убрали Мартинсона, но сейчас Профессор уже знает, что мы работаем против него. Значит, знают и его покровители. Кто-то же послал в Ярославль «лейтенанта Андреева». Ты ведь понимаешь, что из этого следует, просто признавать не хочешь.

– О чем ты?

– Если на той стороне Схемы знают о том, что мы пытаемся убрать Вернера, значит, даже наш успех ничего нам не даст. Поздно, мы уже не смогли соскочить.

– А ты не думал о том, почему нас не убрали сразу вслед за Гусевым? Вернер ведь обо всем догадался, поэтому и сбросил «хвост» так решительно. Что ему мешало отправить «Андреева» не только в Ярославль, но и по нашу душу? Нас даже задерживать не стали бы – «скоропостижно скончался», и все.

Маркевич медленно проговорил, глядя на постепенно затухавший костер в ведре:

– Андреев не подчиняется Вернеру, – медленно проговорил Маркевич, глядя на постепенно затухавший костер в ведре.

– Вот и я о том же подумал. Они его прикрыли, чтобы Белкин слишком быстро на него не вышел, но, видимо, у нашего Профессора проблемы с начальством.

– Интересно, он это понимает?

– Может, да. Может, нет. Для нас это не важно.

– А если это ловушка?

– Обязательно ловушка. Поэтому хорошо, что вместо нас в нее попадется Белкин.

Стрекалов закончил разминаться и, чувствуя приятную боль в мышцах, вдохнул прохладный вечерний воздух. Запрокинул голову, закрыл глаза и улыбнулся, обратившись на некоторое время в один лишь слух. Наконец, спустя несколько минут, опустил голову и спросил у Маркевича, который так и простоял все это время, уставив взгляд на пепел:

– Ты все сделал?

– Да, его арестуют завтра или послезавтра.

– Что найдут?

– Листовки и германские марки.

– Анонимка, надеюсь?

– Да, все чин чинарем.

– По нам не ударит?

– Не должно. Он по документам с нами никак не связан. Он может назвать нас, когда начнут ломать, но там все должно быть нормально. Я запустил ниточку в экономический отдел.

– Получается, теперь остались только мы.

– Еще Раск.

– Ах да, я и забыл о нем. Но он ничего не знает.

– Он знает меня.

– Ладно, это можно будет уладить позже.

– Если без него, то да – остались мы вдвоем.

Разумеется, в словах Маркевича, точнее, в тоне, которым они были произнесены, мелькнуло сомнение. Не могло не мелькнуть.

Лука подошел к другу и положил руку ему на плечо:

– Я обещал, что мы выберемся из этой передряги вместе, и я слово сдержу.

– Гусева уже нет…

– Ты сам заметил, что не все всегда идет по плану, но я точно не собираюсь бить тебя в спину. Тем более что, возможно, нам еще придется крепко подраться, и тут я лучше буду чувствовать твое плечо, чем пустой угол. Давай-ка я тебя подброшу немного, выспись как следует – завтра ты весь день работаешь по Белкину.

* * *

Стрекалов понимал, что естественным следующим шагом для Белкина должна была стать новая встреча с Рысиной. Понимал он и кто она такая. Значит, можно было ожидать, что сегодня вечером они окажутся в квартире, которую Профессор держал специально для встреч Рысиной с нужными людьми.

Вечером Лука находился у телефонного аппарата в своем рабочем кабинете и ждал звонка. Рабочий день уже завершился, и он сидел с выключенным светом. В голову лезли мысли – одна дурнее другой, но он старательно гнал их. Так или иначе, отступать было уже поздно.

Наконец тишину разорвала трель телефонного звонка. Сквозь помехи Лука услышал лишь три слова:

– Ты был прав.

Стрекалов улыбнулся и ответил односложно:

– Жди.

Он быстро покинул здание и помчался на юг.

Они давно следили за этой квартирой. Рысина приводила гостей не очень часто, но люди все чаще были весьма интересные, а она порой забывала задвинуть шторы на окнах. Конечно, сведений об этом Стрекалов Белкину не предоставил, а сами документы были недавно уничтожены. За время слежки Лука с Маркевичем успели наладить некоторые удобства – наблюдение велось через окна дома напротив, из квартиры, которая числилась за одним из конторских. Самого хозяина не было уже почти три года, но квартира из ведомственных документов исчезла – Гриша расстарался. А теперь здесь был отличный пункт наблюдения, имелся даже свой телефонный аппарат, что в этот вечер было бесценно.

Стрекалов завозился с ключами – что-то заело. Он припомнил секрет и поддавил тяжелую дверь коленом – ключ все же провернулся, а на второй оборот не встретил никаких препятствий.

Бо`льшая часть дорогой мебели скрывалась под запыленной тканью – все же постоянно здесь никто не жил. В пыли было особенно хорошо видно, где проходили и что трогали оперативники. Правда, для этого нужен был свет, а сейчас в квартире стояла кромешная темень.

Стрекалов остановился и прислушался. Было тихо и мертво, но это не говорило ни о чем, кроме опыта и профессионализма Гриши. Лука три раза постучал по полой части стены под выключателем в кухне. Через несколько мгновений раздался ответный глухой стук, и Лука, ничего уже не опасаясь, прошел к незанавешенному окну в просторной гостиной.

– Тебя видно, – прошептал Маркевич. Сам он устроился не прямо напротив окна, а в глубине комнаты и сидел в кресле с полосатой обивкой и резными подлокотниками.

– Да никто не смотрит. Особенно эти, – мотнул головой Стрекалов.

Сквозь занавески нужного окна было видно не все, особенно невооруженным глазом, но по общим очертаниям Лука догадывался, что Белкин и Рысина занимаются любовью. Маркевич был вооружен любительским телескопом, поэтому мог сказать больше, и он начал говорить, не дожидаясь указаний Луки:

– Они пришли в восемь ноль четыре. Я позвонил тебе в восемь ноль семь. Затем они говорили – сначала сидя, потом лежа – поэтому точного времени начала полового акта я назвать не могу. Ну уже минут сорок валяются.

Стрекалов кивнул, не подумав, что его напарник не сможет увидеть этот жест.

– Лука, зачем мы здесь? – спросил Маркевич.

– Ну смотри, какие зверушки.

– Если захочу посмотреть, как люди сношаются, я найду способ попроще, – ответил Гриша.

Лука резко повернулся к нему:

– Доверься мне. Теперь осталось лишь дождаться.

– Дождаться чего?

– Пока они заснут.

Ждать пришлось довольно долго – не меньше получаса. Стрекалов откинул тряпку с дивана, явно шедшего в одном гарнитуре с креслом, на котором сидел Маркевич, и прилег на него. Можно было подремать – ведь события могли начать развиваться очень быстро, хотя по плану Луки у них еще была эта ночь. Однако сон, конечно, не шел, да и Гриша время от времени давал комментарии:

– Она плачет.

– А он?

– Ничего не делает. Смотрит в потолок.

Через несколько минут:

– Она обнимает его. Кажется, засыпают.

Еще через несколько минут:

– Он не спит.

– Что делает?

– Ничего. Смотрит в потолок. Как мертвый… но он дышит.

Спустя еще несколько минут уже Стрекалов нарушил тишину нетерпеливым шепотом:

– Ну? Он уснул?

Гриша ответил не сразу. Наконец, он так же шепотом, хотя в этом не было никакой нужды, ответил:

– Не знаю. Он закрыл глаза, но я не могу точно сказать.

Стрекалов тихо чертыхнулся и резко поднялся на ноги.

– Ладно, пошли.

– Куда?

Лука не стал отвечать, а Маркевич не стал больше спрашивать.

Стрекалов первым покинул квартиру. Он быстрым шагом спустился вниз и вышел во двор. Здесь и так было темно, но Лука дополнительно спрятался за стволом старого вяза. Теперь нужно было ждать пять минут – так как в квартире формально никогда никто не бывал, оперативникам приходилось соблюдать определенные правила, чтобы не привлекать внимание соседей.

Через отмеренное время Гриша появился в проеме подъезда. Лука выбрался из тени вяза и проследовал за ним. Они встретились возле автомобиля Стрекалова, и он тут же сел за руль. Маркевич замешкался и спросил:

– Куда мы?

– В соседний двор.

– Не лучше пройти?

– Не лучше. Не спорь, садись.

Гриша все же сел, хотя Стрекалов успел заметить недовольство и недоверие на его лице.

Лука действительно проехал лишь до двора того самого дома, в одной из квартир которого сейчас находились Белкин с Рысиной. Он притормозил и выглянул в окно, чтобы выбрать подходящее место. Этот двор был освящен лучше, но Стрекалов все же нашел место, укрытое тенью от полуголых ветвей очередного дерева, остановился и заглушил мотор. Выбрался на улицу и открыл багажник. Гриша поравнялся с ним и сразу все понял. Тем не менее он спросил:

– Зачем это?

– Увидишь. Помоги мне, – ответил Лука и дернул на себя тяжелый железный баллон. В правой руке что-то хрустнуло, но он не стал обращать на это внимания. Тут же придержал баллон другой рукой и аккуратно опустил его на землю.

– Нам ведь нужен был Белкин, – заметил Гриша.

– А он нам по-прежнему нужен. Не стой столбом! Помоги!

Гриша взял баллон за низ и помог Стрекалову донести его до подъезда. По счастью, во дворе уже никого не было, и их никто не видел. Лука снял фуражку и бросил ее Маркевичу:

– Отнеси в машину. Там на заднем сиденье возьми куль.

Видно было, что Гриша хочет еще что-то спросить, но он достаточно давно знал Луку, чтобы понимать, когда можно добиться от него ответа, а когда нет. Пока он ходил, Стрекалов прикидывал, как долго они будут идти до последнего пятого этажа. Он мог бы затащить туда баллон и в одиночку, но это заняло бы больше времени и, скорее всего, вызвало бы больше шума.

Маркевич обернулся меньше чем за минуту, бросил тканевый куль Стрекалову и схватился за низ баллона.

Начальство ценило Луку. Он был исполнительным, внимательным и трудолюбивым, а также идеологически безупречно подготовленным – очень старался буквально зазубрить те места из Маркса и Ленина, которые могли бы подчеркнуть его искреннюю идейность. Это было нужно не очень часто, но точно не вредило. Ну а уж нынешние партийные материалы он и вовсе старался читать все – это было жизненно важно. Но больше всего Стрекалова ценили за изобретательность. Весь потенциал отравляющих веществ он осознал еще в начале 1920-х и с тех пор все никак не мог взять в толк, почему они находили так мало применения в работе органов. В армии знали, что за химическим оружием будущее, а в госбезопасности полагались исключительно на маузеры да на ТТ. Причем потенциал химии был действительно огромен, ведь с помощью газа можно было не только убивать, с помощью яда можно было сделать почти что угодно.

У Луки взмокла спина и заныли плечи. Маркевич выглядел не лучше. Он аккуратно и почти беззвучно опустил днище баллона на пол и перевел дух. Стрекалов убедился, что с Гришей все в порядке, жестами показал ему придерживать баллон, а сам принялся возиться с замком нужной двери отмычками.

Учитывая, какие люди иногда захаживали в эту квартиру, замок здесь мог быть и получше. Приоткрыв дверь, Лука прислушался – из квартиры не доносилось никаких звуков. Тогда он размотал куль, достал из него два противогаза и один протянул Маркевичу:

– Не надевай пока. Только по моей команде.

Гриша кивнул, хотя все еще выглядел немного озадаченным. Стрекалов отвернулся от него, положил противогаз рядом с собой и принялся подбивать тканью все щели дверного проема так, чтобы осталось лишь небольшое отверстие. Наконец, он взял последнее, что лежало в куле, а теперь «успокоилось» на голом полу – длинный эластичный шланг. Лука просунул этот шланг в отверстие и протолкнул подальше, затем присоединил шланг к штуцеру на баллоне и затянул проволокой. Потом показал Маркевичу на противогаз и сам натянул резиновую маску. Проверив, что Гриша готов, Лука открыл клапан на баллоне. Он знал примерную площадь квартиры, знал, сколько в ней находится человек, а также знал газ, который использовал. Время было прикинуть не трудно – он сделал это еще днем.

Когда отмеренное время истекло, Стрекалов выждал еще полминуты и закрыл клапан. Он не стал убирать ткань сразу, чтобы не напустить слишком много газа в подъезд. Сделал это, выждав пять минут – убрал ткань и совсем чуть-чуть приоткрыл створку. Кажется, пока все шло по плану. Еще через пять минут Лука открыл дверь ровно настолько, чтобы в проем мог протиснуться боком один взрослый человек. Он вошел в квартиру, показал Маркевичу на баллон, затем принял его обеими руками и единым рывком втащил в прихожую. Прислонил баллон к стене и для надежности упер его в полку для обуви. После этого сделал Грише знак заходить и закрыл за ним дверь – наконец-то они больше не мельтешили на площадке.

Теперь, когда самое сложное из запланированного было позади, Лука сделал Маркевичу знак осмотреться, а сам прошел сразу в спальню. Рысина выглядела невозмутимой и даже умиротворенной. Такой, тихой, а не преисполненной пустого и ненастоящего веселья, она показалась Луке даже симпатичной. Становилось понятно, почему на нее столь многие клевали. Острая коленка лежала поверх одеяла, веснушчатое плечо заслоняло часть лица, а короткие волосы сбились на сторону, сделав ее похожей на мальчика.

Белкин тоже выглядел умиротворенным. Он лежал на спине, лицо было направлено вверх, левая рука, которая прежде обнимала Рысину, теперь безвольно свисала вниз.

В спальню вошел Маркевич. Лука повернулся к нему, и Гриша выразительно помотал головой. Это было ожидаемо, но, конечно, проверить все равно было нужно. Стрекалов подошел к Белкину и дал ему легкую пощечину – голова следователя дернулась, но он не открыл глаза. Затем Лука повторил то же самое с Рысиной – с аналогичным результатом.

Лука огляделся, сходил в прихожую за тканью, которая раньше забивала щели в дверном проеме, вернулся в спальню и расстелил ее прямо на полу рядом с кроватью. Маркевич все это время стоял неподвижно в углу комнаты и смотрел на спящих любовников. Лука привлек его внимание – из-под его противогаза раздался раздраженный звук, больше всего напоминающий ворчливое похрюкивание свиньи. Маркевич и без этого понял, чего Лука от него хочет, и подошел к кровати. Стрекалов убрал одеяло с тела Рысиной, затем показал Грише на ее лодыжки, а сам взял женщину за подмышки. Он показал пальцами тройку, затем два раза выразительно качнул головой и на третий кивок поднял Рысину за плечи. Она оказалась значительно легче баллона, а может быть, это был самообман. Они переложили ее на плед, после чего Стрекалов завернул в него безвольное тело женщины и показал Маркевичу, чтобы тот поднял этот сверток на руки. Гриша поначалу никак не отреагировал, но через несколько мгновений единым движением взвалил тело Рысиной на свое плечо. Лука жестами спросил, все ли в порядке – Маркевич кивнул. После этого Лука прошел в прихожую, выглянул на площадку, проверяя, что никого нет, и вышел из квартиры, придержав дверь для напарника.

На улице Лука сдернул противогаз и шумно вдохнул холодный свежий воздух. Вокруг все еще не было ни души. Он сделал знак Маркевичу, который ждал на первом пролете лестницы, тот быстро спустился, перенес Рысину к машине и с помощью Луки положил ее на заднее сиденье. После этого он также избавился от противогаза и спросил:

– А Белкин?

– Он не нужен.

– Баллон все же надо забрать.

– Успеем.

– Мы что, вернемся?

Стрекалов молча кивнул и поспешил за руль. В действительности торопиться было не обязательно – у них было несколько часов, так как Белкин должен был проваляться до утра. Однако по всему телу ходили волны возбуждения от настоящей полевой работы, поэтому Лука подгонял себя даже без необходимости – просто ему нравился этот темп.

– Расскажешь уже, что ты задумал? Зачем так сложно? Зачем мы ее похитили? – спросил Гриша.

– Не обижайся, но именно из-за твоей любви задавать вопросы и спорить я и не стал тебе сразу говорить о том, что мы будем делать.

Кажется, эти слова все же обидели Гришу, но Стрекалову было на это наплевать, тем более что тот наконец замолчал.

Они ехали долго – не меньше получаса. Лука вел автомобиль туда, где им никто не должен был помешать.

Когда последние фонари остались позади, и разгонять тьму стал только свет фар, Стрекалов затормозил и достал из бардачка фонарик. Он несколько раз раскрутил динамо, и фонарь засветил неярким, неровным светом, выхватывая из тьмы грязь и жухлую траву.

Они не стали отходить далеко от машины – не имело смысла.

– Опусти ее на траву, – сказал Лука и осветил подходящее место.

Маркевич бережно снял с себя свою ношу.

– Держи фонарь. Свети на ее голову.

Стрекалов наклонился к Рысиной и аккуратно перевернул ее на живот. После этого посмотрел на то место, куда пришлась ее голова, надел перчатки и, достав заранее припасенный нож, стал копать им ямку под шеей Рысиной, другой рукой придерживая ее голову. Прокопав, проложил тем же ножом канавку, которая вела вниз – к большой грязной луже. Все это время Маркевич не задавал вопросов и просто продолжал светить туда, куда указывал ему начальник.

Когда Стрекалов счел приготовления завершенными, он вернулся к Александре, взял ее за волосы левой рукой, а правой единым движением перерезал ей горло.

Кровь брызнула и стала вырываться из раны ритмичными толчками, попадая прямо в выкопанную ямку, из которой перетекала в канавку и в конце концов стекала в грязь. Когда сердце женщины перестало биться, кровь стала просто вытекать под воздействием силы тяжести. Бо`льшая часть того, что можно было слить подобным образом, уже смешалась с грязной водой в луже, но Стрекалов терпеливо ждал, продолжая держать голову Александры на весу. Ноги наливались тяжестью от сидения на корточках, да и поддувало, но Лука старался не обращать на это внимания.

– Ты хочешь бросить ее?

– Браво! Да, план такой. Он поймет, что его хотят подставить, и отправится мстить.

– Зачем было вывозить ее? Можно ведь было сделать то же самое над ванной или унитазом.

– Помнишь Харьков? К сортирам кровь пристает так, что все проклянешь, пока ототрешь, да и к ваннам тоже.

– А зачем нам ее оттирать?

Стрекалов наклонился вперед, посмотрел на мертвое лицо Александры и ответил:

– Профессор – человек практичный, он просто так кровь сливать не будет. А Белкин должен решить, что это сделал именно Профессор.

– А если он решит, что это он сам?

– С чего ему так решать?

– Про него ходят разговоры, что он не в себе.

– Даже если так, вряд ли он побежит сдаваться. Нет, он пойдет к Вернеру.

– Лука, ты, кажется, сам с ума начинаешь сходить от всего этого.

– Вот поэтому и нельзя посвящать тебя в планы раньше времени – ты начинаешь нудить.

Маркевич ничего не ответил, но пристально посмотрел в глаза Луке. Тот примерно представлял, что видит его напарник – лихорадочный блеск глаз и блуждающую улыбку на лице, но не собирался в чем-то оправдываться. Он просто, как обычно, решал проблемы за них обоих.

– Так, кажется, перестает…

Крови действительно становилось меньше с каждым мгновением. Через несколько минут Лука, продолжая придерживать голову Александры, сказал Маркевичу, чтобы тот немного оттащил плед с ней назад. Только тут кровь немного попала ей на лицо и грудь, но совсем избежать этого было невозможно.

Теперь предстояло проделать все то же самое, но в обратном порядке. Они снова отправились к дому Рысиной, зашли в квартиру. Лука положил Александру рядом с Белкиным и тщательно вытер краем пледа кровь, которая успела натечь с раны. После этого накрыл мертвую женщину одеялом и даже вернул руку Белкина на ее плечо. Поразмыслив, он решил не вкладывать нож в другую руку следователя, а просто положил его на прикроватную тумбочку с его стороны.

После этого Стрекалов тщательно прошелся платком по всем местам, которые они с Маркевичем трогали или могли трогать. Оставалось спустить баллон. Вынеся его на площадку, Лука еще раз проверил, что они не оставили в квартире ничего лишнего, и захлопнул дверь. Теперь со стороны все выглядело так, будто их здесь сегодня и не было.

Противогазы больше были не нужны – то небольшое количество газа, которое могло попасть в подъезд, уже выветрилось. Усталость и напряжение давали о себе знать, но чувство хорошо выполненной работы придавало сил, так что спуск баллона вниз прошел относительно быстро.

Однако это было не все. В течение следующего часа они ездили по городу, выбрасывая на разных участках Москвы-реки своих сегодняшних «помощников». На дно отправились и противогазы, и баллон со шлангом, который Стрекалов так хорошо закрепил, что теперь снять его никак не получалось. Плед и перчатки пришлось сжечь, чтобы они ненароком где-нибудь не всплыли. Оставалась еще форма Стрекалова, но Лука полагал, что простой стирки будет достаточно. А даже если и недостаточно – несколько капель крови не должны были вызвать подозрений.

Позже, везя Маркевича домой, Стрекалов испытывал необычную для себя веселость. Хотелось бить руками по рулю, хотелось смеяться и веселиться, хотелось танцевать, хотелось трясти за плечи хмурого Гришу и кричать во весь голос…

– Уже завтра, Гриша! Завтра мы освободимся от него!

* * *

Тяжелый ключ стукнулся об эмалированную миску, и оперативник в очередной раз отмахнулся от подкравшегося сна. Эта ночь началась так интригующе, что полное отсутствие дальнейших событий разочаровало его. После того как двое чекистов покинули квартиру, не происходило вообще ничего. Впрочем, это не было странно – в квартире оставались лишь мертвая женщина и отравленный газом мужчина, который не очень-то отличался от мертвеца, хотя оперативник видел, что он все-таки дышит.

Он не стал следовать за людьми из органов – это не входило в его задание. Вообще, его задачей было наблюдение за квартирой и за другими наблюдающими. Но когда он отчитался о том, что Рысина убита, ему поручили следить за мужчиной и, когда тот придет в себя, следовать за ним. Также оперативнику сообщили, что в наблюдательном пункте его «соседей» больше никого нет. Это обстоятельство немного удивило оперативника, однако именно благодаря ему он смог урвать хоть какие-то крохи сна для себя.

Мужчина подал признаки жизни в девять одиннадцать утра. Оперативник подобрался и сел ближе к окну. Он не боялся, что его кто-то увидит. Разумеется, первым делом мужчина стал тормошить женщину, затем увидел рану у нее на шее, однако не стал отшатываться, а застыл на месте, глядя в пустоту. Оперативник при помощи бинокля мог очень хорошо рассмотреть его лицо, но оно ничего не выражало. Наконец, мужчина стал медленно оглядываться. Конечно, он увидел окровавленный нож, оставленный одним из ночных гостей, вдруг сорвался с места и стал бегать из комнаты в комнату в чем мать родила. Оперативник сразу понял, что это не паника – мужчина проверял, что в квартире больше никого нет. На пару минут объект пропал из поля зрения наблюдателя, но тот не дергался – вряд ли мужчина собирался покинуть квартиру голышом. Тем более что за ночь подморозило, и лужи подернулись тонким ледком.

Объект вновь вошел в поле зрения, и оперативник увидел его лицо – мужчина был зол. Хотя это чувство будто бы сглаживалось и забивалось чем-то, словно он пытался его подавить. Мужчина опять скрылся из виду – на этот раз минуты на три. Когда он появился вновь, его лицо и тело блестели от влаги. Он прошел к кровати и стал одеваться. В один момент объект вдруг прервал это занятие и, будто спохватившись, дернулся куда-то из поля зрения. Через пару минут объект вернулся, держа в руках револьвер. Он откинул барабан и проверил, что револьвер заряжен. После этого положил его на одеяло рядом с собой – у ног мертвой женщины. Мужчина выглядел так, будто никуда не спешит, но оперативник обратил внимание на его напряженную спину. Судя по тому, что оперативник успел увидеть, этот мужчина был очень скуп на проявления чувств. Он и сейчас их не проявлял, но он их переживал. Оперативник буквально чувствовал, что та самая злоба, которую испытывал мужчина, пропитывает все его естество все глубже с каждой секундой. Потом он понял, что до некоторой степени увлекся. Вчера этот мужчина показался ему несколько скованным и неискренним, но теперь он был похож на скульптурную модель. Неожиданно мужчина повернулся, подошел к телу женщины и опустился к нему. Конечно, оперативник не видел, что именно он делает, однако он видел, как мужчина укрыл женщину одеялом и, кажется, наклонился к ее лицу. После этого объект вдруг бросил взгляд на окно. Вряд ли он что-то увидел – солнце уже поднялось над крышами и сейчас как раз должно было бить его по глазам.

Оперативник понял, что, пожалуй, засиделся.

Он быстро оделся, запер дверь, сбежал вниз по ступенькам, прошел быстрым шагом через двор, перешел дорогу, вошел в соседний двор и встал на некотором расстоянии от нужного подъезда, прикрывшись вчерашней газетой. Он стоял чуть в стороне, и его нельзя было заметить, если специально не смотреть.

Мужчина вышел через минуту, и оперативник похвалил себя за расторопность. Объект поводил взглядом по сторонам, но не задержался на непримечательной фигуре оперативника и, судя по всему, вообще не обратил на нее внимания. Кажется, он решал, куда идти. Наконец, мужчина решительно шагнул в ту сторону, откуда оперативник появился – это был кратчайший путь до большой дороги. Неподалеку была и трамвайная остановка. Объект не смотрел по сторонам. Он быстро шел по направлению к ближайшей площади. Мимо прогрохотал забитый людьми трамвай. Мужчина на мгновение остановился, будто решал для себя что-то. Трамвай доехал до остановки, и мужчина мог бы успеть на него при желании, но, к счастью для оперативника, он не стал этого делать и пошел дальше пешком.

Через три квартала мужчина нырнул в один из дворов, да так стремительно, что оперативник на мгновение его потерял, однако он быстро нашел нужный поворот и успел увидеть, как объект вошел в отделение милиции.

* * *

Иван Фомич зябко потер руки. Сегодня была первая по-настоящему холодная ночь, и Фомич сразу понял, что зима уже совсем рядом. Он прожил на свете уже пятьдесят семь зим, но их приход каждый раз оказывался для него разочаровывающей неожиданностью.

Ночное дежурство прошло спокойно. В глубине души Фомичу хотелось надеяться, что это от холода, но в действительности, конечно, все было несколько проще – просто повезло. Значит, не повезло какой-то другой смене, и это Фомич тоже понимал. Сарычев, продремавший бо`льшую часть ночи, сменившись, уже ушел. Фомич сам разрешил ему отдыхать – у него у самого все равно сон не шел, а молодому Сарычеву еще выпадут его бессонные ночи.

Собственно, Фомича в отделении тоже ничего не держало. Смену он сдал, следующая у него была дневная, но это завтра. Однако домой не хотелось. Пускай там сейчас никого и не было, и была возможность поспать в тишине. Ну или не поспать – почитать, послушать приемник, позаниматься заброшенным рисунком, но все равно почему-то не хотелось уходить. Он не мешал заступившим Иванову и Нелепову, просто читал газету, делая вид, что забыл уйти.

Неожиданно в дверь ввалился крепкий мужчина. Фомич оторвался от газеты и случайно пересекся с гостем взглядом. В следующий миг мужчина опустил лицо, но даже одного мгновения Фомичу хватило, чтобы он понял, что сейчас может произойти что-то очень нехорошее. Злоба этого человека была такой сильной, что ее можно было почувствовать кожей. Старый милиционер напрягся, ожидая чего угодно, вплоть до того, что мужчина начнет стрелять. Однако тот лишь прошел в помещение, встал по центру комнаты и заговорил совершенно бесцветным голосом:

– Младший лейтенант Белкин, Московский уголовный розыск. Мне нужно позвонить.

Одновременно он показал документы, зачем-то поочередно повернувшись к каждому из троих находившихся в комнате милиционеров. Так как все заняло не больше пары секунд, дежурные опешили, и первым нашелся именно Фомич:

– У вас за спиной аппарат, товарищ Белкин.

Младший лейтенант кивнул и, не глядя больше ни на кого, подошел к старому телефонному аппарату, который многое повидал, прежде чем очутился в отделении милиции. Иванов с Нелеповым переглянулись в нерешительности, и Фомич понял их – товарищ Белкин не сказал, чтобы милиционеры вышли, но и оставаться не очень хотелось – понятно же было, что следователь не с мамой собирался разговаривать.

Все так же, не обращая ни на что внимания, Белкин начал звонить. Из трубки послышалась приглушенная женская речь. Младший лейтенант ответил все тем же бесцветным голосом, похожим на лязг механизма:

– Соедините с Петровкой, 38. Это очень важно. Да, с дежурным номером.

Через несколько секунд женский голос сменился на мужской.

– Младший лейтенант Белкин. С кем говорю? Доброе утро, Яков Григорьевич. Слушайте внимательно: по адресу Желябова, 13, в двадцать седьмой квартире обнаружено тело гражданки Рысиной. Нужен Пиотровский. Слышите меня, Яков Григорьевич? Скажите, что это связано с бескровными трупами – он поймет. Пускай Таратина с собой возьмет, если тот появился.

Пауза. Голос на той стороне что-то бубнил Белкину. В один момент с фигурой следователя что-то произошло – он будто бы весь сжался, как тугая пружина. Однако голос его не изменился:

– Он не сказал, что именно? Это настолько срочно? Нет, я запомнил. Да, я съезжу. Нет-нет, направьте туда Пиотровского – это самое главное. Нет, ключа у меня нет. Да, из ближайшего отделения. Все.

Белкин опустил трубку и медленно повернулся к милиционерам, которые так и простояли все это время в нерешительности.

– Товарищи, на Желябова, 13 погибла женщина. Направьте туда всех, кого можете – товарищи из МУРа должны будут скоро подъехать. Если меня будут спрашивать, скажите, что мне нужно… – Впервые в механически ровной речи этого человека что-то сбилось и даже будто бы надломилось. Он закончил совсем тихо: – Мне нужно кое-что проверить.

* * *

Первоначально оперативник почувствовал себя в несколько неудобной ситуации и под гнетом сомнений. Если мужчина решил сообщить об убийстве в милицию, то тут скоро могло стать шумновато. Однако, поразмыслив и сложив все уже увиденное в некоторую картину, он понял, что мужчина сам может быть милиционером. Его револьвер, уверенность, с которой он вошел в отделение, да и его манера держаться. Да, он был похож на милиционера.

Оперативник шепотом выругался – когда ему давали инструкции, его предупредили, что мужчина вооружен, но как-то забыли сказать о том, что он из милиции. Впрочем, окончательно оперативник в этом не был уверен. Он решил просто ждать.

Ждать пришлось меньше, чем он ожидал. Объект вылетел из отделения и стремительно двинулся к ближней трамвайной остановке. Почти сразу за ним на улицу выскочили два милиционера и быстрым шагом направились в ту сторону, откуда мужчина изначально пришел.

Оперативник вновь устроился так, чтобы, с одной стороны, не попадаться на глаза объекту, а с другой – чтобы успеть запрыгнуть в трамвай, если тот решит им воспользоваться.

Ждать пришлось долго. Мужчина продолжал стоять на одном месте. Его лица оперативник не видел, но что-то ему подсказывало, что это лицо ничего не выражает. Объект вновь был похож на скульптуру. Вернее, не на скульптуру – оперативник понял, что этот мужчина напоминает ему персонажа одной старой картины. Там человек стоял спиной к зрителю над скалами, наполовину укрытыми туманом.

Наконец-то трамвай замаячил у ближнего поворота. Оперативник приготовился. Людей на остановке успело собраться довольно много, и для него это было хорошо. Объект вдруг немного пошатнулся, но быстро пришел в себя и решительно шагнул навстречу толпе. Выждав, пока он чуть скроется, оперативник едва ли не запрыгнул внутрь, услышав, как за спиной закрылась дверь. Пришлось немного потолкаться и выслушать о себе, но оперативник смог пробиться туда, где он мог видеть объект. Они ехали на восток.

Трамвай медленно пустел, но людей все еще было довольно много. Оперативник отвернулся от мужчины и спрятался за старуху с тележкой. Наконец, когда начались склады и старые краснокирпичные цеха, мужчина вышел. Оперативник вновь выскочил в последний момент, но, на его счастье, сразу у остановки было нагромождено несколько деревянных ящиков, за которыми он и укрылся от взгляда объекта.

Людей здесь было очень мало, поэтому следовать приходилось осторожно. В любой момент мужчина мог оглянуться и заметить оперативника. Если он действительно был милиционером, у него вполне могло хватить наблюдательности на то, чтобы понять, что за ним уже несколько часов ходит один и тот же человек.

И мужчина действительно стал оглядываться, однако оперативник быстро понял, что дело не в нем – объект что-то искал. Или кого-то. Он стал плутать, проходя одни и те же места по несколько раз. Решив не искушать судьбу, оперативник отстал от объекта. Он приметил удачное место на верхотуре, перемахнул через забор, забрался по лестнице и, прикрываясь старым деревянным щитом, стал наблюдать за метаниями мужчины.

Неожиданно из неприметной дыры в одном из заборов выбрался еще один мужчина. Он стал следить за объектом наблюдения оперативника, одновременно постепенно подкрадываясь к нему сзади. Оперативник проверил свой пистолет в кармане пальто, но большего делать не стал – не было инструкций.

Когда второму мужчине оставалось до объекта не больше пятнадцати шагов, он выпрямился и навел на него пистолет. Раздался выстрел…

Сентябрь 1937 года

Женя докурил, надел на себя серьезное лицо и уверенным движением открыл дверь Института мозга. Поняв вчера, что ему нужна одна из сотрудниц этого места, Женя сразу понял, что хочет его посетить. Анчевскую можно было вызвонить или найти через того же профессора Пулавского, пусть он и пытался всеми силами ее выгородить – кстати, не совсем понятно зачем, – но Таратину было интересно побывать в таком месте, как Институт мозга.

Внешне здание института впечатляло – это был старый особняк, похожий на красочную картинку из сборника русских народных сказок. Женя припомнил брошенные вскользь слова Пулавского о том, что до смерти Богданова Институт переливания крови находился именно здесь. Получалось, что Мария Анчевская, поменяв институт, не поменяла адрес работы.

Однако внутри, конечно, не оказалось никаких мозгов в банках, как в Институте переливания крови, не было кровопроводов и кровавых фонтанов. Таратин понимал, что самое интересное ему не покажут, но в глубине души рассчитывал хотя бы на памятник мозгу Ильича – вроде бы ради него все это и затевалось. Однако гранитного мозга здесь тоже не было, только сам Ильич (и не гранитный, а нарисованный) взирал на Женю строго, внимательно и в то же время будто бы рассеянно, словно задумался о чем-то.

Таратин никого не предупреждал о своем приходе, поэтому его никто не встречал. Здесь, как и в Институте переливания крови, все было серьезно – сразу за массивной дверью стояла будка дежурного, проверявшего пропуска. Женя зашел как раз за группкой молодых людей – похожих друг на друга очкариков. Они с удивительной, будто бы отрепетированной, четкостью пронесли мимо взгляда дежурного свои служебные корочки. Женя не удержался и пристроился к ним с документами МУРа, но шалость не удалась – вахтер поднял на него довольно недобрый взгляд, в котором совершенно не наблюдалось ни страха, ни даже просто почтения перед органами внутренних дел.

– Вы по какому вопросу, товарищ?

– Младший лейтенант Таратин, Московский уголовный розыск. Мне нужна Мария Станиславовна Анчевская.

– По какому вопросу?

– По служебному.

Дежурный хмыкнул в усы и стал грузно подниматься со своего места.

– Меня не предупреждали.

– Можете подать жалобу.

Вахтер бросил на Женю суровый взгляд, на который тот ответил широкой улыбкой. До вахтеров, охранников, дворников и уборщиц частенько не сразу доходило, с кем они общаются. Им казалось, что следователь из МУРа – это обычный совслужащий, а то и вовсе простой гражданин. Таратина это сначала раздражало, но в определенный момент он начал просто над ними издеваться.

– Подождите здесь, – буркнул дежурный и удалился, оставив свой пост.

Женя привалился к его будке спиной и запрокинул голову. За время отсутствия вахтера в здание вошло двое сотрудников, но вышколенные очкарики вместо того, чтобы просто проскочить, стали ждать. Таратина это рассмешило.

За время бездействия в его голову успели пролезть мысли об этом деле. Жене казалось, что Белкин его затирает. Он отправил «молодого» бегать по давно остывшим следам, а сам якобы занимался кабинетной работой. Скорее всего, у Белкина что-то было, и он просто не хотел делиться этим с Женей раньше времени. Может быть, это и имело смысл – Белкин раздражал Таратина, но его выводы часто оказывались верными. По мнению самого Жени, нужно было не по гнилым наводкам ходить, а сосредоточиться на установлении личности жертв. Правда, с этим, кажется, все было глухо…

– Вы – товарищ из милиции?

Таратин отлепился от стены. К нему обращалась совсем даже не Мария Анчевская, а какой-то забавный мужичок – маленький и почти круглый.

– Да, младший лейтенант Таратин. Я могу встретиться с Марией Анчевской?

– Видите ли, товарищ младший лейтенант, нас не предупредили о вашем визите. Сейчас товарищ Анчевская не сможет с вами переговорить.

Женя растянул губы в недоброй улыбке. После радушия в Институте переливания крови здесь его встречали очень холодно.

– А почему?

Было видно, что мужичок потеет – его плешивый лоб мгновенно заблестел. Он виновато развел руками:

– Она на заседании.

– И ее никак от этого заседания не отвлечь?

– Боюсь, что нет. К нам товарищи из Наркомздрава и Наркомпроса пожаловали, так что Марию Станиславовну никак нельзя сейчас отвлекать.

Таратин понял, что мается дурью. Вместо того чтобы просто позвонить и узнать, когда Анчевская будет свободна для разговора, он зачем-то нагрянул в серьезное учреждение как снег на голову. Правильно Белкин его вчера ткнул в то, что он не спросил о научном руководителе этого Андреева.

– Скажите хотя бы, когда она освободится?

– Ну точно я вам ответить не могу, сами понимаете. Полагаю, что вечером, после работы, вы сможете с ней побеседовать. Я могу предупредить ее, если пожелаете. Как, говорите, вас зовут?

– Следователь Таратин. Скажите ей, что я буду ждать ее здесь вечером.

– Хорошо. А, если позволите, по какому вопросу? Она ведь наверняка спросит…

– Скажите ей, что это касается ее бывшего жениха.

* * *

В течение дня Таратин успел съездить в Институт переливания крови, где узнал имя и адрес научного руководителя Спиридона Андреева. Его звали Николай Францевич Вернер. Гостеприимства профессора Пулавского хватило на один раз, но не на два. Он дал Жене сведения о Вернере, но говорил о нем с еще меньшей охотой, чем об Анчевской. Однако специфический привкус у этой уклончивости был другой. Анчевскую профессор пытался защитить, а вот воспоминания о Вернере были ему неприятны. Кажется, ему не нравился этот человек. Чувствуя смутно некую загадку, Таратин попытался слегка раскачать Пулавского и попросил его немного рассказать об этом профессоре Вернере. Однако профессор вместо того чтобы поливать Вернера грязью или хотя бы намеками говорить о неких его недостатках, неожиданно совершенно закрылся и стал намекать на то, что у него очень много неотложных дел.

Таратин отметил это, но не стал давить. Была еще только середина дня, и Женя подумал, что мог бы сегодня же полностью перекрыть свой вчерашний прокол, пообщавшись с Вернером. Однако он вспомнил, каким пшиком закончилась его утренняя попытка без предупреждения нагрянуть к Анчевской, и решил договориться о встрече по телефону, который дал ему Пулавский.

Дойдя до ближайшего отделения милиции, Таратин связался с записанным номером. Сквозь треск до него донесся негромкий, спокойный и уверенный голос:

– Вернер у аппарата.

– Николай Францевич? Вас беспокоит младший лейтенант Таратин из МУРа.

Женя намеренно сделал паузу, но ответом на эту паузу было прежнее спокойствие:

– Слушаю вас.

– Я хочу спросить вас о Спиридоне Андрееве.

Таратин вновь взял паузу – ему была интересна первая реакция Вернера. Некоторое время ответа не было, но когда профессор заговорил, тон его не изменился, хотя голос будто бы стал тише. Впрочем, возможно, что дело было в связи.

– Полагаю, это не телефонный разговор.

– Я тоже так полагаю, профессор. Вы будете дома в ближайшие несколько часов?

– Боюсь, нет. У меня встреча, и я не знаю, когда освобожусь.

– А эту встречу никак нельзя отложить?

Таратина начинало изрядно раздражать то, что от него отмахивались, как от назойливой мухи, он к такому не привык.

– Боюсь, что нет. Человек, с которым я должен встретиться, очень занятой. И он очень не любит, когда что-то заставляет его менять расписание.

– Вы понимаете, что я могу вызвать вас повесткой?

– Но она ведь будет на завтрашнюю дату?

Женя даже на пару секунд отнял трубку от лица и бросил на нее взгляд, будто смотрел на самого Вернера.

– Ладно. В какое время вам удобно?

Таратин ожидал, что даже через медные провода и треск эфира услышит самодовольство в голосе Вернера, но тон профессора все еще оставался совершенно ровным:

– Завтра в любое время дня. После девяти утра, если позволите.

– Понял вас. До встречи.

Таратин повесил трубку, не став слушать прощание профессора. За последнее время он привык к тому, что его побаивались, и у Вернера были основания хотя бы для беспокойства – история с Андреевым была очень неприятной, но казалось, что профессору было на это полностью плевать. Женя вдруг понял, что ему нравилось то, что его побаивались, – это помогало в работе. И было приятно.

Остаток дня он провел бесполезно. Потравил байки и погонял чаи с милиционерами из того отделения, из которого звонил. Помог им по мелочи – за ухо привели малолетнего карманника. Одно слово «МУР» довело пацана до слез, и он сдал не только себя, но и всех, кого знал.

После этого Таратин гулял по городу, крутясь рядом с Институтом мозга. Это не имело особенного смысла – он даже не знал, как выглядела Анчевская. К вечеру подул довольно противный ветерок, поэтому к пяти часам Женя изрядно замерз. Он вернулся в Институт и завязал разговор с давешним вахтером. Тот оказался нормальным дядькой, просто Таратин с утра свалился на него слишком уж внезапно. Его звали Филипп Егорыч. Он был бы не против, чтобы его называли просто Егорычем, но образованная интеллигенция величала его по имени-отчеству и обращалась на «вы», что его почему-то раздражало. Женя понимающе кивал. В один момент Егорыч пихнул его в плечо и мотнул головой:

– А, смотри, вон твоя Мария Станиславовна идет.

Таратин повернул голову и увидел женщину постарше его, черноволосую, с бледным, но чистым лицом и красивыми светлыми глазами, которым, как ни странно, шли очки. Женщина была одета в легкое пальто, которое было ей очень к лицу. Само это лицо было серьезным и усталым, но что-то подсказывало Евгению, что Анчевской нравилось улыбаться.

Он встал напротив нее, заложив одну руку в карман. Она остановилась в десяти шагах от него и бросила на него оценивающий взгляд. Жене почему-то стало от этого неловко, но он, конечно, не стал этого показывать.

– Вы, наверное, тот милиционер, о котором меня предупреждали?

– Младший лейтенант Таратин.

– Спиридон Андреев не был моим женихом.

– А почему вы решили, что я хочу поговорить о нем?

– А о ком еще?

– Что, у вас больше не было женихов?

Анчевская хмыкнула и вздернула нос, но Таратину не показалось – в ее глазах что-то вспыхнуло. Огонек интереса. Она прошла мимо Жени и, бросив на ходу: «до свидания, Филипп Егорович», шагнула в вечер. Таратин поспешил следом и быстро поравнялся с Анчевской.

Она посмотрела на него и заговорила:

– Андреев был единственным из моих мужчин, из-за кого мной может интересоваться милиция. И – повторяю – он не был моим женихом.

– Но он был вашим… мужчиной.

Произнося это слово, Женя вдруг понял, что с ним что-то не так. Анчевская не сказала «ухажер», «партнер» или «любовник», не сказала и отстраненное «друг», «товарищ» или «знакомый». Вроде бы отдаляя Андреева от себя, она тут же признавала его близость.

– Мы были молоды, и некоторое время мне казалось, что мы с ним похожи. Все это, конечно, было до того, как я узнала, что он убивает людей.

– А вы уверены, что это был он?

Анчевская резко остановилась:

– Не поняла…

– Вы знали его и, думаю, испытывали к нему чувства. Вы уверены в том, что он был убийцей?

– Я уверена в том, что он признался в убийствах, а также в том, что у него нашли вещи погибших женщин.

– А вам не приходило в голову, что он мог действовать не один?

– Честно говоря, я не думала об этом. Вообще-то, когда узнаешь такое о том, кто был тебе близок, стараешься думать обо всем этом как можно меньше.

Во взгляде Марии была дерзость, но она едва ли скрывала старую боль. Неожиданно она по-детски шмыгнула носом, отвернулась от Жени и снова пошла вперед, позабыв при этом отпустить его руку.

– Все повторяется, не так ли?

– Почему вы решили?

– А с чего бы вы стали этим интересоваться? С чего бы вы стали вдруг спустя столько лет спрашивать, действовал ли он один?

– Вы же понимаете, что я почти ничего не могу сказать.

– И не надо. Не хочу ничего знать. После того, что случилось, я перестала общаться почти со всеми, кто знал нас обоих. Мне казалось, что теперь при встрече мы всегда будем смотреть друг другу в глаза и упорно не задавать вопрос: «Как мы могли не понять?»

– Простите, что напоминаю об этом.

– Прощаю. Не переживайте, я не кисейная. Если могу помочь, помогу.

– Спасибо вам.

– Так что вас интересует?

Таратин вдруг понял, что занимается глупостями. Даже если Белкин не ошибался и искать надо было здесь, Мария Анчевская не была им помощницей, а профессор Пулавский был совершенно прав, когда просил Евгения не обращаться к ней. Что могла она сказать теперь, если тогда не заметила, что ее возлюбленный – это обезумевшее чудовище? Однако работу нужно было довести до конца.

– Расскажите об Андрееве. Я понимаю, что вы не вспомните какие-то подробности, поэтому просто расскажите все, что покажется вам важным.

– Важным?..

Мария отвернулась и молчала больше минуты, продолжая держать локоть Жени. Наверное, со стороны они выглядели как прогуливающаяся парочка.

– Спиридон… он ненавидел свое имя. – Анчевская вдруг искренне рассмеялась. – Он просил всех называть его Андреевым. Даже меня, даже когда мы с ним были близки. Он был застенчивым, наверное, даже слабым. Но мне нравилась эта слабость. Знаю, что это странно звучит, но в его слабости была его сила. Наверное, так он их заманивал – просил их помочь ему. Он умел просить о помощи так, что потом тебе казалось, что ты сама эту помощь предложила.

– Не сочтите за грубость, но он не похож на мужчину, который… – Женя посмотрел на Марию и понял, что не хочет заканчивать фразу.

– Что? На мужчину, который может понравиться? О, он умел нравиться. И любить умел. Он ведь не только брал, но и отдавал.

– Вы подозревали, что он… что с ним что-то может быть не так?

– А с кем все так? Да, в его поведении были странности. У него была черта – для ученого это хорошая черта – он умел быть одержимым, умел отдаваться какой-то задаче полностью, без остатка. Знаете, мне все еще кажется, что с ним просто случилась какая-то досадная случайность, что он просто споткнулся и увлекся не тем, чем нужно. Глупо, наверное.

– Вовсе нет. Просто вы до сих пор его любите.

Мария бросила на Таратина быстрый взгляд, и он ответил на этот взгляд. Ему было приятно смотреть ей в глаза, однако она почти сразу опустила лицо.

– Наверное, вы правы… У вас есть возлюбленная?

– Сейчас никого нет.

Женя понял, что не стоило отвечать на этот вопрос, уже после того, как ответил. Ничего уже нельзя было отменить, поэтому он решил просто «плыть по течению.

– Но ведь был кто-то особенный, кто-то, мысли о ком даже спустя годы отзываются в сердце?

– Конечно.

– Наверное, я поняла, насколько сильно любила Андреева, только тогда, когда его не стало. То есть когда я уже знала, кто он и что он натворил. Я должна была его ненавидеть – из-за него мне пришлось поменять свои планы на жизнь и изменить свой круг общения. И я пыталась. Но ничего не могла с собой поделать.

Евгений остановился и, неожиданно для самого себя, взял Марию за руки. Теперь, в вечерних сумерках, он хорошо видел на ее лице усталость прожитых лет.

– Скажите мне, что вы не знали о его преступлениях, не видели у него вещей жертв и никогда не знали никого из жертв. Скажите, что показания, которые вы дали тогда, верны. Скажите это, и я оставлю вас.

– У вас очень холодные руки, товарищ Таратин.

– Женя.

– А я – Мария.

– Я немного замерз.

– Вот что, Женя, я и так заставила тебя ждать. Давай хоть чаем тебя напою. Заодно расскажу все, что знаю.

* * *

Они проговорили до ночи. Мария действительно любила улыбаться и часто делала это, вспоминая о прошлом, даже если речь шла о не очень приятных вещах.

Ее отношения с Андреевым зашли в тупик. У него не было амбиций для того, чтобы строить карьеру, и воли для того, чтобы действительно позвать ее замуж. Кроме того, сейчас она уже понимала, что в определенный момент он стал от нее отдаляться – будто появилось в его жизни что-то еще, что-то, что было от нее сокрыто. Мария еще тогда подозревала, что у Андреева появилась другая женщина, но подтверждений этому найти не могла. Она стала закатывать ему скандалы, он начал пить и частенько куда-то отлучался, даже не ночуя дома. Наконец пришел момент, когда Мария поняла, что нужно завершать эти отношения, пока можно расстаться, не ненавидя друг друга. Она отпросилась на работе и уехала к родителям в Ленинград, чтобы немного собраться с мыслями.

Именно тогда ей позвонил научный руководитель Андреева Николай Францевич и сообщил, что его арестовали и обвиняют в страшных вещах, и вроде бы даже доказательства есть, а то и вовсе он уже сознался.

Конечно, она тут же вернулась и уже в Москве узнала все подробности, которые ей смогли сообщить следователи и знакомые, которых уже допрашивали. Таратин, пытаясь немного заретушировать то обстоятельство, что еще не успел лично ознакомиться с делом, как бы между прочим спросил, кто ее допрашивал. Мария назвала фамилию Стрельникова. Евгений припомнил, что так, кажется, звали наставника Белкина, который, собственно, и навел их на это дело.

Потом Андреева не стало. Николай Францевич лично сообщил Марии об этом на следующее утро. Говорили, что у него не выдержало сердце.

После этого все замерло в ожидании будущего. Эти убийства, будучи напрямую связанными с кровью, бросали тень на репутацию всего института, а на них и так-то смотрели косо. Поговаривали, что идеи товарища Богданова больше похожи не на науку, а на какие-то ритуальные практики, хотя самой Марии так не казалось.

Из института стали потихоньку и достаточно мягко, но все же выживать тех, кто был близок с Андреевым. Богданов попросил уйти на пенсию Николая Францевича, а Марию по протекции перевели с повышением в Институт мозга, хотя она тогда мало что понимала в этом органе за пределами системы его кровоснабжения.

С тех пор она несколько раз пыталась заводить отношения, но ничего серьезнее быстрых романов не получалось. Не получалось никому доверять. Дело было не в страхе – Мария ни на секунду не допускала мысли о том, что Андреев мог бы причинить ей вред. Более того, она до сих пор сомневалась, что у него был роман с той певичкой – иначе он не смог бы ее убить. На это Жене оставалось только кивнуть – он не знал, о ком идет речь, и не хотел уточнять этого у Марии.

Недоверие Анчевской строилось на том, что теперь она в каждом подозревала «второе дно» и скрытые мотивы и просто не могла ничего с этим поделать.

Кроме чая, она угостила Евгения быстрым ужином из бутербродов, а потом налила им обоим вина. За ужином говорить о делах перестали – Мария стала расспрашивать его о его увлечениях, то и дело неловко, а оттого вдвойне обаятельно извиняясь за то, что лезет с вопросами. Ей давно не доводилось говорить о чем-то другом, кроме служебных вопросов.

Нужно было уходить, и сейчас был последний шанс это сделать. Но конечно, Женя не ушел…

С утра Мария растолкала его и, сказав, что уже утро и пора собираться, стала ходить по комнате совершенно обнаженной, подбирая вещи, которые они вчера раскидали по всей комнате, пытаясь поскорее добраться друг до друга. Евгений следил за ней взглядом, отчетливо чувствуя, что, если Мария не перестанет в течение ближайших секунд десяти мельтешить перед ним, они проведут в кровати еще как минимум полчаса. А время действительно было такое, что пора было вставать.

На завтрак она сварила ему настоящий кофе и добавила в него сливок. И это в довесок к вкусной колбасе, белому хлебу и сливочному маслу.

Когда они вышли на улицу, пришло время расставаться. Мария застыла в нерешительности, а Евгений прильнул к ней, поцеловал и тут же отстранился. Они не стали договариваться ни о чем конкретном, но Мария сказала, что была бы рада увидеться в конце недели, и дала ему номер, по которому с ней можно было связаться в рабочее время, попросив, конечно, не злоупотреблять, так как телефон был служебный.

Прикинув, что для встречи с Вернером у него был весь день, Таратин решил для начала заглянуть на Петровку. У Белкина могли быть свежие новости, кроме того, теперь, после общения с Марией, он понимал, что с делом все же нужно было ознакомиться как можно скорее.

Женя бросил взгляд на переполненный троллейбус и решил прогуляться, по крайней мере, пока не начнет замерзать. Утро выдалось промозглое и прохладное, но Таратину было о чем подумать.

Конечно, то, что произошло, было нехорошо, непрофессионально. Но во-первых, Мария не имела ни к убийствам Андреева, ни тем более к нынешним убийствам никакого отношения – в этом Евгений был уверен. А во-вторых, она действительно очень ему понравилась, и он уже давненько был один. Его смущало то, что его комнатка в коммуналке мало соответствовала ее квартире с двумя жилыми комнатами и санузлом, а его обычный завтрак из черного хлеба с солью и вареного яйца на общей кухоньке однозначно уступал ее кофе со сливками и бутербродам с колбасой. Но с этим пока ничего нельзя было сделать, а значит, и думать об этом не стоило.

Как только Женя вошел в родное ведомство, его тут же окликнул ночной дежурный, а затем с загадочным видом передал ему какую-то записку. Таратин развернул бумагу и стал читать:

«Товарищ Таратин, вынужден просить Вас перенести нашу беседу на завтра. Желая разрушить Ваши подозрения, спешу сообщить, что виной моей просьбы стали обстоятельства непреодолимой силы – тот самый человек, о котором я Вам говорил, нуждается в моей компании и на сегодня. В связи с этим, я сегодня не дома и даже не в Москве. Однако я готов принять Вас завтра в течение всего дня, так же после девяти утра, если это возможно.

Женя пробежал глазами записку дважды. С таким отношением он не сталкивался уже давно, и, похоже, профессор чувствовал себя в своем праве. Дежурный, видя выражение лица Таратина, усмехнулся:

– Это ты еще не видел того, кто эту записку принес.

– И кто же?

– Армейский майор.

– Он сказал что-нибудь?

– Велел передать записку лично тебе в руки, а также сказал, что какой-то профессор с немецкой фамилией – Вагнер? Вернер? – приносит свои извинения.

Таратину оставалось только кивнуть. Первоначально он хотел выписать повестку на имя профессора и отвезти к нему домой, но потом подумал, что, кажется, у Вернера были такие друзья, для которых повестка из МУРа была несерьезным документом. Значит, встреча с профессором откладывалась.

Белкин уже был на службе. Таратин рассказал ему о разговоре с Анчевской – то, что касалось дела. Когда дошло до того, что было после разговора, Женя запнулся, посмотрел на Белкина и решил ничего ему не говорить. Белкин был нормальным мужиком и, пускай с ним порой было тяжело работать, Таратин признавал его уровень как следователя. Однако в том, что касалось каких-то человеческих отношений, Дмитрий Петрович казался Евгению действительно юродивым. Ну как было ему объяснить, что ничегошеньки Женя вчера вечером не решал? Что даже попытайся он сопротивляться, он все равно бы проиграл Марии?

Белкин, как обычно, ничем не показал, что вообще услышал то, что Таратин ему рассказал. Он неотрывно смотрел на папку с делом, которая лежала прямо перед ним.

Закончив говорить о Марии, Женя рассказал о своих попытках связаться с Вернером, но, кажется, из всего, что он сказал, Белкин обратил внимание только на фамилию профессора – даже переспросил, а также на то, что встреча была запланирована на завтра.

Таратин уже с минуту как закончил говорить, а Белкин все продолжал сверлить взглядом несчастную папку. Затем он неожиданно резко поднялся и стал одеваться.

– Вот что, Женя, в прошлые дни бегали вы, так что сегодня отдохните – ознакомьтесь с делом. А я побегаю.

– Куда вы?

– К одной из выживших жертв Андреева.

– Вы смогли найти одну из них? Кто она?

– Работает на ЗИЛе, зовут Александра Рысина, больше пока сказать не могу. Посмотрите дело – там про нее есть сведения. Сверьте заодно то, что сказала Анчевская, с ее показаниями из дела.

– Неужели вы считаете, что она может быть как-то причастна?

– Не считаю. Но я ее не видел, а вот вы могли обратить на что-то внимание.

– Думаю, она не имеет к этому отношения.

– Но проверить-то надо.

Таратин понял, что просто препирается – проверить действительно было надо. Через минуту он остался в кабинете один.

Дело заняло у него почти весь день. Он внимательно читал все, что касалось личности жертв и обстоятельств их смерти, и пытался соотнести это с тем образом Андреева, который нарисовала перед ним Мария. В общем, получалось – конечно, после внесения поправки на то, что Мария любила Андреева. А вот Таратин не питал к нему ни малейшей симпатии. А еще Евгению показалось, что тот, кто убивал тогда, довольно сильно отличался от того, кто убивал теперь. Тот убийца испытывал к жертвам личные чувства, он подбирал их, исходя, может, из не самых очевидных, но важных лично для него особенностей. Хотя почему не самых очевидных? Все как раз было очевидно – убийца выбирал молодых женщин и девушек, внешне привлекательных и здоровых (за двумя исключениями). У нынешнего же убийцы не было к жертвам ничего личного. Да, они все были молоды и здоровы, но это все, что их объединяло. Убийца или убийцы относились к ним как к скоту.

Дойдя до Юлии Федорцевой, Женя вспомнил слова Марии о певичке, с которой у Андреева якобы был роман. Это убийство действительно выделялось, было наполнено какими-то особыми чувствами. Но кто сказал, что это было следствием каких-то личных отношений? Если Таратин правильно представлял себе Андреева, с того бы сталось влюбиться в артистку мюзик-холла, не сказав ей ни единого слова, и навооброжать себе что угодно.

Евгений, конечно, обратил внимание на противоречия в показаниях Андреева, но если ошибку с алиби нельзя было списать ни на что, кроме разве что путаницы с датами, то ошибка с тем, что Андреев называл Юлию Федорцеву Светланой, как раз вписывалась в размышления Таратина о больной страсти на расстоянии. Андрееву хотелось, чтобы предмет его обожания был Светланой, и он был. И то, что несчастную женщину звали совсем по-другому, его не беспокоило.

Далее были показания Марии. Таратин отвлекся на мгновение, но все же заставил себя работать. Белкин был прав – самым простым способом раз и навсегда завершить участие Марии в расследовании была проверка ее показаний.

И все было так, как и ожидал Женя – тогда, десять лет назад, Мария говорила Стрельникову то же, что и ему вчера. Конечно, Стрельников тщательно спрашивал ее о конкретных датах и обстоятельствах, но с тех пор прошло десять лет, и неправильно было бы ожидать, что спустя столько лет Мария вспомнит это, а не общие свои впечатления.

И тут Таратин столкнулся с проблемой. Ему Мария сказала, что об аресте Андреева ей сообщил Вернер по телефону, а вот при допросе она говорила, что узнала об его аресте уже после возвращения в Москву. Это была мелочь, сущая мелочь – но все равно это было несоответствие. Это была проблема.

Женя перечитал протокол допроса Марии четыре раза. Все было так, все соответствовало ее вчерашним словам. Кроме вот этого момента – про звонок Вернера. И еще одна – не проблема, но странность – тогда, в разговоре со Стрельниковым, Мария вообще ни разу не упомянула профессора Вернера – как будто его не существовало. Но он не выглядел какой-то фигурой умолчания – ее показания были логичны и правдивы и без него, однако это отличалось от того, что она говорила вчера. Более того, профессор Вернер вообще не упоминался в деле. И вот в этом контексте он уже был фигурой умолчания, «серым пятном». У него должны были взять показания – ведь он был из ближнего круга общения Андреева. А его даже не упоминали. Ни сам Андреев, ни Мария, ни кто другой…

В пять часов Таратин снова был у Института мозга. Он не стал заходить внутрь и вообще держался несколько в стороне. Наверное, просто хотел стать для нее неожиданностью. Нужно было разрушить сомнение, нужно было восстановить то представление, которое сложилось у него о ней вчера.

Марии все не было, и в конце концов он понял, что она не выйдет – ее вообще не было в институте. А с утра она говорила, что собирается на службу…

Окна ее квартиры были темны. Для сна час был еще ранний, поэтому, если бы Мария была дома, окна бы светились. Нужно было уйти, но Женя не смог уйти вчера – не смог уйти и сегодня.

Он отошел от подъезда и присел на лавочку. Через полчаса, замерзнув, встал и начал ходить, чтобы немного согреться. Евгений промерзал уже второй день подряд – так недалеко было и заболеть. Пожалуй, завтра стоило хотя бы теплую рубаху надеть. А ведь он уже вторые сутки не был дома, но как раз это ни у кого не должно было вызвать тревоги – соседи знали, что он милиционер.

Наконец, он заметил ее. Было уже больше девяти часов вечера. Таратину захотелось тут же подойти к ней, заговорить, но он остановил себя – не стал ее пугать и решил выждать пятнадцать минут. Затем подождал еще пять, неотрывно глядя на ее окна, в которых теперь горел свет.

Мария открыла довольно быстро. Она уже была в домашнем халате. От нее пахло теплом. Кажется, она была немного навеселе. За первым удивлением последовала улыбка.

– Ты…

Таратин вошел без приглашения и спросил:

– Как прошел день?

Улыбка осталась на ее лице, но взгляд стал серьезным и прищуренным.

– Тяжело. Во второй половине дня моего начальника вызвали в Наркомпрос, пришлось ехать с ним. Там в пустопорожней болтовне пришлось просидеть четыре часа. Затем позвали в ресторан, и было неудобно отказываться.

– Начальник?

– Вообще-то, это тебя не касается, но если уж тебе так интересно, нет, не начальник – товарищ Кульбакин из Наркомпроса. И позвал он не только меня – нас было семь человек. Все, допрос окончен?

– Десять лет назад ты сказала во время допроса, что узнала об аресте Андреева только по возвращении в Москву. А мне ты вчера сказала, что тебе об этом сообщил Вернер по телефону.

– Ну, вообще-то, десять лет – это большой срок, могла что-то и перепутать.

Она врала, и это было хорошо видно. Таратин расправил плечи и надвинулся на нее. Марию это не испугало, во всяком случае, она очень старалась не показывать страх. Ее глаза метали молнии, но она молчала. А Евгений продолжал:

– Ты вообще не упоминала профессора Вернера. Как будто пыталась его прикрыть. И не только ты.

Губы Марии исказились презрительной усмешкой.

– Поймал за руку, великий сыщик! Да, я пыталась его прикрыть. Потому что его ученик подставил его. Всех нас подставил! А как вы умеете мести всех, мы знаем. Наслышаны! Вернер для меня был не последним человеком, практически наставником. Он и так работы лишился, дела всей жизни лишился из-за того, что Андреев с ума рехнулся на этой крови. Ты за этим пришел?! Теперь доволен?!

– Не совсем.

– Чего еще хочешь?

Евгений резко приблизился к Марии, взял ее лицо в свои руки и поцеловал, затем нащупал ее ягодицы через халат и с силой приподнял Марию в воздух. Самое неуверенное сопротивление завершилось еще во время поцелуя, теперь же ее руки оплели его шею. Он прошептал ей на ухо:

– Тебя.

* * *

Квартира профессора Вернера находилась в старом доходном доме. Таратин насчитал шесть комнат. Шесть комнат, обставленных прекрасной мебелью красного дерева. Шесть комнат парчовых занавесок, восточных ковров, стеллажей, уставленных книгами, серебряной посуды и паркетных полов. Шесть комнат, среди которых нашлось место гостиной, столовой, кабинету и трем спальням, а еще кухня, которая была больше комнатки Жени раза в два с половиной.

Прислуги у профессора, правда, не было, хотя Таратин был готов и к этому. Вернер встретил его в кухонном фартуке и с закатанными рукавами рубашки. По его виду нельзя было точно сказать о его возрасте. Иногда лицо долго сохраняет силу зрелости, а вот тело охватывает зимняя слабость. Иногда и лицо, и тело еще сильны, а вот руки покрыты сетью вен и мелко трясутся от холода старости. Но в Вернере все было какое-то составное, собранное из деталей. Лоб от одного человека, нос от другого, левая рука от третьего, вся фигура – от четвертого. А вот стальной и совершенно недружелюбный (но и не враждебный) взгляд был его.

Николай Францевич улыбнулся одними губами и сказал:

– Доброе утро. Вы, должно быть, товарищ Таратин? Проходите.

Он посторонился, пропуская Евгения, затем запер за ним дверь рукой, на которую было наброшено кухонное полотенце. Таратин машинально подумал, что профессор не хочет оставлять следов, однако тут же поправил себя – у Вернера были грязные руки после кухни, и он просто не хотел пачкать дверную ручку и замок. Подтверждая это предположение, профессор повернулся к Жене и произнес:

– Простите, что не жму вам руку – возился на кухне, когда вы пришли.

Таратин кивнул и жестом показал, что все в порядке.

– Я ожидал вас несколько позднее. Если позволите, мне нужно еще минут десять, и я буду в вашем полном распоряжении.

– Да, извольте.

Евгений почувствовал что-то странное. «Извольте» – да он такими словами отродясь не пользовался.

Вернер заспешил в сторону кухни, из которой доносились запахи трав, лука и чеснока. В дверях он спохватился и, резко развернувшись, сказал:

– Располагайтесь. Желаете чаю?

– Да, если не затруднит.

Профессор снова улыбнулся одними губами и оставил Таратина в одиночестве. Несколько минут Евгений просто заглядывал в комнаты и смотрел, что в них есть. Конечно, дело было не только в том, что прежде ему подобные места и вещи доводилось видеть только в музее и на картинках, но и в профессиональном любопытстве.

В итоге Женя обнаружил себя в кабинете, предположив, что беседовать они будут именно здесь. Его заинтересовала странная, даже причудливая модель, стоявшая в углу. В пространстве, не прикрепленная ни к чему, висела паутина витой медной проволоки. Нити ее ветвились и расходились, формируя некое очертание, будто бы знакомое Таратину. Но он понял, на что именно смотрит, только когда обратил внимание на средоточие – источник всех нитей. В глубине переплетений недвижимо покоилось латунное сердце. Именно оно должно было гонять по невидимому телу медную кровь. Поняв, что перед ним изящная, крайне изощренная и скрупулезная модель кровеносной системы, Женя понял и секрет ее устойчивости – сердце держалось на не очень широком, а потому не сразу заметном металлическом шесте, а все вены и сосуды были так или иначе соединены с сердцем.

– Подарок от моих итальянских друзей.

Голос Вернера отвлек Таратина от занимательной модели. Он развернулся и увидел, что профессор стоит в дверях кабинета, держа поднос с двумя чашками чая. Вернер прошел к столу, поставил поднос и занял место в своем кресле. Евгений, не удержавшись, бросил на модель еще один взгляд, а потом устроился напротив Николая Францевича. Тот заговорил:

– В Неаполе есть знаменитая диковинка. Скелеты мужчины и женщины, оплетенные венами и сосудами. Среди людей бытует легенда, что создатель этих моделей заставил двух своих слуг, мужского и женского пола, выпить некий раствор, из-за которого те сразу умерли, а кровь в их телах застыла, сформировав эту подробную вязь.

Профессор вдруг пристально посмотрел на Женю, будто хотел увидеть, как тот отреагирует на эту историю, и Таратин решил немного поиграть в эту игру:

– А там мышцы есть или только скелеты и кровеносная система?

– Некоторые органы еще.

– Тогда люди зря болтают. Скорее всего, просто очень искусный мастер работал.

Вернер улыбнулся, а в его взгляде будто бы блеснуло что-то вроде тени симпатии к собеседнику.

– Конечно. Железная проволока, воск и шелковые нити – вот и все. Правда, сами скелеты настоящие. Почему-то в мастерство людям бывает труднее поверить, чем в колдовство.

Таратин взял в руки чашку с чаем. Фарфор был настолько тонким, что просвечивал, и ему все время казалось, что он сейчас сломает чашечку каким-нибудь неловким движением.

– Вы ведь понимаете, почему я так стремился с вами встретиться?

– Конечно, понимаю. Мой ученик совершил череду чудовищных убийств. Но позвольте полюбопытствовать – чем вызван нынешний интерес милиции к этому делу? Андреев умер, убийства, насколько мне известно, прекратились, да и вообще все несколько забылось.

– Кто-то вновь убивает так, как это делал Андреев.

По лицу Вернера нельзя было понять его мысли, а взгляд был уставлен в пустую точку. Он потер переносицу и произнес:

– Я знаю, почему он это делал.

– Андреев?

– Да. Мы все предпочли сойтись во мнении, что он повредился разумом. Может быть, это и так, но у этого были свои причины.

– Какие, например?

Профессор кивнул за спину Таратина – на медную модель.

– Тем скелетам, о которых я вам рассказывал, уже две сотни лет. За это время мы изрядно продвинулись. Кровь издревле наделялась священным смыслом – древние видели в ней великую силу. И чем внимательнее мы исследовали ее, тем больше подтверждался этот взгляд. Основатель нашего института – Александр Александрович Богданов – считал, что кровь обладает свойствами, которые еще полвека назад назвали бы волшебными. Я прошел с ним долгий путь, и большую часть этого пути его мнение также лишь находило свое подтверждение.

– О каких свойствах вы говорите?

– Товарищ Богданов считал, что при помощи крови можно замедлить, а то и вовсе остановить старение, можно лечить болезни, которые сейчас считаются неизлечимыми, можно менять свойства организма под конкретную задачу, можно, наконец, добиться улучшения самой человеческой породы, работая над качеством крови.

– Звучит как… – Таратин осекся. Профессор Вернер, судя по фамилии, был немцем и мог неправильно его понять. Но тот лишь кивнул и продолжил:

– Звучит. Но там, где германские фашисты видят расу и народ, мы с товарищем Богдановым видели класс – рабочего, крестьянина, инженера, художника. Долго живущих, здоровых, вечно молодых и прекрасно развитых для своего ремесла. Это была великая мечта. И самое главное – нам казалось, что к этой мечте осталось лишь протянуть руку. Открытия совершались так часто и меняли столь многое, что у нас закружилась голова. Поэтому, когда стало понятно, что нам не суждено увидеть воплощение наших мечтаний, нами овладело уныние.

Профессор замолчал, погрузившись в воспоминания. Теперь печать возраста все же отметила его лицо. Он был стар. Для Жени он был ровесником вековых дубов.

– Самое обидное заключается в том, что разгадка где-то рядом! – вдруг всплеснул руками профессор. – Иногда мне кажется, что я смотрю прямо на нее, но не могу увидеть – глаза уже не те. Проклятая старость! Есть какое-то свойство, которое делает универсальное индивидуальным и лишает кровь значительной части ее потенциала.

Евгений кашлянул, и одного этого хватило, чтобы профессор вернулся в реальность.

– К началу тысяча девятьсот двадцать седьмого года, – продолжил он, – Богданов понял, что мы в тупике. Мы ходим кругами и наступаем на грабли. Мы проводили полезные исследования, но прорыва, которого жаждали, не было. Собственно, для этого и был нужен институт – нам казалось, что, если мы подключим к решению той задачи, над которой трудились только вдвоем, целую академию, с лучшими умами страны, это поможет нам продвинуться. Мы ошиблись. На этом фоне у моего ученика – человека нервного и меланхоличного, хотя и очень одаренного – случилась фиксация. Причем его одержимость обрела самые мрачные, самые отталкивающие формы.

– То есть вы считаете, что он руководствовался научными целями?

– Я полагаю, что он так считал. Но, насколько я знаю, никаких записей от него не сохранилось.

– А куда делась кровь, которую он собрал?

– Вы у меня спрашиваете?

– В деле об этом не говорится. Ни в описях с мест, ни в показаниях.

Вернер на долю секунды поджал губы.

– Насколько я знаю, этим делом занимались не только ваши товарищи из МУРа, но и органы государственной безопасности. Возможно, им известно больше, чем есть в деле.

Таратин кивнул и почувствовал, что улыбается.

– Кстати, о деле – а почему вы не давали показания?

– Вы удовлетворитесь моим ответом, если я скажу, что меня просто не вызвали?

Женя помотал головой.

– Правильно. Я бы тоже не удовлетворился. В действительности Александр Александрович приложил определенные усилия для того, чтобы оградить меня от внимания милиции и ОГПУ.

– А вам было что скрывать?

– И нет и да. Полагаю, сейчас это уже можно сказать, теперь это никому не навредит. Андреев сознался мне в том, что сделал.

Таратин понял, что у него брови ползут вверх, и он ничего не может с этим сделать. Вернер выдержал паузу, как хороший актер, а затем продолжил:

– Он пришел ко мне однажды посреди ночи, взъерошенный, с каплями крови на одежде, совершенно безумный. Стал говорить о женщинах на складе, о том, что искал сильную кровь. Я подумал, что он бредит. Он иногда выпивал, причем по-дурному – редко, но много за раз. Я предположил делирий, а он все рассказывал, как находил, как выбирал, как похищал, как «вытягивал из них жизнь» – это его выражение. Я дал ему успокоительное и уложил спать. Через неделю его арестовали. Представьте мой ужас, когда я понял, что все, о чем он мне говорил, оказалось правдой.

– Так почему вы не рассказали об этом следствию?

– Первоначально потому, что несколько дней не мог встать с кровати. У меня был сердечный приступ. Вернее, я так полагаю, но точно утверждать не могу – я так и не обратился к врачу. За это время Андреев успел умереть – его сердце оказалось слабее моего. А потом товарищ Богданов сказал, что все уладил. Что это значило для меня, я понял только тогда, когда встал на ноги. Меня никто не спрашивал об этой истории, но пришлось уйти на пенсию. Через несколько месяцев Александра Александровича не стало… Товарищ Таратин, можно доверять вам?

– Тайна следствия, Николай Францевич.

– Я имею в виду не это. В общем, считается, что товарищ Богданов умер от последствий неудачного переливания. Человек горел своим делом и умер, пытаясь продвинуть его вперед. Но это ложь. В действительности он совершил самоубийство, принял яд. Мне бы не хотелось, чтобы вы сильно распространялись об этом, тем более что это не имеет отношения к вашему делу.

Женя кивнул, а затем вновь прокрутил слова Вернера в своей голове.

– Подождите, так получается, что он тоже знал?

– Он знал лишь о том, что Андреев признался мне. О самих его преступлениях вплоть до его ареста Александр Александрович не знал ничего. Я могу в этом поклясться.

– А кому еще вы об этом рассказали?

– Первоначально – сразу после того, как понял, что признание Андреева было истинным – только товарищу Богданову. Спустя время еще одному человеку.

– Кому?

– Невесте Андреева.

Это было тяжело, но Евгений смог не улыбнуться – он начинал понимать, почему Мария сразу решила обозначить, что Андреев не был ее женихом. Мысли о ней будто бы немного встряхнули Таратина, выдернули из омута сожалений профессора, и он протянул:

– Смотрите, что получается, Николай Францевич: вы говорите, что ваши поиски зашли в тупик, а действия Андреева были продиктованы неким отчаянием, стремлением из этого тупика выбраться. А как с тех пор продвинулась наука?

– Наука продвинулась далеко. Но не в эту сторону. После смерти товарища Богданова его идеи убрали в ящик, меня постепенно сделали маргинальной фигурой, а изыскания в гематологии сейчас направлены куда угодно, но только не на исследование потенциала крови в вопросах омоложения и продления жизни.

– Так чего же хочет тот, кто убивает сейчас?

– А почему вы решили, что он руководствуется наукой?

– Очень системный подход. Я не могу говорить много – сами понимаете, но мы натолкнулись на схему, которая, кажется, существует уже некоторое, возможно, довольно долгое время. И мы ничего не можем понять – у нас нет даже примерного представления о мотиве. Мотивом Андреева было желание научного прорыва. Так, может быть, здесь то же самое?

Вернер откинулся на спинку кресла и посмотрел на Таратина из-под полуприкрытых век.

– Кровь всегда считали могущественной сакральной субстанцией. Считают и сейчас. Некоторые.

Почему-то от этих слов у Евгения по спине побежали мурашки. Во всей этой одержимости кровью действительно было что-то мистическое. Таратин усомнился в предположении Белкина, что они могут иметь дело с каким-то ритуалом. Но усомнился он не оттого, что это было невозможно, а оттого, что это звучало слишком дико, в это не хотелось верить. Но что, если поверить все же придется?

– Вы думаете, что это могут быть какие-то сектанты? Но вряд ли им по силам создать такую сложную схему. Если только…

Вернер вдруг широко улыбнулся, а глаза его ожили и потеплели. Однако он не подхватил слова Евгения, а вместо этого развел руками:

– Я знаю о деле недостаточно, чтобы судить. И, признаться, не хочу знать больше. Та история далась мне тяжело. Мечта всей моей жизни умерла несколько раньше, но тогда ее заколотили в гроб и забросали землей. Пускай покоится с миром. Теперь я простой пенсионер. Люблю читать и готовить. Кстати, составите мне…

Звонок в дверь не дал ему договорить. Вернер бодро подскочил на ноги со словами:

– О, как раз вовремя!

– Вы кого-то ждете?

– Да, старого друга. Позвольте…

Однако он не стал дожидаться дозволения и пружинистым шагом направился в прихожую. Таратин понимал, что разговор в любом случае был закончен, но ему и так казалось, что ничего большего он здесь не добьется. Да, у профессора Вернера были тайны, но эти тайны, судя по всему, мало касались их с Белкиным расследования.

Он еще раз обвел взглядом комнату и усмехнулся – «простой пенсионер».

– Вот, позвольте представить – Мария Станиславовна Анчевская, моя последняя подруга. А это младший лейтенант Таратин из МУРа.

Евгений повернул голову и увидел в дверях Марию. Она едва сдерживала смех.

– Мария.

– Очень приятно. Женя.

После этого он не выдержал и расхохотался. Через мгновение к его смеху добавился ее смех.

* * *

Евгений опустил взгляд вниз и оправил свою форму. Был выходной день. Если бы они с Марией были обычными мужчиной и женщиной, сегодня было бы их первое свидание. Какое-то заведение, разговоры, чтобы лучше узнать друг друга, назначение следующей встречи. Но вместо этого он за несколько дней знакомства успел воспылать так сильно, будто знал Марию всю жизнь, но долгие годы, даже десятилетия, провел в разлуке с ней, и теперь не мог перестать ее желать. И кажется, Мария испытывала что-то похожее.

Для Таратина дело было не только в ней самой. Ему доводилось влюбляться прежде, и он знал, что влюбляется сильно, а затем быстро остывает. Но Мария была кем-то новым, кем-то невиданным для него. Ее разум, сложный и закаленный вопросами, которые он не мог даже толком понять, ее умение держать себя с ним, оставляя пространство для работы его ума и чувств, но и дозволяя многое – почти все. Наконец, ее окружение – книги в ее квартире, ее одежда, ее работа. Все это настолько отличалось от того, что знал и видел прежде Таратин, что он чувствовал себя белой вороной. Но он не собирался отступаться, напротив, хотел стать частью ее мира – жизненно важной и незыблемой.

В прошлую их встречу Мария пригласила его на какую-то непонятную не то посиделку, не то самодеятельность для людей ее круга. Он понял, что ему, пожалуй, не в чем прийти, кроме своей повседневной одежды. На это Мария рассмеялась и сказала, что если он беспокоится об этом, то может надеть свою милицейскую форму. Женя принялся было искать в этом смехе следы насмешки над ним – простым милиционером без особенных перспектив, но этих следов не было. Однако форму он надел – пускай Мария видит, к чему приводят неосторожные желания.

Мария была близка с профессором Вернером. Судя по тому, что видел Таратин, она ему полностью доверяла, а он относился к ней с искренней симпатией. Кажется, она была частой гостьей в его квартире. Наверное, Евгению стоило бы почувствовать укол ревности, но ничего в обращении Вернера с Марией не говорило о его претензиях на что-то большее, чем дружба. К тому же он все-таки был стариком, пускай и весьма бодрым.

Мария попросила зайти за ней именно к Вернеру, и теперь Таратин тщательно осматривал себя, готовясь позвонить в дверь профессора. Наконец, он махнул рукой, усмехнулся сам себе и решительно нажал на кнопку звонка.

Дверь открыла Мария, одетая в диковинную ярко-красную рубаху с золотым шитьем и столь же красные свободные шаровары. Волосы ее были собраны в тугой пучок на макушке, а на лице был толстый слой пудры, на котором особенно выделялись ярко-красные губы и густые тени под глазами.

Они так и застыли друг напротив друга. Он осмотрел всю ее – от черных высоких гетр и до молочно-белого лица. На лице и остановился. Через несколько мгновений бросился к Марии, заключил в объятия и стал целовать. Она ответила, потом прыгнула на него и обхватила ногами, но быстро вновь встала на пол и насилу отстранилась от него, пробурчав:

– Грим повредишь…

Она была права – губы уже немного смазались, а на разгоряченных щеках через пудру кое-где проглянул румянец. Женя чувствовал, что часть ее грима осталась на его лице, но ему было на это наплевать.

– Мария!

Весьма требовательный окрик из недр полутемных комнат разрушил их сцену. Она выпрямилась и вернула своему лицу обычное выражение, сильно замаскированное, впрочем.

– Тебе идет форма.

– А тебе… что бы это ни было.

Мария мягко улыбнулась и скрылась в гостиной. Женя разулся, не удержался и покрутился пару секунд перед большим старинным зеркалом в золоченой раме, а после этого прошел в гостиную.

Профессор сидел в кресле. Его правый рукав был закатан, а голова расслабленно откинута назад. Мария сидела рядом с ним и делала ему какой-то укол. Веки Вернера были прикрыты, но, судя по всему, не до конца, потому что, когда Таратин вошел в комнату, на лице профессора появилась слабая улыбка.

– А, товарищ Таратин. Рад, что вы откликнулись на приглашение.

– Вы присоединитесь к нам?

– В действительности это вы присоединитесь ко мне.

В голосе Марии, когда она заговорила, явственно слышалась озабоченность:

– Может быть, не стоит тебе идти сегодня?

– Нет, нужно появиться там – сама знаешь. Сейчас все и так весьма нервные.

– Я могу сказать, что ты плохо себя чувствуешь.

Вернер прижал правую руку к плечу, а Мария принялась разбирать шприц и убирать его в набор. Неожиданно профессор произнес:

– Спрашивайте, товарищ следователь. Я же знаю – вам хочется.

Евгению действительно хотелось.

– У вас боли?

– Да, но боюсь, что дело уже не только в этом. Но нужные справки у меня, если что, имеются.

Таратин улыбнулся настолько обезоруживающе, насколько был способен:

– Я не на работе.

– Нет, на работе, товарищ Таратин. И вам следует кое-что увидеть.

– О чем вы?

Профессор попытался выпрямить спину. Евгению показалось, что он справится с этим и сам, но Мария поддержала его.

– Я знаю, что у вас свидание, и мне бы хотелось, чтобы оно прошло удачно. Но само место, в которое мы направимся… Вы увидите необычных людей. Некоторые из них влиятельны, некоторых вы узнаете. Они будут вести себя странно, временами вам будет казаться, что вы попали в сумасшедший дом, но умоляю вас – ничему не удивляйтесь и ни о чем не спрашивайте. Ведите себя так, будто все для вас естественно и обычно. И тогда, может быть, вы кое-что поймете.

Видя, как меняется лицо Таратина, как с него спадает благодушное дружелюбие, заменяясь на сосредоточенность, профессор поспешил разогнать те тучи, которые сам же нагнал:

– Не бойтесь – ничего прямо уж чудовищного вы не увидите. Более того, этот вечер может быть очень полезен для вас, тем более что у вас такой удачный… образ.

Евгений перевел взгляд на Марию. В ее глазах застыло опасливое волнение и еще что-то – что-то вроде потаенной надежды.

– Ты знала? – спросил он у нее.

– Это была идея Николая Францевича, но я согласилась с ним. Я не знаю, надолго ли ты в моей жизни, но хочу показать тебе тот мир, в котором я живу. Без этого я никогда не смогу доверять тебе до конца. А я… я хочу тебе доверять. Если ты уйдешь, я пойму.

Женя замялся. Заложил руку в карман и несколько раз переводил взгляд со старика, по жилам которого растекалось обезболивающее лекарство, на женщину, одетую в маскарадный костюм. Однако его размышления не продлились долго, да и не было в действительности никаких размышлений – ему просто потребовалось некоторое время на то, чтобы, глядя на Марию, согласиться с самим собой. Таратин усмехнулся:

– Хорошо, что я всегда во всеоружии.

* * *

За ними заехали через четверть часа. Это был большой черный автомобиль, за рулем которого сидел неразговорчивый молодой человек из госбезопасности. Он бросил странный взгляд на форму Таратина (при этом вид Марии, чей костюм было прекрасно видно из-под расстегнутого пальто, его нисколько не заинтересовал), однако говорить ничего не стал.

Ехали долго, покинули город, погрузились в пригородные сумерки. Женя услышал шепот Вернера:

– Будьте аккуратны с едой. Не берите того, что не можете сразу распознать. Выпить можно, но я бы не налегал и брал только то, в чем уверен. Если вы захмелеете или, не дай бог, потеряете контроль, я не ручаюсь за то, где вы проснетесь завтра поутру.

Таратин повернул голову и увидел глаза профессора. Тот смотрел холодно и сосредоточенно. Женя почувствовал, что нервничает. Мария взяла его за руку и прошептала:

– Мне придется оставить тебя. На тебя будут смотреть и, скорее всего, заговорят. Отвечай вежливо, держись достойно, не стесняйся. Если что, Николай Францевич будет рядом.

– Да куда мы едем-то?!

– Если все пройдет хорошо, твоя жизнь изменится. В лучшую сторону.

Мария бросила взгляд мимо Жени, и он проследил за этим взглядом – Мария смотрела на профессора, но тот не отвечал – отвернулся и смотрел в окно, за которым шел мелкий холодный дождь.

Они остановились у большого, ярко освещенного особняка, оставшегося, кажется, от старого поместья. Мария первой выскочила под дождь, стоило автомобилю остановиться. Она сняла свое пальто, оставшись в красном наряде, и бросила его на заднее сиденье. Евгений посмотрел на водителя и понял, что тот должен был дождаться их возвращения и отвезти обратно в город. Почему-то эта мысль его обрадовала.

Когда он выбрался из машины, Мария уже бежала к массивным дверям, одна из створок которых была будто бы случайно приоткрыта.

– Товарищ Таратин, помогите мне, пожалуйста.

Евгений обошел автомобиль и подал Вернеру руку. То ли при прошлой встрече профессор смог пустить Таратину пыль в глаза, то ли он действительно сегодня чувствовал себя намного хуже, но сейчас Женя видел перед собой самого настоящего старика, уставшего и довольно болезненного.

Они так и прошли рука об руку через дверь, за которой до этого скрылась Мария. Внутри их ждал крепкий мужчина примерно одного с Женей возраста. Он был одет очень похоже на Марию, только его костюм был черным. Мужчина бросил мимолетный взгляд на профессора, пригляделся к Таратину и, так и не сказав ни единого слова, легко кивнул.

Вернер повел Евгения вперед по длинному красному ковру, рассекавшему черно-белый пол в шашечку.

– Нам наверх. Лучше не задерживаться.

– Почему?

– Потому что мы и так немного опаздываем.

За широкой лестницей их встретила еще одна двухстворчатая дверь, над аркой которой нависала очень выпуклая лепнина под античность: женщина ехала в открытой повозке, в которую были запряжены львы. На голове у нее была корона, зубья которой были похожи на крепостные стены, а в руках она держала колосья пшеницы. Женя почему-то не смог сразу отвести взгляд от лица этой женщины. Это было холодное гипсовое лицо, и все же было в нем что-то притягательное, даже возбуждающее, хотя и недостижимое.

Эта дверь тоже была приоткрыта как бы невзначай. Из-за нее доносились звуки музыки и голосов, но Евгений вдруг понял, что он слышал их и раньше, что звуки в действительности раздавались не из-за двери, а отовсюду – будто бы от самих стен.

Некогда это был бальный зал. Теперь здесь поставили столы, а над ними растянули кумачовые лозунги. Здравицы Сталину и Ленину здесь мешались с приветствиями Первому мая и разнообразными «Даешь!..». Круглые столы были разбросаны по залу с кажущейся небрежностью, но система была, и ее было не так уж трудно понять – пространство в центре, также имевшее форму большого круга, оставалось свободным.

Вернер уверенно направился вперед и занял место за одним из тех столов, которые выходили прямо к свободному пространству в центре зала. Людей здесь было много. В основном в красных или черных костюмах. Насколько успел понять Таратин, цвет костюма зависел от пола: женщины были в красном, мужчины – в черном. Кроме того, были люди в форме армии, флота и госбезопасности, были похожие на служащих, было двое странных людей в узбекских халатах и тюбетейках. Они сидели немного опричь и важно поглаживали бороды, которые выглядели как накладные.

Женя пока никого не узнавал, чему был скорее рад. Других людей в милицейской форме он здесь не видел, поэтому чувствовал, что на него все смотрят. Но он попытался выкинуть это из головы и отдаться некоему событию, в которое вовлекла его Мария. И Вернер, конечно.

К их столику подъехала массивная тележка, которую толкал важный человек в белом костюме – в обычном костюме, а не в маскарадном. Этот человек не стал ничего говорить, просто снял металлические крышки с подносов.

Женя попытался удержать изумленный вздох, но получилось не совсем удачно, поэтому он закашлялся. Перед его взором предстали черная икра в двух формах – горкой в отдельной посуде и на крошечных гренках из белого хлеба, осетрина, которую можно было отрезать себе самому от одной из двух крупных рыбин, а можно было взять уже нарезанное, какие-то паштеты, по которым нельзя было сказать, из чего они сделаны, но Таратин готов был спорить, что из чего-то очень дорогого и редкого. Из горячего были небольшие глиняные горшочки, выстроившиеся на нижнем ярусе тележки. И это только то, на что Женя сразу обратил внимание. Кроме того, были непонятные ракушки, наполненные чем-то похожим на сыр, были фрукты в разнообразии, которого Таратин не видел никогда, были закуски, которые он даже не смог бы толком описать, наконец, была целая батарея соусов в металлических соусниках – Евгений начал подозревать, что это серебро.

Он некстати наткнулся взглядом на скучающее лицо официанта, затем припомнил совет Вернера, поэтому положил себе немного и только того, в чем был уверен – несколько гренок с икрой, немного рыбы и один горшочек, который предлагалось брать специальными щипцами, потому что он был горячим, словно его только что достали из печи. Профессор ограничился только горшочком. Он сделал повелительный жест, и официант чинно отошел.

На столе стояло несколько бутылок без единой этикетки, и если водку и вино (трех разных видов) Таратин опознал быстро, то что за крепкий алкоголь был в бутылке из зеленого стекла, он даже не понял. Вновь вспомнив совет профессора, Евгений налил себе красного вина. Оно было неожиданно сладким, явно крепленым, а также со странным, слегка солоноватым привкусом.

Неожиданно к ним за стол присел какой-то субъект в черном костюме.

– Товарищ из милиции! А вы чьих?

– Московский уголовный розыск.

– О! Я – Борщевский.

– Таратин, – пожал протянутую руку Женя.

Почему-то на профессора Борщевский не обратил ни малейшего внимания, будто его и не было. Он без спросу налил себе водки в винный бокал и хлопнул его в два глотка, после чего скривился и зашипел.

– Первый раз здесь?

– Почему вы так решили?

Борщевский громко расхохотался, затем сказал:

– Я в театре работаю – публику знаю.

– В каком?

– В одесском.

Субъект начинал раздражать Таратина, причем не в последнюю очередь потому, что тот по-прежнему не замечал Вернера. Он собирался спросить, как же Борщевского занесло в Москву, но тут раздался пронзительный свист, после чего помещение мгновенно погрузилось во тьму.

Евгений подскочил, но почувствовал чью-то сильную руку на своем плече и понял, что это не может быть никто, кроме профессора. После нескольких мгновений темноты по стенам зажглись светильники, придавшие залу очертания позднего вечера при слабом уличном свете. В свободное пространство стали вбегать люди в черном, затем мимо Жени пронеслась красная тень, он обернулся и понял, что через ту дверь, через которую вошли они с Вернером, теперь вбегали, огибая столы и стулья люди в красном. И у черных, и у красных не всегда получалось избежать препятствий, более того, Женя увидел, как Борщевский поставил подножку одной из красных женщин. Та со вскриком растянулась на полу. Таратин бросился поднимать ее, но когда женщина обернулась к нему, он увидел на ее беленом лице ярко-красную улыбку. Женщина поцеловала его прямо в губы и быстрее, чем он успел отстранить ее, отстранилась сама, поднялась на ноги и, прихрамывая, заспешила в центр зала.

Борщевский вновь попытался поставить подножку, но на этот раз очередная красная женщина ловко перепрыгнула ее. Евгений, все еще не поспевая умом за своими действиями, схватил одесского театрала за воротник.

– Не делай так!

Борщевский лишь рассмеялся и замахал руками, а Женя вновь почувствовал на своем плече руку Вернера. Он понял, что одной из красных теней является Мария, и от этого понимания захотелось схватиться за голову. Здесь происходила какая-то дикость, и Евгений не мог представить, что могло заставить Марию в этом участвовать.

Люди перестали вбегать. В центре зала они сбились в две группы и стали выплясывать под музыку, которая продолжала играть все это время. Мотив музыки ускорился, разъярился, стал злым. В его приливах группы стали отвечать друг другу. Красные женщины кричали:

– Жги!

Черные мужчины отвечали:

– Бей!

Обменявшись несколькими выкриками (или несколькими десятками выкриков – Женя почему-то потерял ход времени), люди в центре сблизились друг с другом и сложились в хоровод. Это выглядело полным беспорядком, но Таратину пришло в голову, что если их сейчас внимательно рассмотреть, то окажется, что с каждым черным соседствует красный, и нигде во всем хороводе не попадутся двое черных или двое красных подряд.

Люди, словно подчиняясь неслышным командам, стали срываться в хоровод прямо из-за столов. Это касалось только тех, кто был в костюмах. Сорвался и Борщевский. Таратин не сдержался и попытался подсечь ему ноги, но не попал. Борщевский это заметил, обернулся на ходу и показал Евгению язык.

Откуда-то сверху появился свет – это зажгли несколько ламп на огромной люстре. Стало видно лучше. Хоровод кружился в исступлении, отдавшись ритму. Этому ритму с каждым ударом сердца отдавался и Женя – он чувствовал это. И кажется, это касалось не только его – от одного из столиков вырвалась женщина в вечернем платье и врезалась в хоровод.

Кого-то подняли на руки и стали кружить по хороводу – какую-то красную женщину. Жене показалось, что это Мария, но он никогда не смог бы объяснить, почему так решил. Две тени – черная и красная – вдруг отвалились от хоровода и бросились к их столу. Они даже не взглянули на профессора, зато схватили Евгения за руки и потащили за собой. Он не стал сопротивляться, бросил отчаянный взгляд назад, но Вернер смотрел на происходившее с отстраненной холодностью.

Женя оказался в хороводе. Жестокая перекличка продолжалась – на каждое глухое «бей!» отвечало звонкое «жги!». Здесь было жарко, здесь пахло неистовством. Конечно, Таратин отдался этому чувству. Когда он растворился почти до конца, когда его самого почти не стало, когда осталась только смертельная пляска, какая-то могущественная сила, сила не одного, но многих, вознесла его. Он больше не видел черно-красный смерч, он видел небо, которое было сделано из дерева. Он видел солнце, и оно било его электрическим светом по неожиданно ставшим чувствительными глазам.

Женя с трудом повернул голову и увидел головы других – мужские и женские, иступленные, отрешенные, безумные. А еще он увидел Марию – ее все еще продолжало крутить в этом урагане. На ее лице была причудливая маска, от которой расходились лучи солнца. Он позвал ее, но, конечно, его крик потонул в бесконечном «бей-жги».

Однако, словно бы услышав его желание, людской круговорот стал приближать их друг к другу. В определенный момент Жене показалось, что ему достаточно протянуть руку для того, чтобы коснуться Марии, и, словно только этого и дожидаясь, люди вдруг остановили пляску. Евгения опустили на ноги, в которых, однако, обнаружилась неожиданная слабость, поэтому стоять он мог только с помощью черных мужчин. Испытывая ту же слабость, поддерживаемая красными женщинами, напротив него стояла Мария. Женя дернулся к ней, но руки теней не только поддерживали – они и держали. Потом стали медленно приближать его к ней под свое непрестанное «бей-жги».

Когда до Марии вновь можно было дотянуться рукой, Женя опять попытался вырваться, и на этот раз ему это удалось. Он подскочил к ней и сорвал с нее маску. Под маской скрывалась рыжеволосая женщина с веснушчатым лицом и блестящими глазами. Евгений в гневе оттолкнул ее и прокричал:

– Самозванка!

Рефрен замолк, затихла музыка, даже сердца, казалось, перестали биться. Но это продлилось недолго. Время снова двинулось вперед. Сначала медленно – «бей-жги!» Затем быстрее – «бей-жги! бей-жги!» Еще быстрее…

Все смешалось в черно-красных тенях, и когда Евгений вновь смог осознавать себя, он стоял отдельно от толпы, а по бокам от него оказались обнаженные мужчина и женщина. Рыжеволосая женщина стояла ровно по центру зала, отмеченному мозаикой звезды на полу. Справа ее держал черный мужчина, а слева – красная женщина. Ее лицо ничего не выражало, а на голове был высокий бумажный колпак.

– Что мы будем делать с ней?

Этот вопрос был задан не кем-то, он просто возник над красно-черным столпотворением. Мужчина по левую руку от Жени громко произнес:

– Жечь!

Женщина вторила:

– Бить!

После этого они повернулись к Таратину. Повернулись и остальные. Он словно чувствовал на себе все взгляды мира. Чувствовал силу мужчин, чувствовал вожделение женщин. Он бросил взгляд на женщину в колпаке. Та тоже смотрела на него, но не видела. Кажется, она не видела ничего, кроме своих мечтаний. Но ведь все вокруг было странным представлением. В какой момент речь зашла о человеческой жизни? Евгений заглянул в жадные, голодные глаза обнаженной женщины, потом в столь же жадные и злые глаза мужчины и понял, что, если он не совершит жестокое правосудие сейчас же, его разорвут на части прямо здесь. На много-много частей. Полоски его кожи высушат и будут выставлять в красных уголках, его кровь передадут в Институт переливания крови для опытов, а то, что останется от его мозга, доставят в Институт мозга – в соседство к мозгу Ильича.

Женя произнес тихо и неуверенно:

– Ну… расстрелять?

Красно-черная толпа ответила на его вердикт восторженным ревом. Невесть откуда взялись стрелы, и мужчина церемонно передал их женщине, у которой в руках, конечно, уже возник из ниоткуда лук.

Женщина наложила стрелу. Евгений залюбовался изящным очертанием ее обнаженной спины, ягодиц и ног, когда она натягивала тетиву. Из-за этого он пропустил момент, когда стрела отправилась в смертельный полет. Жертва стала заваливаться на спину, но тут же скрылась под гнетом толпы. Таратин не видел, что с ней делали. Неожиданно перед ним возникла большая плоская чаша с чем-то красным. На него вновь были устремлены все взгляды, и у него вновь не было выбора. Женя глубоко вдохнул и начал пить.

Это было вино. Красное сладкое крепленое вино с легкой солоноватостью. Таратин пил и пил. Казалось, он уже выпил море вина, но оно все не кончалось. Струйки красной жидкости бежали по его щекам и подбородку. Наконец, чаша опустела, и Евгений почувствовал, что сейчас может упасть без чувств. Но прежде чем это произошло, он зарыдал…

* * *

– Ну-ну, любимый, все уже позади. Ты – молодец. Ты все сделал правильно.

Все тело ныло, в голове шумело, перед глазами плыло. А еще почему-то все тряслось и рычало. Над Женей нависало лицо Марии. Оно все еще несло на себе следы грима – смазанные и расплывшиеся. Мария гладила его по волосам. Таратин понял, что они на заднем сиденье автомобиля, и его голова успокоилась на ее коленях.

– Я убил ее…

– Ты никого не убивал, – улыбнулась Мария. – Никто никого не убивал – это спектакль. Театр, понимаешь?

– Но все было таким… настоящим.

– Я же говорил вам быть осторожным. – Голос Вернера раздался откуда-то со стороны. Таратин понял, что профессор просто сидел рядом с водителем. Он попытался сесть, но Мария настойчиво придержала его за плечи:

– Лежи. Сейчас тебе лучше поменьше двигаться.

– Что… что вы хотели мне показать?

Ответа не последовало. Евгений почувствовал, что может в любой момент провалиться в беспамятство. И все же он держался за ускользающее сознание изо всех сил. Издалека донесся голос Вернера:

– Для того, чтобы ответить на этот вопрос, вам нужно понять, что вы увидели. Предлагаю отложить этот разговор до завтрашнего утра. Останетесь у меня – еще в коммуналке вас в таком состоянии оставлять не хватало.

Уже будучи не вполне в сознании, Женя услышал свой голос:

– Ну и слава богу. Ну и очень хорошо. Вы говорили, что роман пишете…

На этом сознание окончательно покинуло его…

* * *

Таратин почти срывался на бег, но время от времени останавливался на месте и оглядывался по сторонам, хотя кровь в голове грохотала так громко, что он не заметил бы попадания крупнокалиберного артиллерийского снаряда рядом с собой.

Слова, сказанные Белкиным, ядовитыми испарениями проникали в брыкающийся и отмахивающийся разум Евгения. Белкин не приводил доказательств – по его словам, он просто не мог их привести, потому что сам видел их только с рук. Но он им верил. А одно это означало большие проблемы – Белкин был упорным, точнее, упрямым, и, вцепившись в нитку, тянул ее до последнего.

Он собирался еще раз поговорить с этой Рысиной, хотел выудить из нее информацию. А если у него не получится? Если Рысина откажется сотрудничать? Тогда Белкин придет к Марии? К самому Вернеру?

Евгений вновь резко остановился и бросил быстрый взгляд через плечо. Как будто мелькнула какая-то тень, но сразу исчезла. Нет, не было никакой тени – это страх бился о стенки черепной коробки. Хуже того, что Рысина не начнет говорить, было только то, что она могла начать. А если она знала Марию? И почему профессор не сказал ему, что общается с этой Рысиной?

Женя понял, что все эти вопросы не были важны. Важен был другой вопрос: чего он боялся больше? Подозрений Белкина, что Вернер и Мария связаны с убийствами, или того, что это могло оказаться правдой? А ведь могло. Он припомнил паутину медных вен в кабинете профессора. А в центре латунное сердце – паук с восемью холодными глазками.

Таратин отбросил мысли о возможной причастности Вернера по двум причинам: во-первых, тот был достаточно откровенен и убедителен, а во-вторых, потому что хотел их отбросить из-за Марии. И вторая причина была главнее первой. Влюбленность часто делает людей глупыми и неосмотрительными – сделала и его.

Странный шабаш, на который Евгения вытащили Вернер с Марией, тоже приобретал новые, более зловещие очертания. Осмысливая произошедшее прежде, он пришел к выводу, что попал на какую-то странную попойку для больших «шишек» с ярким сопровождением. Строго говоря, ничего необычного в таких попойках не было, хотя уровень, конечно, был несколько выше, чем он мог бы себе вообразить. И что именно хотели показать ему Вернер с Марией, Женя не очень понял. Понял только, что Мария почему-то вынуждена была в этом участвовать – с ее-то профессией. И ему только оставалось надеяться, что это все, в чем она участвовала, потому что он почти не сомневался, что за официальной частью следовала неофициальная. Иначе зачем все это было нужно?

Но теперь вино, в которое, судя по всему, было добавлено что-то еще, представало в разуме Евгения неким символом. Ведь зачем-то же им нужна была кровь. Может быть, для той самой «неофициальной части»? «Им» – кому это им? Кто мог напугать даже госбезопасность до такой степени, что она подрядила тягать каштаны из огня милицию?

Так что ему хотели показать в этом случае? Да то, что Вернер здесь ничего не решал. Поэтому он, если верить словам Белкина, и пытался уехать. Он хотел сбежать, но его не выпустили. Нет, не вязалось – если кровь нужна была для каких-то мероприятий, ее можно было взять, откуда угодно, и в любых количествах. Зачем нужно было городить огород с колбасным заводом и с молодыми здоровыми людьми? Зачем было привлекать к этому делу такую фигуру, как профессор Вернер? Может, это было не «мероприятие», а «ритуал»? – Тогда можно объяснить, зачем были нужны именно молодые люди. Мало ли какие у мракобесов заскоки. Но вот профессор мог быть нужен только для одного – он придавал всему этому безумию вид научности. Или не вид? Вернер сказал, что его с Богдановым изыскания зашли в тупик, но из чего следовало, что он не солгал?

Евгений остановился. Это было не от очередного приступа подозрительности и не от поразившего его откровения, а от сомнений. Сейчас он находился в точке, от которой до квартиры Вернера и до квартиры Марии было примерно одинаковое расстояние. Конечно, ему хотелось к Марии, хотелось, чтобы она развеяла эти глупости и наглядно доказала ему, что ни профессор, ни она не имеют к этим убийствам никакого отношения. Однако вернее было бы пойти прямо к профессору, застать его врасплох, заставить говорить, принудить его проявить свою суть. Но с чего бы ему это делать? Ничего, кроме слов Белкина, у Таратина не было. Он мог бы даже арестовать профессора, но, независимо от участия Вернера в том, что Белкин называл Схемой, у него были очень влиятельные друзья, которые, конечно, встанут на его защиту.

А вот Мария вполне могла сказать правду. Не потому, что у Евгения что-то на нее было, а потому, что спрашивать будет именно он. Во всяком случае, ему хотелось на это надеяться. Значит, Мария…

Окна ее квартиры были темны, хотя было еще не так поздно для того, чтобы ложиться спать. Мария, конечно, могла задержаться в институте, но для этого, пожалуй, было как раз уже поздновато.

Он взлетел по ступенькам на нужный этаж и позвонил в дверь ее квартиры. Когда ответа не последовало, начал стучать. Это также не помогло, и Таратину едва хватило самообладания для того, чтобы не начать бесполезно колотить в дверь пустой квартиры. Он приказал себе успокоиться и достал записную книжку для того, чтобы написать записку для Марии. Даже начал писать о том, чтобы она связалась с ним как можно скорее, чтобы позвонила на Петровку, но оборвал себя на середине слова. Женя все еще цеплялся за надежду, что Мария не имела к убийствам никакого отношения, и в таком случае, конечно, записку нужно было оставить. Но если все же Белкин был прав, если она что-то знала об обескровленных телах, тогда неаккуратные буквы, написанные взволнованным Таратиным, могли ее спугнуть. А ее испуг в любом случае не сулил ничего хорошего.

Таратин медленно, преодолевая оцепенение и нерешительность, убрал записную книжку обратно в карман, бросил тяжелый, исполненный уныния взгляд на безмолвную запертую дверь, спустился вниз и на всякий случай покрутился у подъезда еще с полчаса, но, конечно, Мария не появилась. Возможно, она сегодня вообще не планировала возвращаться домой. Они ведь не договаривались сегодня встретиться, поэтому она была свободна в своих планах.

Стоило, наверное, попытаться навестить Вернера, раз уж не вышло с Марией, но Таратину все еще было совершенно нечего ему сказать. Нет, он правильно решил, что сначала нужно было обязательно поговорить с Марией, что она была для него единственной ниточкой, как для Белкина единственной ниточкой оставалась Рысина.

* * *

Сбивчивый, дробящий сон, наполненный кошмарами. Жене с детства не снились кошмары. Иногда, конечно, бывали лихорадочные глупости, но именно глупостями они ему и казались при пробуждении. А сегодня ночью Евгению снилось, что он привязан к своей кровати, а сверху сидит Мария, которая втыкает в вены на его руках и ногах толстые иглы, соединенные с гибкими трубками. По этим трубкам весело бежала его кровь. Все это Мария проделывала, конечно, с белым маскарадным лицом и с широкой улыбкой на ярко-красных губах.

Весь день Таратин избегал встречаться с Белкиным благо, это было не очень сложно – бо`льшую часть дня он отсутствовал на Петровке. Евгений и сам успел съездить к Марии домой и в институт, где, к счастью, снова было дежурство Филиппа Егорыча, который сказал ему то, о чем он и сам подозревал – Мария покинула институт вчера днем и сегодня еще не приходила. Кажется, беспокойство Жени отражалось на его лице, потому что Егорыч уточнил успокаивающим тоном, что Мария часто не появлялась в институте по несколько дней. Конечно, Таратина это совершенно не успокоило.

Ближе к вечеру, когда Евгений еще работал в кабинете, на него свалился Белкин, и он не имел никакой возможности уклониться от его вопросов.

– Вам удалось встретиться с Анчевской?

– Нет, сегодня ее не было на службе. Мне сказали, что это нормально, но когда она вернется, они не знают. Я собирался сегодня вечером съездить к ней домой – надеюсь, получится ее застать, – ответил Женя и вдруг заметил перебинтованную руку Белкина и спросил: – Что с вами случилось?

– Неудачно упал, – отмахнулся Дмитрий и продолжил: – Так. Я планирую сегодня встретиться с Рысиной – завтра обязательно сообщу о результатах. Надеюсь, вам повезет сегодня застать Анчевскую.

После этого он сорвался с места, не дожидаясь какого-либо ответа, и стремительно вышел из кабинета.

Женя пробыл на Петровке еще некоторое время, пока не почувствовал, что больше просто не может сидеть на месте. Удушливое чувство преследования и погони, поразившее его вчера вечером после разговора с Белкиным, теперь снова стало набирать силу. Нужно было разрушить сомнения – разрушить их во что бы то ни стало.

К счастью, на этот раз Мария была дома. Она встретила Евгения в своем домашнем халате. На ее лице была обозначена усталость, но Мария нашла в себе силы улыбнуться ему. Без привычного задорного огня в глазах, а так, как, наверное, любящие жены улыбаются своим мужьям по вечерам. Он не сдержался и поцеловал ее, но тут же приказал себе отстраниться.

– Нам нужно поговорить.

Мария заглянула ему в глаза и пожала плечами:

– Ладно. Ужинать будешь?

– Позже.

– А чай?

– Мария, что ты знаешь о Схеме?

Она уже направлялась в кухню, поэтому Женя не мог видеть ее лица. Но он видел, как она оцепенела от его вопроса, как вдруг задеревенела ее спина, а во всей фигуре появилось напряжение бегуна, готового сорваться с места. Это продлилось лишь мгновение, затем Мария продолжила движение. Таратин разулся, снял верхнюю одежду, стараясь не суетиться и придать себе хотя бы какое-то ощущение уверенности, и тоже прошел в кухню. Мария сидела за столом, опустив руки. Она подняла на него взгляд, и этот взгляд напомнил Евгению взгляд профессора – та же равнодушная, жестокая сталь.

Женя сел напротив нее и протянул правую руку в ее сторону, рассчитывая, что она возьмется за нее, но Мария даже не шевельнулась.

– Давно ты знаешь о Схеме? – спросила она.

– Со вчерашнего вечера. Мой коллега вышел на профессора. И на тебя.

– Он знает о нас?

Таратин мотнул головой.

– Что ты намерен делать?

– Расскажи мне все.

– Зачем?

– Чтобы я мог тебе помочь.

Лицо Марии исказилось в злой ухмылке.

– Помочь? Ты – мне? Ты же видел, с кем мы имеем дело – как ты можешь мне помочь?

– Послушай, я ведь не регулировщик – у меня есть какой-никакой вес. А у Белкина – тем более.

Мария все же взяла его руку в свои теплые ладони. Лицо ее смягчилось.

– Женя, оглянись вокруг. Ни у кого нет никакого веса. Николай Францевич много лет пытался выйти из этой игры самыми разными способами, но это невозможно. Даже для него. А что можешь сделать для меня ты?

– Скажи, что ты никого не убивала.

– Хорошо – я никого не убивала. Но я делала так, чтобы они оставались без сознания, пока мы не возьмем достаточно крови для того, чтобы они не могли прийти в себя. Я следила за ними и проверяла, живы ли они, когда этого по каким-то причинам не мог сделать Николай Францевич. А еще я отвлекала и заманивала некоторых из них тогда – десять лет назад. Так что это ты скажи мне – виновна ли я в чьей-то смерти?

Евгений попытался высвободить руку, но Мария крепко держала ее и продолжала смотреть ему прямо в глаза. Он приложил чуть больше усилий и, конечно, вырвался.

– Как ты оказалась вовлечена в это?

– Думаешь, что меня вовлекли?

– А это не так?

– Пожалуй, так. Но я совершенно не хочу считать себя жертвой и не буду валить свои грехи на человека, благодаря которому у меня есть все, что для меня важно.

– Что он сделал с тобой?

Губы Марии изогнулись в улыбке:

– Профессор Вернер ведет дела очень давно. Нынешних вершителей еще не было на горизонте, когда он уже был в силе.

Женя не выдержал и поднялся. Хотелось как-то отстраниться от этой Марии, от лже-Марии, которая сбрасывала его Марию как старую кожу.

– Зачем вы это делаете? Какой смысл?

– Ну ты же видел – сейчас там мало смысла. Люди бесятся всеми возможными способами, пытаясь как-то справиться с мыслью о том, что к концу следующего года половины из них не будет в живых, а другая половина будет не осетрину жрать, а лагерную баланду. И сделают с ними это не какие-то невиданные новые враги, а сами же они. Сами себя уберут.

– Неужели это все? Столько смертей из-за каких-то идиотских оргий?!

– Оргия – это еще вполне пристойная причина для убийства. Но конечно, дело не всегда было в оргиях и не всегда будет.

– А в чем еще?

– Наука, Женя! Большая наука!

– Но профессор сказал, что зашел в тупик…

– А он и зашел. Но из любого тупика можно выйти.

Мария поднялась из-за стола и подошла к нему. Таратин старался не смотреть ей в глаза – кажется, он начинал понимать, что чувствует Белкин.

– Не думай о том, зачем бушует ураган, зачем метет метель и светит солнце. Ты все равно бессилен против них. Подумай о том, что ты будешь делать дальше.

– Я – милиционер. Я должен задержать тебя и профессора.

– Допустим, задержишь, – наморщила лоб Мария. – Что будет дальше? Ты же понимаешь, что никакого суда не будет. Николай Францевич до сих пор жив только потому, что ни разу не назвал ничьих имен. И я, кстати, тоже. А вот ты… даже за ту ничтожность, которую ты успел увидеть, у тебя будут проблемы. Возможно, смертельные.

– Пытаешься меня запугать?

– Нет, я говорю тебе, как будет, если ты решишь, что ты принципиальный милиционер и страж социалистической законности. Но есть другой путь. Я ведь видела, каким взглядом ты смотришь на квартиру Вернера, даже на мою, с какой жадностью ты уплетаешь мою еду, какое восхищение у тебя вызывают вещи, которые являются для нас с профессором чем-то естественным. Я обратила внимание на то, как ты не хочешь приглашать меня к себе. Я все понимаю – комнатка в коммуналке, сварливые соседи и очередь в туалет. Ты считаешь, что это по тебе? Что ты не заслуживаешь большего? Высокого звания, например? Служебного автомобиля?

Женя оттолкнул ее – не сильно, просто чтобы получить немного свободы. Его лицо исказила гримаса злобы.

– Ты пытаешься купить меня?! После всего, что было?!

Мария оперлась на стол. Она была совершенно спокойна.

– А что было? Женя, ты мне нравишься. Очень. Мне нравится проводить с тобой время, нравится заниматься с тобой любовью, нравится спать с тобой в одной постели и просыпаться поутру. И я вижу, что тебе тоже это нравится. Но я знаю тебя меньше месяца. А дело, которым я занимаюсь, сопровождает меня большую часть моей жизни, и я не отрекусь от него просто так. Ты не маленький – знаешь, что влюбленность проходит и проявляются неприглядные детали.

– Но мы же не бытовые сложности обсуждаем! Речь идет об убийствах!

– Вот поэтому я и не говорю с тобой о романтических глупостях и не прошу предать свое ремесло ради меня. Я предлагаю тебе сделать это ради себя самого.

– Чтобы меня тоже не стало к концу следующего года?

Мария рассмеялась совершенно искренним, но немного нервным смехом.

– Да это не зависит от твоих действий! Ты можешь быть самым принципиальным следователем во всей стране, а можешь быть последним взяточником – это ни на что не влияет.

– А что влияет?

– Если бы я знала! – всплеснула она руками. – Если бы было понятно, что можно делать, а чего делать нельзя, все было бы намного проще. Но никаких правил нет.

Женя почувствовал, что Мария начинает одолевать его. Для него романтические глупости кое-что значили, но он был уже слишком взрослым, чтобы не согласиться с ней. Однако, видя откровенность Марии, он позволил откровенность и себе. По крайней мере, с самим собой. Ему действительно смертельно надоел его угол, надоело днями бегать за мерзавцами, а ночами просыпаться от очередной семейной ссоры в соседней комнате или от звуков их случки. Ему надоело быть на побегушках и рисковать своей жизнью за гроши. Ему надоел черный хлеб с солью и пятнистый чай, пахнущий резиной. Но стоило ли это предательства?..

Таратин сделал шаг к Марии.

– Думаешь, я смогу подняться, если помогу вам?

– Нет, ты поднимешься не от этого, а от знакомств, которые сможешь завести.

– Для этого мне нужно покрывать эту вашу Схему?

– Не нужно – с этим Схема справится сама. Сейчас тебе всего лишь нужно будет сделать то, о чем я попрошу.

– Чего ты хочешь?

– Убеди этого… Белкин, кажется? Убеди его подождать. Мне нужно время сбросить «хвост». Не думала, что все произойдет так скоро…

– О чем ты?

Их взгляды вновь встретились. Теперь это была Мария, это был ее взгляд. Озабоченный, усталый, немного печальный, но не пробиравший до костей своей холодностью. Она протянула ему свою руку, и он ответил на ее жест.

– Доверься мне, хорошо? Я сделаю так, что у милиции не останется вопросов, ни у кого не останется вопросов. Если тебе так будет спокойнее, я могу пообещать, что убийств больше не будет.

– А я должен тебе поверить?

– Не должен. Но я об этом прошу.

– А сама говорила, что обойдешься без романтических глупостей, – усмехнулся Евгений.

Она слабо улыбнулась в ответ и погладила его по щеке.

– Не удержалась. Но тебе действительно придется довериться мне.

– Этот Белкин… его не получится просто взять и убедить. Это не такой человек… – Женя оборвал себя, не став добавлять: «как я». Наверное, это был укол совести. Однако мысль о том, что они с ним не похожи, напротив, вселила в Таратина некоторую уверенность. В конце концов, он никогда не считал, что плакатные принципы – это про него. Он служил в милиции потому, что это было лучше, чем гнуть спину у станка, как это всю жизнь делал его отец, кроме того, у него это получалось и, в общем, нравилось. Но ведь это у него никто и не отнимал, более того, давали возможность сильно подрасти – так зачем было отказываться?

Женя вновь посмотрел в глаза Марии и нашел в них поддержку, которой ему недоставало. Он поцеловал ее ладонь и произнес:

– Я придумаю, что делать с Белкиным.

* * *

Левое плечо поразила острая боль. Почти сразу за ней по ушам ударил хлопок выстрела. В глазах потемнело, изо рта вырвался короткий вскрик, но тело хорошо служило Белкину, а наган был наготове. От попадания его начало разворачивать, и он продолжил это движение, одновременно выхватывая револьвер из кармана пальто.

Напряженная фигура Таратина, его сосредоточенное лицо, лишенное чувств – Белкин видел все это очень хорошо, но у него совсем не было времени на какие-то мысли по этому поводу.

Он давно чувствовал, что Таратин что-то от него скрывал, но долгое время списывал это на особенность дела, которым им пришлось заниматься, а затем Женя и вовсе надолго выпал из его поля зрения. Но в тот вечер, когда Дмитрий рассказал молодому коллеге то, что узнал о Вернере, он понял, что Таратин скрывал не собственные переживания, а свою связь с этим делом. Хватило нескольких заминок и оговорок, а также слишком уж упорного выгораживания Вернера и Анчевской. А еще Белкин понял, что Женя прикрывал их уже давно – едва ли не с самого появления линии Института переливания крови в расследовании.

Поэтому, когда Дмитрию сообщили о том, что Таратин что-то обнаружил и хочет рассказать ему об этом в районе старых складов, Белкин понял, что это может быть засада. Понял, несмотря на душевную бурю, в которой крайняя, доведенная до кипения злоба, мешалась с отчаянием. Смерть Александры была чудовищной. Вдвойне чудовищной от того, что он обещал ее защитить. Втройне чудовищной от того, что это была полностью его вина.

Понимание того, что и Таратин мог быть вовлечен в этот проклятый змеиный клубок, довело злобу уже до плавления. И Дмитрий не собирался больше держать ее за хвост…

Евгений успел в последний момент осознать, что Белкин выстрелил в него, но, конечно, у него не было ни одной возможности, ни уклониться, ни избежать пули, которая уже отправилась в полет. Она поразила его в живот. Таратин согнулся вперед, затем стал заваливаться на бок. Белкин подбежал к нему, наступил на руку, которая все еще сжимала ТТ, а затем отбросил пистолет в сторону.

Женя перевернулся на спину и увидел над собой серое небо, обещавшее дождь или, может быть, даже снег.

Белкин смотрел на него, наведя ствол своего револьвера. Какая-то часть его пыталась пробиться через гнев, пыталась заставить его увидеть в том, кто лежал на земле, пускай не соратника и не друга, но человека. Оказывать помощь было бесполезно – Таратин был не жилец. Белкин понимал, что нужно было поспешить, что оставались вопросы, которые нужно было задать:

– Зачем ты это сделал?

Женя, кажется, не услышал его. Он продолжал смотреть на небо и часто дышал, вздрагивая всем телом. Его трясущиеся пальцы пытались как-то зажать рану, но лишь бессильно скребли по окровавленной одежде. Гнев выплюнул из Дмитрия:

– Предатель…

Он выстрелил в голову Таратина и прервал его агонию, заодно превратив лицо бывшего коллеги в уродливую неподвижную маску.

Несколько секунд Белкин смотрел на эту маску – теперь ему это было легко. Затем его догнала боль. Он скосил взгляд на свое плечо и увидел достаточно аккуратное отверстие в том месте, где пуля покинула его тело. Значит, ему повезло дважды – первый раз, когда пуля прошла мимо сердца, а второй – когда она прошла насквозь, ни в чем не застряв. И все же он терял кровь, а значит, жизнь медленно покидала его. Он не мог себе этого позволить – не сегодня. Сегодня еще нужно было многое сделать…

Белкин прикинул, где была ближайшая больница – далековато. Затем подумал о ближайшем отделении милиции – это было ближе. А потом вообще выкинул все это из головы. И в больнице, и в милиции ему обязательно помогут, но после этого он не сможет так просто уйти, а идти было нужно.

Дмитрий бросил взгляд на труп Таратина и обратил внимание на его шарф – кажется, раньше Белкин его не видел. Он с трудом наклонился, дотянулся до края шарфа и попытался его вытащить – тот с трудом, но поддался. Высвободив шарф, на который, конечно, успело попасть некоторое количество крови, Белкин попытался одной рукой перетянуть рану на плече. Кое-как ему удалось это сделать только минут через пять.

Теперь он был, можно сказать, на «секундомере» и, пока еще оставались силы, поспешил прочь от трупа. Конечно, общественным транспортом пользоваться было нельзя – там окровавленные дыры в его пальто сразу привлекли бы внимание. Поэтому Дмитрий, стараясь обходить людные места и прохожих, стал продвигаться в сторону единственного места, которое ему сейчас подходило. Как хорошо, что Зина настояла на последнем переезде.

Через час он ввалился в квартиру. Зины, конечно, дома не оказалось – была только первая половина рабочего дня. И это было очень хорошо. Дмитрий скинул пальто, нагнулся, чтобы поднять его, но почувствовал, как у него закружилась голова, и оставил пальто на полу. Шарф давно пропитался кровью, но свою задачу он выполнил – Белкин выиграл время. Он прошел в ванную и с трудом разделся, чувствуя слабость. Тихо зарычал, досадуя на себя, и принялся промывать рану. Если спереди это было легко, то сзади пришлось дотягиваться мокрой мочалкой.

Спохватившись и вновь обругав себя, Дмитрий прошел в комнату и взял аптечку. Открыв ее и увидев, что бинтов в достатке, он вслух похвалил Зину за предусмотрительность.

Он не смог бы сказать, сколько времени у него ушло на то, чтобы кое-как обеззаразить обе раны спиртом и наложить повязку. Левая рука слушалась плохо, и, по сути, ему приходилось действовать одной лишь правой. Если спереди удалось прижать к ране вату, то сзади был только бинт. С помощью двух зеркал Дмитрий рассмотрел рану на спине. Она была меньше и аккуратнее, чем на груди, и Белкину оставалось надеяться, что кровить она тоже будет меньше.

Закончив, он обессиленно привалился к холодной стене. Через минуту, чувствуя, что проваливается в сон, с трудом выпрямился и отвесил себе чувствительную пощечину. Потом огляделся вокруг, кивнул собственным мыслям и постарался, насколько мог, прибраться за собой.

После этого Дмитрий прошел к столу, взял листок бумаги, карандаш и застыл в нерешительности. Что он мог написать? Что, скорее всего, не вернется? Что не сможет исполнить свое обещание? Что он за все ей благодарен? Это все было не то. Он тяжело выдохнул и написал, почти не думая, отдавшись наитию:

«Не волнуйся, кровь не моя. Буду поздно. Не жди меня – ложись спать. Люблю».

Оставил записку на столе, Белкин резко поднялся на ноги. Вновь закружилась голова, а перед глазами заплясали разноцветные фигуры. Он скосил глаза – повязка пока не пропиталась. Конечно, это ничего не значило, но это был хоть какой-то повод для оптимизма.

В простреленном и испачканном пальто на улицу, разумеется, не выйдешь, поэтому Дмитрий решил облачиться в свою форму. Под нее он поддел плотную рубаху. Во-первых, для тепла, а во-вторых, для того, чтобы толстая льняная ткань могла впитать в себя часть крови, когда пропитается повязка.

Выбравшись на улицу, он поймал лицом порыв холодного ветра, скривился и поежился. Взгляд его непроизвольно упал на свинцовое небо, грозившее первым снегом.

До квартиры Вернера Дмитрий добирался еще примерно час, воспользовавшись, наконец, трамваем, в котором даже удалось присесть, что чуть было не сыграло против него – опустившись на лавку, он тут же почувствовал, что может свалиться в любой момент. Веки были тяжелыми и липкими, а на плечи будто бы давили гири цирковых силачей. В голове шумело, но не громко, а монотонно, будто шипел ненастроенный радиоприемник. Каждый раз он насилу вырывался из объятий сна или беспамятства, похожего на сон, находя силы в тлевшей ненависти и плавящейся злобе.

Еще проснувшись с утра и увидев рядом с собой тот кошмар, который сотворили с Александрой, Белкин понял, что за ним следят. Вернее, он понимал это и прежде, но теперь он осознал, до какой же степени он был под контролем. Именно поэтому все нужно было закончить именно сегодня – пока его не успели остановить. Именно поэтому все нужно было закончить в одиночку – после того, что сделали с Сашей, и предательства Таратина нельзя было больше верить никому.

«Сделали с Сашей» – конечно, увидев ее, он первым делом подумал о Вернере, да вот только Вернеру неоткуда было знать об их встрече – Белкин ведь пришел без предупреждения. А еще он не верил в то, что мог уснуть так крепко, что не заметил, как Александру убили, да еще аккуратно слив кровь. Нет, с ними обоими что-то сделали перед этим, что-то, что превратило обыкновенный сон в бессознательное состояние. Но его решили оставить в живых. Для чего? Да для того, чтобы он бросился на Вернера как бешеный пес. А зачем это могло бы быть нужно самому Вернеру?

И тут сон сдуло с Белкина единым холодным порывом. До этого мысли его были суетливы, а затем всецело подчинены одной цели, но теперь Белкин увидел все кристально четко. Увидел всю суть махинации, в которую его вовлекли. И всю ее жестокость. Ему оставалось надеяться, что его лицо сохраняло вид невыразительной маски, но он не мог себе это гарантировать.

И все же, если он прав, нужно было делать то, что он и так делал – нужно навестить профессора Вернера. Тем более что он все же как-никак был виновен. И виновен как никто…

* * *

Стоило, наверное, оглядываться. Но у Белкина не было сил ни на что, кроме единственной цели. Да и поздно было оглядываться.

Он не сразу нашел дверь квартиры Вернера – прошел мимо нее по лестнице наверх, потом вниз, затем все же смог разглядеть искомый номер.

Бросил быстрый взгляд по сторонам, убеждаясь, что рядом никого нет, и опустился на корточки перед замком. Плечо тут же отозвалось болью и перевешивающей тяжестью. Белкин тихо зашипел, но все же достал отмычки и вставил их в замок. Пришлось задействовать левую руку, что было больно, а еще неловко – пальцы едва шевелились и будто бы не принадлежали ему. Однако, несмотря на это, он быстро справился с замком и хмыкнул – у такой квартиры, на такой двери ожидал замок посложнее…

Дмитрий поднялся на ноги, прислушался, услышал тишину как на лестнице, так и в квартире, достал револьвер и, насколько мог тихо, потянул на себя створку двери. Раздался негромкий скрип, но больше ничего.

Он скользнул внутрь и затворил за собой дверь. В квартире пахло старостью и книгами. А еще здесь кто-то был. Белкин это чувствовал, хотя и ничего не слышал. Он стал заглядывать во все комнаты по своему пути, стараясь не шуметь.

Хозяин квартиры ждал его в кабинете. Белкин впервые видел профессора Вернера вживую, но, конечно, сразу его узнал. Вернер сидел за своим рабочим столом, откинув голову на спинку кресла. Его правая рука безвольно лежала на столешнице, веки были опущены, а его грудь вздымалась часто и судорожно. Профессор Вернер умирал.

Дмитрий медленно подошел к нему и навел на него ствол револьвера. Вернер чуть приоткрыл глаза. Когда он заговорил, его голос был тихим и хриплым:

– Ты кто?

– Младший лейтенант Белкин.

На губах профессора проявилась едва заметная усталая улыбка.

– Белкин… Я слышал о тебе. Значит… значит, Саша тоже предала меня.

– Ее нет. Ее убили.

Лицо Вернера разгладилось, все больше превращаясь в посмертную маску. Голос его звучал совсем тихо:

– Это не я… Я бы не смог… причинить им вред. Не после того, что сделал с ними.

– Я знаю, что это не вы. Чекисты решили вас подставить. И меня тоже.

Лицо профессора ничего не выражало, но Белкину почудилось удовлетворение в его голосе:

– Значит, я все правильно понял.

– Что с вами?

– Я больше не нужен. Меня списали.

– Вы знаете, кто вас отравил?

– Конечно, знаю.

– Кто это?

Кажется, на эту улыбку у старика ушли последние силы.

– Нет, Белкин. Незачем… тебе это знать.

Дмитрий услышал звук у дверей и начал отступать из дверного проема в угол кабинета. Он едва расслышал вопрос профессора:

– Что ты будешь делать?

И ответил почти так же тихо:

– Убивать…

Дверь отворилась. Человек, который скрывался за ней, был осторожен. Он явно прислушивался, как до этого прислушивался Белкин. Дмитрий пытался обратиться в слух, но кровь все громче шумела в ушах, поэтому приходилось опираться не столько на реальные чувства, сколько на прошлый опыт и наитие.

– Товарищ Вернер, вы здесь?

Дмитрий узнал этот голос – это был голос человека, который возил его по пригороду во время работы с информацией чекистов по профессору.

Вернер не ответил. Белкин бросил на него взгляд и увидел, что грудь профессора перестала вздыматься – кажется, для него все закончилось…

– Товарищ Белкин?

А этот голос принадлежал Маркевичу. Значит, минимум двое. Причем именно те, кто с ним общался. Раз так, то возможно, что это все. Или наоборот, это лишь исполнители, а главный участник Схемы по линии госбезопасности так и не вышел на Белкина напрямую. Но сейчас это было неважно – организатор, если он и существовал, был сейчас вне зоны поражения Дмитрия, а эти двое были прямо здесь.

Больше они не говорили. Белкин понял, что сейчас они станут обыскивать комнаты. Его никак нельзя было увидеть из коридора: если идти со стороны входной двери, он был в «слепом» углу. А в кабинет им придется заходить.

В проеме мелькнуло чье-то плечо. Вспомнились слова из одной книги, оставшейся от Георгия, – там говорилось, что самой главной задачей воина является поражение врага. Школы и навыки, оружие и стойки не имеют никакого значения по сравнению с этой целью. Дмитрий почувствовал совершенный покой. Даже злоба куда-то делась. А когда Маркевич резко ввалился в кабинет, Белкин выстрелил. Чекист вскрикнул и стал падать. Дмитрий выстрелил еще раз, но теперь пуля попала в одну из книжных полок за плечом Маркевича. Белкин бросился в сторону, и как раз вовремя – по тому месту, где он только что стоял, стали стрелять из-за дверного косяка.

Он неудачно упал, и плечо взорвалось болью, в глазах потемнело, но кто-то внутри рыкнул на него так, что Дмитрий мгновенно снова собрался. Теперь его от дверного проема отделяло упавшее тело Маркевича. Тот был еще жив. На мгновение Белкин встретился с его взглядом, полным ненависти и боли. А в следующую секунду лицо Маркевича уничтожила пуля – Белкин не собирался никого щадить.

Он понимал, что время для него резко ограничено и хотя, на первый взгляд, его положение было сравнительно удачным для обороны, оборона была бы неправильным вариантом. Нужно найти свой шанс. Он стал тихо отползать вперед – к столу. Из-за косяка высунулся ствол ТТ – последовало несколько беспорядочных выстрелов. Белкину пришлось выстрелить один раз вслепую, чтобы заставить противника осторожничать. Получилось – ствол пистолета исчез. Он добрался до стола и, приподнявшись над столешницей, стал наблюдать за косяком. Вновь рука с ТТ – на этот раз выше. Белкин выстрелил, целясь в руку, затем еще раз. Пули попали в доску косяка и не пошли дальше.

Дмитрий с силой оттолкнул плечом кресло с телом профессора и забрался под стол. Лег на пол и принялся ждать. Через несколько секунд мелькнула чья-то нога, и он тут же выстрелил, с удовлетворением услышал вскрик, выстрелил еще раз, но на этот раз ответом ему был лишь сухой щелчок.

Где-то на границе восприятия он, разумеется, считал выстрелы, но эта информация подавлялась более важными обстоятельствами, поэтому на долю секунды Белкин по-настоящему удивился. Но не больше чем на долю секунды.

Он выскочил из-под стола, поднялся на ноги так быстро, насколько был способен, и прижался к стене справа от проема. По нему выстрелили, но не попали. Белкин посмотрел на револьвер в своих руках – у него были с собой еще патроны, но не было времени на то, чтобы перезарядить барабан. Он перехватил револьвер покрепче, бросил взгляд в коридор и ринулся вперед.

Вновь выстрелы – кажется, два. Не видя толком ничего, Белкин пришелся рукоятью револьвера кому-то по лицу. Раздался хлюпающий звук, потом вскрик и, кажется, звук падения чего-то тяжелого. Но это было еще не все – затянутый пленкой нечеткий взгляд Белкина выхватил лицо того самого шофера. Он был далеко – почти у самой входной двери. И он, конечно, был вооружен. Белкин устремился к нему. Раздался выстрел, затем еще один. Дмитрий почувствовал, как некая сила попыталась остановить и отбросить его, в следующее мгновение где-то в животе взорвалась бомба, начиненная резаными гвоздями и битым стеклом. Но он удержался на ногах, и сейчас это было единственным важным обстоятельством.

Белкин врезался в чекиста и сбил его с ног. Перехватил правую руку шофера за запястье и стал бить ею об пол, пока тот не разжал ладонь и не отпустил рукоять своего пистолета. После этого Дмитрий, не думая, не рассуждая, всего себя обратив в желание поразить, уничтожить, разорвать на части, вцепился зубами в шею чекиста. Тот оглушительно закричал, в животе Белкина вновь взорвалась боль, а его рот стал быстро наполняться кровью. Крик почти сразу утратил свою силу, затем перешел в бульканье, скатился в хрип… Дмитрий, крепко сжав челюсти, дернул головой, вырывая из шеи врага кусок мяса. Кровь из разорванной вены продолжала бить фонтаном и лишь чудом не попала ему в глаза. Он отполз от агонизировавшего чекиста. Неожиданно перед глазами появилась рана на шее Александры, и Дмитрий, выплюнув кусок мяса, оскалился в кровавой улыбке. Хоть так, хоть в малой мере, но он заставил тварей расплатиться за нее.

Что-то вдруг толкнуло его в спину, и он упал вперед, затем чьи-то руки перевернули его на спину – над собой он увидел разбитое лицо, в котором с трудом узнавался красавчик Раск. Гнев накрыл разум Дмитрия очередной волной. Он не удержал яростный крик, сильным ударом по уху ошеломил Раска, сбросил его с себя, затем въехал коленом ему между ног, выигрывая для себя немного времени, и стал подниматься на ноги. Ему показалось, что весь мир вокруг замедлился, а он один продолжал двигаться с нормальной скоростью. В следующее мгновение Белкин увидел лицо Раска уже под собой и ударил по этому лицу сапогом. Он бил предателя исступленно, яростно, не обращая внимания ни на что. Тот уже был мертв, а Дмитрий все продолжал втаптывать его расколотый череп в окровавленные паркетные плиты.

И тут он понял, что сейчас упадет. Попытался опереться левой рукой о стену, но боль в плече едва не снесла его с ног. Он застонал, привалился к стене спиной и стал медленно сползать по ней вниз.

Только теперь он заметил, что у него в животе торчит нож, а чуть правее одежда разорвана, и кожа в этом месте болит как от ожога. А на левой стороне груди быстро росло красно-бурое пятно, причем Дмитрий понимал, что на спине дело обстояло еще хуже.

Он оставался единственным живым человеком в квартире, но и его срок, судя по всему, подходил к концу… Белкин ничего не мог сделать со своей судьбой, но ему очень не хотелось умирать здесь – среди всей этой сволочи.

Стены ходили ходуном, и таких землетрясений в Москве никогда не бывало, но все же он смог выбраться из подъезда. Снег все-таки решил пойти. Мокрый, крупный и пушистый, он медленно опускался на грязную землю для того лишь, чтобы тут же растаять.

Если бы Дмитрий мог выбирать, он бы хотел умереть, глядя в глаза Зине. За последними безумиями он так и не успел взять ее в жены, но ему хотелось верить, что где-то там, куда он должен был отправиться, если, конечно, такое место существовало, он когда-нибудь снова встретит ее.

Белкин сделал тысячу семьсот двадцать один шаг, прежде чем силы окончательно оставили его. Он лег (в действительности просто упал) и с трудом перевернулся на спину. Кажется, это был какой-то парк – во всяком случае, Дмитрий видел с обеих сторон от себя верхушки деревьев. Небо цвета некрашеной ткани продолжало сыпать снегом, но он не чувствовал, как холодные капли стекали по его лицу.

– Товарищ! Товарищ, вам плохо?! Боже, да у вас кровь!..

Юное существо смотрело на него расширенными от страха глазами. Дмитрий попытался улыбнуться. Он хотел успокоить это существо, унять его страх, хотел сказать, что у него совсем ничего не болит. Но конечно, не сказал этого – на него навалилась непроглядная тьма…

* * *

Мария поцеловала Женю на прощание и закрыла за ним дверь. Таратин обещал взять на себя Белкина. Он так и не сказал, что именно планирует делать, но вид имел самый решительный. Марии было от этого смешно – для нее мысль об убийстве человека давно не была не то что чем-то пугающим, но даже просто необычным.

Анчевская бросила взгляд на дверь своей квартиры – будто бы вслед Евгению. Через некоторое внутреннее сопротивление она все же вынуждена была согласиться с тем, что ей было не все равно, получится ли у него, и дело тут было не только в том, что Белкин смог подобраться очень близко. Пожалуй, Мария действительно волновалась за Таратина.

Через минуту, правда, она выкинула это волнение и вообще все лишние мысли из головы. В конце концов, на успех или неуспех Евгения полагаться было нельзя, а она и так затянула с полученным сверху поручением.

Николай не ждал Марию, но был рад ей – в последнее время он относился к ней с неожиданной и непривычной для нее теплотой. Он всегда был добр к ней, но его забота, его доброта всегда были суровыми учителями для Марии, а в последние недели Николай относился к ней так, как старик-отец относится к успешному ребенку, с которым редко видится.

Для Марии это было хорошо – можно было этим воспользоваться. Она обняла Вернера и проговорила ему на ухо:

– Нам нужно поговорить. Это не может ждать.

Николай несколько секунд смотрел прямо на нее, но Мария выдержала этот взгляд, хотя, наверное, Вернер многое смог прочитать в ее глазах. Наконец, он сделал шаг назад.

– Проходи в кабинет. Я чай сделаю. Тебе как обычно?

Мария кивнула, сняла пальто, прошла в кабинет и плюхнулась в кресло. Стоило бы, наверное, закрыть глаза, отрешиться от всего, но она просто не смогла это сделать – медленно обвела взглядом стеллажи с книгами, провела ладонью по старой столешнице и попыталась запомнить каждую деталь этой комнаты, с которой для нее было связано столь многое.

Николай появился спустя несколько минут. Поставил перед ней чашку чая с молоком, а затем занял свое место за столом. Мария сделала глоток и обожгла язык. Она знала, что так будет – ей хотелось этого. Николай тоже сделал небольшой глоток – он любил крепкий черный чай без добавок и в иной день мог выпить с пару десятков чашек.

– В чем дело? – спросил он.

Мария, чувствуя болезненный укол сожаления, заставила себя ответить:

– Следователь Белкин вышел на тебя.

– Это тебе Таратин сказал?

Мария кивнула и сделала еще глоток.

– Когда?

– Вчера вечером.

– Что ты сказала ему?

– Он на нашей стороне, если ты об этом. Пообещал убедить Белкина отказаться от расследования. Полагаю, Женя попытается от него избавиться.

Вернер откинул голову назад, словно ему вдруг стало тяжело ее держать.

– А ты стала настоящей роковой женщиной. Вы пробыли вместе всего ничего, а он уже готов ради тебя убивать.

– Не ради меня. Ему надоел его быт. Я пообещала ему, что это поможет его продвижению.

Николай устало прикрыл глаза и сделал глубокий вдох.

– Нет, ради тебя. Ради новых петлиц и собственной квартиры он решался бы на предательство несколько дней, и, скорее всего, так и не решился бы. А ты убедила его за одну ночь…

Вернер оборвал себя и взялся правой рукой за лоб. Когда он заговорил, голос его звучал так, словно он был спросонья:

– Знаешь, я очень хорошо помню, как впервые взял твою кровь.

– Я должна была умереть от этого.

– Но я видел, как ты цепляешься за жизнь, видел, насколько сильна твоя кровь, и понял тогда, что буду любить тебя до самой смерти.

– Это было двадцать лет назад…

– Так давно…

Николай с трудом разлепил веки и попытался выпрямиться. Ему это удалось, а вот Мария почувствовала, что все ее тело и сознание налились горьким бессилием.

– А ведь я ревновал тебя ко всем твоим мужчинам, – продолжил Вернер. Особенно к этому ничтожеству – как же он раздражал меня!

– Не говори об Андрееве дурно – он взял на себя наши с тобой грехи.

Николай попытался поднять левую руку, но ему едва удалось оторвать ее от подлокотника.

– Как пожелаешь, дорогая.

Мария шмыгнула носом, пытаясь не заплакать.

– Я ведь тоже ревновала тебя.

– О, я помню… Бедная Юленька… Никогда не думал, что ты способна на такую изощренную жестокость.

– Я сделала это, чтобы причинить тебе боль.

– У тебя получилось… Сколько еще?

Мария сразу поняла, о чем он спрашивает.

– Около часа, может быть, чуть больше или меньше.

– Когда? Во время объятий?

– Да, в кольце ампула. Ты же почувствовал царапину.

– Спасибо, что это именно ты. Я все ждал, когда же это произойдет, и боялся какой-нибудь автомобильной аварии или утечки газа.

Вернер с трудом сложил губы в подобие благодарной улыбки, а Мария все же не смогла удержать слезы, и теперь они оставляли дорожки на ее щеках.

– Прости меня…

– Не надо, Мария. Я убрал Богданова, ты убрала меня – все по-честному. Ты ведь останешься со мной?

Это было невыносимо трудно, но Мария заставила себя подняться на ноги.

– Прости, но остаться я не могу. И мне не стоит больше сюда возвращаться.

– Понимаю. Сюда придут. Тогда хотя бы поцелуй на прощание.

Мария рассмеялась сквозь слезы.

– Нет, Николай Францевич, я ведь знаю, что у вас тоже есть ампула в кольце.

– Моя девочка…

Анчевская не смогла удержаться и обернулась на входе в кабинет. Она не собиралась ничего больше говорить, просто хотела в последний раз увидеть Вернера и его кабинет, который долгие годы был для нее и библиотекой, и учебной комнатой. Вдруг неожиданно все в ней возмутилось, вскинулось, и неожиданно для самой себя Мария прошипела:

– Ты – кошмар моей жизни!

Глаза Николая были закрыты, а руки бессильно опущены, было хорошо видно, что каждый следующий вдох давался ему с большим трудом, но все же он продолжал улыбаться и нашел в себе силы прошипеть в ответ:

– Лгунья…

* * *

Мария попыталась скоротать день в работе, но это было бесполезно. Она быстро вернется к делам – Анчевская умела отделять работу от личных переживаний – но не сегодня. Хотя бы этот пасмурный и гнетущий день ей нужно провести в идиотских и бесполезных переживаниях, глупо мучаясь ожиданием и находясь в постоянном предчувствии слез.

Женя не давал о себе знать. В первой половине дня она не думала об этом, но чем ближе надвигались сумерки, тем больше становилось понятно, что у него что-то пошло не по плану. На самом деле это значило, что Мария все сделала правильно, когда не стала рассчитывать на одного лишь Таратина. Но только легче ей от этого не становилось. Во-первых, не каждый день ей доводилось убивать тех, кому она была обязана всем, что у нее было. А во-вторых, смутная тревога за Евгения, которую она почувствовала еще утром, в течение дня лишь крепла и разрасталась.

Был уже поздний вечер, когда в дверь ее квартиры позвонили. Мария бросилась открывать, позабыв обо всем, однако за дверью был не Женя. В прихожую вошел аккуратный человек в черных пальто и шляпе. Он не сказал ни слова, пока Мария не заперла дверь. Она посмотрела на гостя с надеждой, но тот помотал головой:

– Он не придет.

Мария опустилась на лавку у двери и прошептала:

– Что случилось?

Мужчина сощурил глаза, затем кивнул каким-то своим мыслям и стал снимать верхнюю одежду.

– Белкин оказался быстрей. Дай разуться.

Мария уступила гостю место.

– Поставь-ка чайник.

Аккуратный человек даже не посмотрел на нее, занятый своими начищенными туфлями. Мария решила, что от ее расспросов ничего не изменится – он все равно скажет только то, что захочет, и тогда, когда захочет. Поэтому она прошла в кухню и стала возиться с чаем.

– С Николаем Францевичем все прошло гладко? – услышала она и вздрогнула – гость прошел в кухню совершенно бесшумно. Он устроился за столом на том же месте, где с утра завтракал Таратин.

– Д-да. Я сделала все, как мы и договаривались.

Голос отчего-то дрожал, и Мария ничего не могла с этим поделать.

– Он сильно удивился?

– Он был рад, что это оказалась я.

– Узнаю его… Ладно, если что, в его квартире произошел жуткий пожар, и ничего не уцелело. Сам он погиб от удушья. Это когда тебя будут спрашивать. Что там с чаем?

Мария только поставила чайник на огонь. Она отошла к окну и повернулась к гостю, ожидая дальнейших объяснений…

– На самом деле произошло следующее, – заговорил гость. – Белкин убил Таратина, затем пришел в квартиру Николая Францевича. Не знаю, застал ли он его живым, но почти сразу за Белкиным зашел Стрекалов со своими людьми. Судя по всему, они хотели выставить Белкина козлом отпущения. Но в итоге он ухитрился их всех положить.

– Да кто он такой?..

– Обычный человек, если ты об этом. Никакой специальной подготовки.

– Что с ним? Он выжил?

– Он борется за жизнь. Его сейчас оперируют.

– Можно я его прикончу, если он выживет?

Аккуратный человек посмотрел на Марию тяжелым взглядом, затем хрустнул несколькими пальцами.

– Нельзя.

– Ладно… Но ты ведь уберешь его?

– Если Дмитрий Белкин не переживет эту ночь, что ж – социалистическая родина его не забудет. Но если его кровь окажется достаточно сильной… я планирую оставить его в живых.

– Но почему?! Он же все знает!

– Чайник кипит.

Мария чертыхнулась и вернулась к плите.

– Он знал Вернера, но Вернера больше нет. Он знал Стрекалова, но Стрекалова тоже больше нет. Вся низовая часть Схемы уничтожена. Кроме тебя.

Мария замерла и напряглась.

Гость заметил это и глухо усмехнулся.

– Не бойся. Ты в безопасности. Если, конечно, не будешь делать глупостей. Работаешь ты хорошо, результаты твоей работы уже оценили, так что просто продолжай в том же духе и ни о чем не беспокойся.

– Ты обещал избавить меня от этих идиотских ритуалов.

– Избавлю. Отныне только наука. И конечно, тебе не придется никого убивать. Я же правильно понимаю, что для твоих исследований достаточно сырья из Института переливания крови?

– С избытком.

Мария поставила на стол две большие кружки, в которые было опущено по серебряному ситечку с чаем, и села напротив гостя. Он благодарно кивнул и, сделав глоток, подергал плечами.

– Продрог – сегодня сыро… Думаю, тебе стоит перевестись в институт официально – я организую. Ну и, разумеется, у тебя несколько изменятся условия.

Мужчина обвел ее кухню взглядом, в котором нельзя было прочитать никаких чувств.

– Да меня и так устраивает…

– А это не важно. Золотая клетка не зря ведь называется клеткой.

Мария поджала губы:

– И водителя приставишь…

– Конечно, приставлю. И водителя, и домработницу, и швейцара в фойе. Со временем приставлю и мужа, и детишек – если Бог даст, конечно. Дикий Запад закончился – ты теперь будешь жить в мире со сточенными углами и мягкими стенами. А то я как-то притомился за вами подчищать.

Мария поняла, что гостю было весело, что он едва сдерживал смех, но только вот его слова не были шуткой. Ей захотелось закрыть лицо руками, но она сдержалась – в действительности здесь не было ни малейшего повода для слез. Ей только что сказали, что жизнь ее отныне будет обеспечена и спокойна, что ей нужно будет беспокоиться только о своей работе. Это было мечтой для любого ученого. Особенно учитывая возможные альтернативы. Мария выдавила из себя улыбку и отпила из своей кружки.

– А почему ты все-таки не хочешь убирать Белкина?

Аккуратный человек вновь посмотрел на нее с прищуром, будто целился из пистолета, затем отодвинул от себя кружку.

– Я очень устал иметь дело с людьми, которые не способны просто выполнять свою работу. Вы все оказались там, где оказались, из-за того, что воображали о себе невесть что, вместо того чтобы просто делать то, что должны. Начиная с мусорщиков, которые повелись на легкие деньги, и заканчивая твоим Таратиным, которого достаточно было один раз за кулисы провести, чтобы он тут же потерял голову и побежал убивать своего товарища. А Белкин просто делал свое дело, как мог. Без задней мысли. Я считаю, что он заслужил этим небольшое поощрение. Если доживет до утра, конечно.

* * *

Дмитрий пришел в себя в полной темноте. Сознание отзывалось болью на каждую мысль, поэтому он решил пока ни о чем не думать. Однако это оказалось не так легко. Мысли сами лезли в затекший разум. Самой главной из них была мысль о том, что он мертв. Через время – он не знал, через какое конкретно – Белкин отбросил эту мысль. После смерти ему не было бы больно, а сейчас у него болело все! Он попытался пошевелиться, но не вышло. Тогда решил сконцентрироваться на воспоминаниях. Последним осмысленным воспоминанием было перепуганное девичье лицо, нависшее над ним. Затем были какие-то всполохи. И боль – целое море боли.

Неожиданно вокруг стали раздаваться звуки. Совсем тихие и призрачные поначалу, они все нарастали, пока не заняли все свободное место в восприятии Белкина. Рядом с ним кто-то был. Кто-то сидел рядом. Этот кто-то был живой, теплый, он дышал, под ним поскрипывал стул, он время от времени перелистывал книжные страницы.

– Зина…

Говорить было трудно, а голос был совсем не похож на тот голос, который Дмитрий привык считать своим. Дыхание того, кто был рядом, переменилось. Белкину показалось, что он немного приблизился, ножки стула скребнули по полу.

– Ваша жена на службе, Дмитрий Петрович. Она придет вечером.

Голос был мужской. Глухой и спокойный.

– Где я?

– В Институте нейрохирургии. Если точнее, то в спецлаборатории, где работают с состояниями, сходными со смертью. Как раз ваш случай.

До Дмитрия долго доходил смысл того, что ему сказали – он чувствовал себя ребенком, который не понимал большей части взрослых слов. И все же чувства и ощущения постепенно возвращались. Причем все быстрее.

– Сколько… какой сегодня день?

– Сегодня пятница. Вы провели без сознания три дня. Строго говоря, вы приходите в себя не в первый раз – в первый раз это было два часа назад, но к тому моменту, когда я подъехал, вы уже снова впали в беспамятство.

– Кто вы? Врач?

– Нет, не врач. Можете называть меня «товарищ Андреев», если хотите.

Если бы тело слушалось Белкина, он бы дернулся, а так оставалось лишь приложить все силы для того, чтобы разлепить пудовые веки. С лязгом, скрипом и визгом, звучавшими в голове Дмитрия, он «поднял занавес», за которым скрывался мир. Конечно, сначала были лишь световые пятна и размытые контуры, из которых был один главный – черный. Белкин постарался сконцентрировать взгляд на этой черной фигуре, и у него это получилось. На него смотрел человек неопределенного возраста с почти бесцветными глазами. Смотрел, в общем, дружелюбно, хотя совершенно не тепло.

Все это время Андреев молчал, словно ожидал, когда Дмитрий сможет-таки его рассмотреть. Несмотря на то что они были в помещении, Андреев оставался в черном пальто, его тонкие длинные пальцы держали книгу. Почему-то разум Дмитрия зацепился за эту книгу. Не без труда он сфокусировал взгляд и прочитал имя некоего Бернарда Блэра и название «Марсианская компания». Ему ни это имя, ни это название ничего не говорили.

Белкин понял, что просто в очередной раз решил спрятаться в мелочах. Спрятаться от самого страшного, самого сложного, что ему предстояло во всей его жизни. Он заставил себя оторвать взгляд от книги и посмотрел в глаза Андрееву.

– Значит, вы убьете меня?

– Дмитрий Петрович, – рассмеялся Андреев, – за последние дни у меня было так много возможностей вас убить, что я уже сделал бы это, если бы хотел.

– Тогда зачем… зачем вы здесь?

Андреев снова стал серьезным и ответил:

– Нам нужно поговорить. Как считаете?

Дмитрий почувствовал слабость в груди, поэтому смог лишь кивнуть.

– Сначала говорить буду я. Официальная версия случившегося выглядит следующим образом…

Андреев достал из нагрудного кармана несколько свернутых листов бумаги, развернул их и стал читать:

– «Профессор Вернер, старый товарищ и друг товарища Богданова, бывший сотрудник Института переливания крови, организовал чудовищную схему. С помощью своего подельника Гусева он похищал молодых людей и выкачивал из них кровь. Эту кровь он использовал для своих безумных лженаучных изысканий, а от тел избавлялся при помощи мусорщиков Князева и Суховея, которые за взятку соглашались вывозить их на свалку. Однако в результате случайности одно из тел выпало из мусоровоза – так об этих чудовищных преступлениях узнала милиция. Следователи МУРа младшие лейтенанты Белкин и Таратин быстро смогли выйти на след преступников – Белкин обнаружил Князева в Ярославле, куда тот бежал из Москвы, а Таратин смог установить, где именно мусоровоз нарушал свой маршрут и подбирал тела. Однако профессор Вернер понял, что его схема дала сбой, поэтому избавился от Гусева, а также от остававшихся в живых своих жертв. А в Ярославле с задержанным Князевым произошло непредвиденное несчастье – у него не выдержало сердце, поэтому он не смог дать признательные показания…»

Андреев прервал себя и посмотрел на Белкина прищуренным взглядом. Дмитрием же овладело усталое равнодушие. Только в груди зашевелился червь злобы, пока что слабый, но Белкин знал, что он будет разрастаться.

– А сюда вы тоже вошли по удостоверению МУРа?

Вопреки его ожиданиям Андреев вновь усмехнулся.

– Нет, здесь я по другой линии. Итак: «В результате следственных действий Белкин и Таратин обнаружили тела на заброшенной фабрике. После этого к расследованию были привлечены капитаны госбезопасности Стрекалов и Маркевич…»

– Кто такой Стрекалов?

– А он вам не представился? Это тот, кому вы перегрызли горло. Продолжим?

Белкин кивнул.

– «Совместными усилиями следователи МУРа и госбезопасности смогли узнать о деле десятилетней давности, в котором было много схожего с нынешним делом. После опросов некоторых фигурантов этого дела следствие вышло на профессора Вернера. Младший лейтенант Таратин вызвался втереться в доверие к профессору, а младший лейтенант Белкин выяснил, что одна из выживших жертв событий тысяча девятьсот двадцать седьмого года, Александра Рысина, поддерживает отношения с Вернером, и решил попытаться сблизиться с ней для получения сведений о профессоре. Стрекалов и Маркевич в это время организовали наблюдение за Вернером. Также к этой работе был привлечен сержант милиции Раск из МУРа – опытный агент наружки…»

Дмитрий понял, что до боли сжал кулак правой руки – левую он почему-то почти не чувствовал.

– «В результате слаженных действий оперативников следствию удалось найти неопровержимые доказательства преступной деятельности профессора Вернера. Однако Вернер, в свою очередь, смог понять, что Таратин и сблизившийся с Рысиной Белкин знают о его виновности и действуют в интересах расследования. Тогда профессор решил действовать на опережение – он избавился от Рысиной, а также выманил и убил младшего лейтенанта Таратина. Узнав о гибели Рысиной, Белкин настоял на немедленном аресте профессора. Однако оперативная группа в составе Белкина, Стрекалова, Маркевича и Раска попала в засаду, заранее подготовленную профессором в его квартире.

В результате завязавшейся перестрелки Стрекалов, Маркевич и Раск были убиты, а Белкин – тяжело ранен. Вернер же, понимая, что ему не уйти, устроил в своей квартире пожар, в котором и погиб. Почти все улики, связанные с делом, соответственно, также были уничтожены огнем».

Андреев аккуратно свернул листки и вновь убрал их в карман, а затем посмотрел на Белкина с таким видом, будто только что прочитал ему свои стихи и ожидал оценки. Дмитрий молчал.

– Ну это пока черновой вариант. Немного слишком литературный, но в целом официальная докладная записка будет соответствовать изложенному.

– И что вы хотите от меня? Чтобы я подписался под этим?

– Нет. Хотя, возможно, вам и придется еще писать отчет по проделанной работе. Но вам нужно согласиться с этим, признать эту версию единственной существующей и забыть о том, что произошло на самом деле.

– А что будет с делом?

– У вас его уже забрали. Некоторое время оно пролежит в столе одного из ваших коллег, а потом будет закрыто и уйдет в архив – преступника-то нашли.

– Пока однажды мы вновь не найдем обескровленный труп…

– Не найдете.

Дмитрий прикрыл глаза, желая отрешиться от этой палаты, которая уже успела ему надоесть. То, что предлагал Андреев, было сделкой с совестью, но он не видел для себя возможности от нее отказаться. Вернее, возможность-то была, но это был просто своеобразный способ самоубийства. Сам собой из его рта вылетел вопрос:

– Это вы убили профессора Вернера?

– Да.

Белкин вспомнил, как профессор отказался называть имя своего убийцы, и понял, что Андреев лжет. Но его интересовало несколько другое:

– Вы ведь могли сделать это раньше, как только поняли, что Схема под угрозой. Зачем было тянуть?

– А зачем было спешить? Я и так грубо вмешался, чтобы сбить вас со следа, однако мне это не удалось. Раз уж вы с Таратиным оказались столь проницательны, стоило дать вам шанс довести работу до конца, тем более когда на вас вышел Стрекалов. Профессор все равно никуда бы не делся, а так у меня были основания рассчитывать, что те, кто был виноват в сложившейся ситуации, и те, кого нужно было убрать, уничтожат друг друга. Так и вышло.

– Не до конца.

– Да, вы вытянули счастливый билет. И я предлагаю им воспользоваться.

– А если я откажусь?

– Зачем, Дмитрий Петрович?

– Потому что Схема не уничтожена. Все эти несчастные… это же людоедство.

Андреев наклонился вперед, и голос его стал ниже, когда он заговорил:

– Вы выжали из своего положения все, что могли. Все, кто был непосредственно повинен в этих смертях, убиты. Вы сделали свою работу. Примиритесь с тем, чего вам удалось достичь. Схему нельзя уничтожить. Даже если ее полностью выжечь, она все равно восстановится. Она родилась задолго до нас с вами и не умрет при нашей жизни. Иначе вас уничтожат – в два шага. Уже в момент вашего обращения к вашему непосредственному начальнику товарищу Овчинникову. И это если допустить, что я не стану вас убивать. Хватит упрямиться, товарищ Белкин.

Дмитрий попытался сесть, но, конечно, у него это не получилось – ноги будто бы вовсе не принадлежали ему. В голову заползли очень дурные мысли, но он отогнал их – все могло подождать до конца этого разговора. Андреев был прав – Белкин сделал все, что мог. Наверное, даже чуть больше. Дальше для него хода не было.

Перед его внутренним взором возникло лицо Зины. Ее растерянные глаза, лишившиеся очков. Если бы речь шла лишь о нем, он бы, скорее всего, продолжил упрямиться – из чистого принципа. Он уже умер однажды, и с тех пор прошло не так уж много времени, чтобы он успел заново привыкнуть к жизни. Но сможет ли он смотреть в глаза своей жене, зная, что совсем рядом – руку протяни – продолжает существовать Схема? Это можно было выяснить лишь опытным путем.

Белкин поднял взгляд на Андреева:

– Что для вас кровь?

Андреев вновь прищурился, но его губы изобразили улыбку.

– Для меня – ничто. Как и все, что вы видите.

– Вы можете гарантировать, что ко мне не будет вопросов?

– Конечно, нет. Но я предлагаю вам шанс, возможность продолжить жить дальше.

– Почему?

Андреев улыбнулся еще шире и поднялся на ноги.

– Так значит, мы договорились?

– Да, товарищ Андреев. Договорились.

– Поправляйтесь, Дмитрий Петрович. Советской милиции нужны такие люди, как вы. Кстати, разумеется, за проявленный самоотверженный героизм у вас будут поощрения.

– За то, что выжил…

– Да, Дмитрий Петрович, за то, что выжили. Всего доброго.

Андреев направился к двери. За мгновение до того, как он отворил ее, Белкин его окликнул:

– Товарищ Андреев!

Тот обернулся и увидел перебинтованного малоподвижного человека, который пока что не мог пошевелить едва ли не половиной своего тела. Этому человеку предстояло долгое лечение, при том что полное восстановление никто не мог обещать и, так или иначе, полученные ранения будут сказываться на нем всю оставшуюся жизнь. В глазах этого человека бушевала ненависть такой силы, что Андреев понял, как он мог загрызть кого-то насмерть. И сейчас эта ненависть была направлена именно на него – Андреева. Разумеется, он не испугался. Подумаешь, ненависть – бывают вещи пострашнее.

– Когда-нибудь вы ответите за все, – негромко спокойно произнес Белкин. – Людоедов будут вешать на фонарях и сжигать на кострах.

– Может быть, – кивнул Андреев. – Однако это будет не сегодня, не завтра и, возможно, даже не при нашей с вами жизни. Поправляйтесь – кроме нас, есть еще кого ненавидеть.