И я видел, что Агнец снял первую из семи печатей, и услышал одно из четырех животных, говорящее как бы громовым голосом: иди и смотри.
Ненормальный режим работы реактора на 4-м блоке возник из-за нескольких причин, ключевой из которых был эксперимент, предложенный московским институтом «Гидропроект». Идея была такой: гидронасосы, охлаждающие реактор, питаются электричеством от турбин самого реактора. Если перестать вырабатывать энергию, насосы остановятся и оставят активную зону без охлаждения, что опасно. На такой случай есть дизельные генераторы, которые включаются примерно через минуту. Теоретически турбина по инерции должна выдавать энергию в течение этой минуты (за счет так называемой энергии выбега). Представьте, что вы крутите педали велосипеда, а потом бросаете. Колеса еще какое-то время будут крутиться по инерции. Вот это и есть «выбег» – остаточная энергия, поддерживающая охлаждающие насосы, пока не включится резервное питание.
Расчеты показывали, что за короткий интервал ничего страшного произойти не должно, и конструкторы хотели проверить это на практике. Эксперимент считался важным, ведь в случае аварии неохлажденный реактор может перегреться, как двигатель автомобиля с выкипевшей водой в радиаторе. Руководство станции было крайне в нем заинтересовано, рассчитывая на премии и повышение в должностях.
Но проблема заключалась в том, что такие тесты на ЧАЭС постоянно срывались. Четвертую по счету попытку запланировали на 25 апреля 1986 года, прямо перед плановой остановкой 4-го энергоблока на замену топлива и техобслуживание. Операторы должны были искусственно прекратить подачу пара на турбину, замерить параметры систем в режиме выбега до включения дизель-генераторов, а затем остановить реактор.
Условиями проведения предусматривались отключение системы аварийного охлаждения (САОР) и снижение мощности. Вопросы поведения реактора и его защиту на таких режимах создатели до конца так и не проработали, оставив прерогативу принятия решений персоналу станции.
Персонал действовал как мог, подчиняясь условиям испытаний, утвержденным наверху, и делая роковые ошибки. Но можно ли ставить в вину простому инженеру последствия, не предусмотренные физиками и академиками-конструкторами? Увы, обратный отсчет был уже запущен, и хроника короткого эксперимента превратилась в хронику многолетней трагедии.
• 25 апреля, 01:06. Начало испытаний, снижение мощности энергоблока.
• 25 апреля, 03:47. Мощность реактора понизили вдвое, до 1600 МВт. По условиям испытаний она должна снизиться еще сильнее, до 700 МВт.
• 25 апреля, 14:00. В соответствии с условиями эксперимента САОР (система автоматического регулирования) отключена от контура циркуляции по указанию начальника смены Сергея Лебедева. Это несколько 25-кубовых баллонов, заполненных водой и воздухом. При внеплановом нагреве реактора должна срабатывать быстродействующая арматура, и в зону подаются охлаждающие компоненты. Однако плановое снижение мощности до 700 МВт и начало эксперимента отложены по указанию диспетчера «Киевэнерго». Причиной стал дефицит электроэнергии в сети большого города, готовившегося к предстоящим выходным и первомайскому празднику. Далее САОР в работу введена не была, а реактор продолжал работать на тепловой мощности 1600 МВт. Это стало первым звеном в цепи случайных событий и отходов от регламента, послуживших катализаторами кошмарного исхода. В реакторе начали развиваться неприятные явления.
Согласно ядерной физике, при делении урана-235 образуется йод-135, который затем превращается в ксенон-135. Период полураспада йода-135 – около 9,5 часов. Ксенон-135 хорошо поглощает нейтроны, сильно снижая реактивность.
При нормальной работе реактора его количество постоянно: сколько образуется, столько и выжигается нейтронным потоком. Но если мощность реактора падает, ксенон накапливается в аномально больших количествах, что еще больше снижает реактивность и тормозит реактор. Это называется «ксеноновым отравлением». Конечно, никто из людей не травится вокруг, отравление получает активная зона, начинающая стремительно затухать.
• 25 апреля, 15:20–23:10. Начата подготовка энергоблока к проведению испытаний. Ими руководит заместитель главного инженера Анатолий Дятлов – жесткий волевой начальник и один из ведущих в стране специалистов-атомщиков. Он метит на кресло своего босса Николая Фомина – партийного выдвиженца, собирающегося на повышение, и успешный эксперимент может приблизить его к цели.
Биографическая справка
Анатолий Степанович Дятлов (03.03.1931–13.12.1995). Уроженец села Атаманово Красноярского края.
В 1959 году с отличием окончил МИФИ. Работал в Сибири на установке реакторов атомных подводных лодок, где произошла крупная авария. Получил дозу облучения 200 бэр, а его сын погиб от лейкемии. На Чернобыльской АЭС с 1973 года. Дошел до ранга заместителя главного инженера и считался одним из сильнейших специалистов станции.
Осужден в 1986 году по статье 220 УК УССР сроком на 10 лет как один из виновников аварии на четвертом блоке. Получил дозу облучения 550 бэр, но остался в живых. Освобожден через 4 года по состоянию здоровья. Умер от сердечной недостаточности, вызванной лучевой болезнью.
Автор книги «Чернобыль. Как это было», где обвинил в аварии конструкторов реактора. Награжден орденами Трудового Красного Знамени и «Знак Почета».
Тот день выдался исключительно погожим, даже жарким. Город готовился к майским праздникам.
Старший оператор ГЦН 4-го блока Валерий Ходемчук отсыпался к ночной смене, как и его коллега с 3-го блока Александр Агулов.
Пожарный Припятской части № 2 лейтенант Петр Хмель получил выходной по случаю дня рождения и отмечал его бурным весельем с возлияниями, согласно фамилии.
Зам. начальника припятской милиции Алексей Москаленко поехал на атомную станцию с инспекцией – проверить, как несут службу его подчиненные в вечернее время.
Ее директор Виктор Брюханов к тому времени уже поговорил с Анатолием Дятловым об эксперименте, получил уверения, что все пройдет хорошо, и, успокоенный, лег спать. Следующее утро сулило ему очередной успех, награду и возможное повышение с переводом в Киев. Уже 15 лет на одной должности в этом захолустье, пора бы сменить прописку на столичную.
Ближе к одиннадцати вечера Валерий Ходемчук засобирался на смену. В шкафу на парадном пиджаке красовался орден Трудовой Славы III степени. В тот день его жена была на выходном. Валерий, уже на пороге, сказал, что сегодня планируется остановка блока. Жена ответила – ну, ты будь там осторожен. Он махнул рукой – дескать, все будет нормально. Перед расставанием она пошутила: «Ты на мне женился по любви или по расчету?» Он обнял ее, ответил – конечно, по любви. И ушел на работу. Больше они не виделись.
• 25 апреля, 23:10. «Киевэнерго» запрет на снижение мощности отменил. К этому моменту реактор 4-го энергоблока проработал на 1600 МВт около 19 часов, что привело к сильному ксеноновому отравлению. Пик отравления прошел незадолго до снятия запрета. Важный момент: хоть его количество уже начало уменьшаться, все равно газа было много, он тормозил реактор.
• В соседнем цехе, на 3-м блоке, уже пришла новая смена, и в том числе оператор Александр Агулов: «Здесь на этом щите была операторская. Где-то в 23:45 я позвонил старшему инженеру-механику Александру Ювченко и доложил, что у меня нет замечаний по работе оборудования. Я просто как-то слышал по разговорам с другими операторами, что четвертый блок будет идти на остановку, или уже должен был остановиться. То есть, когда мы шли на смену, этого не знали. Но если четвертый блок должен останавливаться, значит, на нашем в это время никаких серьезных работ предвидеться не могло. Поэтому все было обыденно, как всегда. И ровно в ноль-ноль по радио прозвучала команда смену сдать и смену принять. По принятым у нас негласным правилам мы принимаем смены минут через 10–15, в зависимости от загруженности.
Начальник смены цеха и старший инженер-механик к нам приходили, пили чай. Поговорили еще раз об оборудовании. Валерий Иванович оповестил, что четвертый блок будет идти на остановку. Перед остановкой проведут эксперимент. Эта работа уже не ваша. Это работа Валерия Ходемчука с его операторами».
• 26 апреля, 00:20. Мощность снизили до 700 МВт, как и планировалось для эксперимента.
• 26 апреля, 00:28. Произошло еще одно несчастливое совпадение. При снижении мощности старший инженер управления реактором Леонид Топтунов не справился с задачей, и мощность внепланово упала сначала до 500, а потом и до 30 МВт. Реактор практически остановился. Произошел конфликт между Дятловым и Топтуновым, считавшим, что нельзя продолжать эксперимент на таких малых величинах. Мнение начальника, решившего пойти до конца, победило. Начат подъем мощности. Спор в БЩУ не прекращается.
Что делать в такой ситуации? Казалось бы, нужно извлечь стержни-поглотители, повысить реактивность и выйти на плановую мощность. Но именно это было категорически запрещено инструкциями. Почему? Из-за того же ксенонового отравления. Если реактор сильно заторможен ксеноном и вы начинаете «раскочегаривать» его, извлекая стержни, реактивность, мощность и плотность нейтронного потока растут. Нейтроны начинают «выжигать» ксенон, и реактивность снова растет. Меньше ксенона – больше реактивность, плотнее нейтронный поток – быстрее выгорает ксенон – еще больше реактивность – еще больше нейтронов – еще меньше ксенона. Мощность начинает расти экспоненциально, непредсказуемо быстро, и велик риск потерять контроль.
По инструкции, реактор следовало полностью остановить, ввести все стержни-поглотители и ждать не менее 20 часов, пока ксенон распадется сам собой. Но тогда придется признать, что испытания снова провалились, а это означало крах всех надежд высокого начальства, да и лично Дятлова тоже. Он, по требованию Топтунова, записал свой приказ на поднятие мощности в журнал и смачно пообещал вслух сжить со свету строптивого оператора. Впрочем, в своих интервью и книге, выпущенных уже в 90-е, Дятлов все отрицал, утверждая, что обстановка на щите управления оставалась рабочей, все решения принимались штатно и коллегиально, конфликтов не происходило.
Но страницы журнала с приказом почему-то таинственно исчезли.
В это время Александр Агулов вместе с Ювченко засобирались в машзал 4-го блока, прямо в эпицентр будущего взрыва: «Валерий Иванович Перевозченко в связи с тем, что у нас не было такой большой работы, попросил нас что-то подкрасить – какую-то ерунду, то есть мелочёвку, чем мы занимались регулярно. Но краска находилась в центральном зале четвертого блока, и за ней нужно было туда сходить. То есть подняться в то место, где топливо висело. И где-то без десяти час мы с Ювченко пошли в его помещение 412, чтобы посмотреть, есть ли там кисти или нет. Посидели там, поговорили, и я предложил – Саша, давай покурим».
Как выяснится чуть позже, гениальная идея с перекуром спасет обоим жизнь…
• 26 апреля, 01:10 (примерно). Персонал по приказу Дятлова вместо полной остановки начал «разгонять» реактор, вопреки всем инструкциям. Это решение стало отправной точкой отсчета до катастрофы. Топтунову с Акимовым удалось вывести реактор из «ксеноновой ямы», подняв мощность сначала до 160, а затем и до 200 МВт. Для этого пришлось извлечь почти все стержни-поглотители. Из 211 стержней, предусмотренных конструкцией, к 01:22 в активной зоне оставалось от 8 до 2 стержней, при разрешенном минимуме 32. То есть, по сути, «адский самовар» оставили полностью без защиты, игнорируя требования инструкций.
В это время неподалеку находился оператор газового контура Владимир Семикопов по кличке Узбек. Это не была его смена, просто друг попросил прийти, старший оператор Игорь Симоненко. Он вспоминал много лет позже: «Потом где-то около часу, наверное, к нам зашел киповец, Саша Бабин. Приборы проверять, работают, не работают. Они там каждую смену приходили, отметки делали, расписывали, ставили число, время. Вот он посмотрел – все работает нормально, и мы сели, поставили чайник. Тут звонит начальник смены, Валерий Иванович Перевозченко, старшему оператору. Говорит, „давай, Игорь, закачивай гелий в рецепиенты, потому что идем на остановку“. Гелий дорогой, его не выбрасывают в атмосферу, его закачивают в реципиент, это такие емкости.
„Хорошо, сейчас будем делать“. Там же все автоматика. Ну, схему собрали, подготовили. Игорь нажимает на задвижку на вход в реципиент, и она не пошла с пульта. Говорит: „Володя, пойди вниз, открой вручную ее“. Я говорю – давай попьем чай, а потом пойду. Ну, это же не к спеху. У нас какие были отношения? Мы хоть были и друзья, но вы же понимаете, работа есть работа. Друзья мы там, уже за территорией станции. Я без проблем, чай оставил, спустился на лифте вниз на минус 6, открыл эту задвижку. Она сразу пошла. Я позвонил снизу, говорю, Игорь, все нормально? Он говорит, я вижу, все, поднимайся наверх…»
• 26 апреля, 01:22. Система «Скала» выдала запись параметров, в соответствии с которой нужно было немедленно глушить реактор: реактивность возросла, а стержни просто не успевали вернуться в активную зону для ее регулировки. На пульте БЩУ снова разгорелись страсти. Акимов по приказу Дятлова не стал глушить реактор, а решил начать испытания. Операторы подчинились – никто не хотел пререкаться с начальством и терять престижную работу.
Милицейский начальник Алексей Москаленко к тому времени продолжал осмотр территорий: «Так получилось, что на момент аварии я находился в пожарной части № 2, это объектовая часть по охране ЧАЭС. Мы с коллегами проводили рейдовые мероприятия – проверяли своих подчиненных на предмет несения службы вокруг атомной станции и на ж/д станции Янов. Там вокруг были базы, где работали мои сотрудники».
Стояли и общались на улице. Отсюда открывается отличный вид на 3-й энергоблок, закрывающий собой 4-й.
• 26 апреля, 01:23:04. Эксперимент начался. Вопреки регламенту персонал заблокировал сигнал аварийной остановки реактора при отключении обеих турбин. Клапаны, регулирующие поток пара из барабанов-сепараторов, перекрыли. Турбогенераторы заработали в режиме выбега, выдавая все меньше электричества, и насосы системы охлаждения стали качать медленнее.
Из-за прекращения оттока пара и уменьшения притока холодной воды, температура в реакторе начала расти. Из-за этого все больше воды в системе охлаждения превращалось в пар, а поглощение нейтронов водой уменьшалось, что привело к росту реактивности и постепенному разгону реактора. Этот процесс и так уже начался, преодолев ксеноновое отравление. Все протекало почти беспрепятственно, из-за отсутствия стержней-поглотителей. Скорость реакции быстрее всего росла в нижней части, из-за особенности работы РБМК-1000 на малых мощностях. В тот момент тепловая мощность составляла всего 200 МВт, то есть в 16 раз меньше нормы, но очень быстро росла, а стержни уже не успевали преодолеть роковые 7 метров и вернуться в активную зону, ведь их скорость всего 40 см/с. Информация с датчиков поступала на пульт с задержкой в 18 секунд – таковы были реалии доцифровой эры.
• 26 апреля, 01:23:39. Фиксируется резкий рост объема пара и скачок мощности. Реагируя на ее стремительное увеличение, кто-то (скорее всего, Акимов или Топтунов) нажал кнопку аварийной защиты – АЗ-5. По этой команде все стержни-поглотители должны были опуститься в активную зону и полностью погасить реакцию. Но стержни прошли 2–3 метра и остановились из-за расплава и деформации нижней части каналов. Реактор начал саморазгоняться, его мощность превысила 500 МВт и продолжала резко расти. Сработали две системы защиты, но они ничего не изменили.
Кнопка АЗ-5 – это своего рода «стоп-кран», который в теории должен быстро остановить реактор. Однако в работе этого защитного механизма был один неприятный нюанс. В реакторах РБМК основная часть стержней управления была заполнена поглотителем нейтронов (карбидом бора). Но в нижнюю часть стержня помещен графитовый «вытеснитель». Когда стержень поднят максимально вверх (выведен из реактора), часть с карбидом бора находится вне активной зоны, а графитовый наконечник находится внутри, дополнительно замедляя нейтроны и увеличивая реактивность.
Теперь посмотрим, что происходит, когда стержень начинают опускать. Верхняя часть стержня с карбидом бора входит в активную зону, что сокращает количество нейтронов и уменьшает реактивность. Но в нижней части реактора графитовая оконцовка стержня вытесняет воду из канала и увеличивает интенсивность реакции в нижней части реактора. Этот «концевой эффект» кратковременный, длится 3–4 секунды, пока поглощающая часть стержня не опустится полностью. В нормальных условиях работы он невелик и не должен приводить к проблемам, особенно при введении небольшого количества стержней. Но в ту ночь ничего похожего на нормальность в 4-м реакторе не происходило. Он и так был нестабилен из-за ксенонового отравления и растущей температуры, что увеличивало реактивность. И вот по команде АЗ-5 в активную зону устремляется сразу более 200 стержней-поглотителей. Это из-за концевого эффекта вызывает взрывной рост реактивности, особенно в нижней, самой горячей части активной зоны.
• 26 апреля, 01:23:43. Спустя всего 3 секунды после команды на сброс защиты тепловая мощность реактора скачкообразно выросла до 540 МВт – более чем в 2,5 раза.
• 26 апреля, 01:23:45. Цепная реакция стала неуправляемой. Мощность реактора превысила номинальную в 10 раз, давление в нем многократно возросло и вытеснило воду. ТВЭЛы раскалились и разлетелись вдребезги, залепив ураном графитовый наполнитель. Разрушились трубопроводы, и вода хлынула на графит. Химические реакции взаимодействия образовали «гремучие» газы, и раздался первый взрыв. Тысячетонная металлическая крышка реактора «Елена» подскочила, как на кипящем чайнике, а затем повернулась вокруг оси, срезая трубопроводы и подводящие каналы. В активную зону устремился воздух.
Агулов с Ювченко только заканчивали свой спасительный перекур, так и не дойдя до центрального зала 4-го реактора: «Раздался гул. Этот гул напоминал срабатывание главных паровых клапанов. Но тут же я сразу подумал, что очень громко как-то. И через несколько секунд раздался взрыв. Погас свет, потом включился аварийный, но тоже ненадолго. Пыль, грохот, пар. Взрывной волной вот эту дверь… ее снесло. Она слетела с петель. Мысли сразу, естественно – что случилось? Что случилось?! Мы выбежали из помещения 412. Куда дальше идти? Дальше мне было логичнее идти на свой щит реакторного отделения».
• 26 апреля, около 01:23:50. Образовавшаяся «гремучая» смесь кислорода, окиси углерода и водорода сдетонировала и повторным взрывом разрушила реактор, выбросив наружу осколки графита, разрушенных ТВЭЛов, частицы ядерного топлива и обломки оборудования. Раскаленные газы поднялись на высоту нескольких километров в виде облака, явив миру новую постъядерную эпоху. Для Припяти, Чернобыля и сотен деревень вокруг начался новый, послеаварийный отсчет времени.
Владимир Семикопов успел вернуться с задания и тоже спас себе жизнь: «Я поднялся наверх, на щитовую, и буквально где-то минут через пять, наверное, раздался первый хлопок. Свет погас. Мы в недоумении – что такое, что за… Втроем мы были, еще Бабин Саша был. Он с нами тоже чай решил попить. Свет погас, потом снова загорелся. А потом второй хлопок. Мы все в недоумении – что случилось? Друг на друга посмотрели – такие хлопки были ощутимые. И потом следом третий, но уже не просто хлопок, а конкретный взрыв. Посыпалась штукатурка с потолка. Они у нас высокие, метров по пять, наверное, или шесть. Ну и мы приняли решение покинуть щит, потому что компрессора начали по автоматике отключаться, а у нас написано в инструкции, что в случае угрозы жизни персонал обязан покинуть помещение.
Мы выскочили, Саша даже босиком выбежал. Бахилы они носили как пижоны, знаете, пятки стаптывали и просто как в тапочках ходили. Выскочили в коридор, побежали сразу в сторону ГЦН, а со стороны ГЦН, как в кино замедленном клубы или пыли, или пара, и это все медленно на нас идет. А коридор длинноватый, где-то, может, метров 50–60. Мы назад, в другую сторону побежали. Хотели открыть дверь, дверь не открывается. Перекосило, видимо, ее.
Игорь говорит: „Давай спускаться вниз, там от взрыва окно одно выбило“. Но это отметка плюс 12, высоко. Игорь: „Там есть кабель“, а тут возле этого окна стоял вентилятор здоровенный, не смонтированный даже. Он говорит – там есть кабель, давай мы сейчас кабель подцепим. А я еще выбежал и говорю: „Пацаны, похоже, это война“».
Милиционер Москаленко тоже стал свидетелем аварии: «Так получилось, что в 01:23 за спиной я услышал два приглушенных и не очень сильных взрыва. Я обернулся, посмотрел – ну, думаю, чепуха. Третий энергоблок заслонял, и не такое было впечатление, как мы потом через полчаса подъехали к АБК-2. Там напротив четвертого реактора работала столовая „Эврика“, и с этого места имелся хороший обзор. Стояло здание высотой 75 м, и половина его была обрушена. Но в этот момент мы спокойно ко всему отнеслись. Посыпался пепел – сверху над нами висела такая туча, как светлое паровое облако. Ночь была лунная, все хорошо просматривалось. Облако покрутилось над нами и с потоками ветра ушло в сторону Белоруссии. Пепел на нас сыпался с неприятным запахом, словно горелые кабели. Так получилось, что в этот момент мы задержали двух браконьеров, удивших рыбу на пруду-охладителе. Они были сильно пьяными, и их после поднятия тревоги завезли в вытрезвитель».
Тем браконьерам сильно не повезло, ведь злосчастный вытрезвитель находился в Рыжем лесу, еще не успевшем на тот момент порыжеть от запредельной дозы радиации. Через три года они разыскали Алексея Москаленко и упросили его написать бумагу о том задержании у пруда-охладителя, чтобы получить статус пострадавших от аварии на ЧАЭС.
А вот операторы Агулов и Ювченко рассуждали о невероятном везении: «Потом я долго задумывался, и с Сашей разговаривали, чем та сигарета для нас была. Я прослеживал свой путь, где бы я был. Либо шел через помещение ГЦН – то, которое наполовину рухнуло. Либо в лифте, который оборвался. Ну, а если б находился в центральном зале, то, наверное, сами догадываетесь, что бы случилось со мной. Вот так. Не знаю, что такое сигарета. Может быть, ирония судьбы. Может быть, мой ангел-хранитель».
Причины аварии
К аварии на ЧАЭС привело сочетание нескольких недостатков конструкции реактора и ряда ошибок со стороны персонала.
К конструктивным недостаткам относятся:
• положительный температурный коэффициент реактивности, то есть склонность реактора к разгону при увеличении мощности и температуры;
• тот самый «концевой эффект» реактивности.
Несколько ошибок персонала, усугубивших ситуацию:
• Отключение перед экспериментом системы аварийного охлаждения реактора, что стоило нескольких человеческих жизней, в том числе Акимова и Топтунова, пытавшихся включить ее вручную.
• Решение поднимать мощность в условиях ксенонового отравления.
• Нарушение требований по минимальному количеству стержней-поглотителей в активной зоне реактора.
• Решение проводить эксперимент на значительно меньшей мощности реактора, чем это допускалось регламентом.
• Нажатие в критический момент кнопки АЗ-5, что привело к одновременному сбросу всех стержней-поглотителей.
Примечательно, что ни один из этих конструктивных недостатков реактора и ни одна из перечисленных ошибок персонала по отдельности не смогли бы привести к таким катастрофическим последствиям.
Увы, как и во многих авариях техногенного характера, случайное совпадение нескольких редких событий может повлечь за собой печальные последствия. Именно на проектировщиках современных систем лежит ответственность за разработку такой защиты, которую невозможно отключить даже целенаправленными действиями пользователей – так называемой «защиты от дурака». А ведь на станции работали отнюдь не дураки, а люди с высокой квалификацией, знающие о разрушительных последствиях неосторожного обращения с «мирным» атомом.
Свои жертвы авария забрала в первые же секунды. Оператор Валерий Ходемчук навсегда остался погребенным в четвертом блоке. Его коллегу Владимира Шашенка раздавило упавшими конструкциями. Он успел послать сигнал в вычислительный центр, но ответить уже не смог: его позвоночник был смят, ребра поломаны. Операторы вынесли Владимира из-под завалов, и через несколько часов он скончался в больнице.
На крышах третьего блока и машзала вспыхнули пожары. Вовсю горел зал четвертого блока.
К чести людей, работавших в ту роковую ночь, они не бросили ситуацию на самотек и сразу же включились в борьбу за живучесть станции.
Никто из операторов и обслуживающего персонала не покинул свое рабочее место, хотя все прекрасно понимали, какие последствия несет повышенная радиация. Значения ее фона пока что были неизвестны, но многие отмечали и характерный привкус железа во рту, и запах озона, как перед грозой.
Инженеры вычислительного центра спасли систему «Скала» от потоков воды, лившихся с девятого этажа. Операторы смены восстановили работу подающих насосов третьего блока. Работники азотно-кислородной станции не покинули своего места и всю ночь подавали жидкий азот на охлаждение реакторов. Оглушенный взрывом, младший инспектор службы профилактического наблюдения Владимир Палагель передал тревожный сигнал на пункт пожарной части АЭС.
Но в первую очередь нужно было найти пропавшего Ходемчука. Первым о потере узнал Агулов: «Дальше поступила команда от начальника цеха Перевозченко, что нужно закрыть арматуру, которая подавала сжатый воздух. Задвижку я перекрыл. А там был район, который вел именно на четвертый блок, в помещение ГЦН. Перед этим проемом какое-то нагромождение бетона, то ли трубопроводов – не разглядеть, потому что освещение очень-очень слабое. У меня-то фонарик, но невозможно было понять, что за короба висели. И что я здесь увидел? Среди вот этих обломков, нагромождений непонятно чего сидел Геннадий Русановский. Выражение лица у него было не то что испуганное, а растерянное. В общем, человек просто в шоке. Он держал руки перед собой и вот так ими тряс. И все время повторял: „Там остался Валера Ходемчук, там остался Валера Ходемчук“».
Раненого Русановского отправили в санчасть, доложили о пропаже старшего оператора.
Команду начать розыски Ходемчука вызвались выполнять все те же Агулов с Ювченко: «И вот мы с ним взяли фонарики и пошли на 4-й блок искать. За дверью начинался блок „В“ и далее прямо до 402-го помещения, только уже четвертого блока. И когда мы в него вошли, в свете фонарей рассмотрели тот проем, откуда валил пар. Причем провал был такого характера, что он не туда провалился, а его назад выдавило снизу. Далее подошли к 406-му коридору, который соединяет помещения друг с другом.
Что было там? Во-первых, темно. Потом, значит, кабели висели. И пластикат, с какой-то строительной конструкцией. В общем, это было что-то жуткое. И идти надо предельно осторожно. Говорю: „Саша, кабеля там не касайся, может быть под напряжением“. По 406-му коридору мы дошли до помещения 402, где потенциально мог находиться Валерий Ходемчук.
И что мы видим? Во-первых, какое-то нагромождение коробов, кабелей, трубопроводов. Через него невозможно просочиться. Но мало того, тут был провал, там не на что ступить. У нас не было другого выхода, кроме как кричать: „Валера, Валера, Ходемчук!“ Мы кричали, пока не охрипли. Кричим, кричим, потом прислушиваемся. Местами пар прорывался, вода еще где-то сливалась. Мы старались прислушиваться, но тщетно.
В середине коридора есть лестничный марш, по которому можно спуститься вниз. Мы пошли на эту лестницу. В свете фонарей спустились на девятую отметку. Там уже было очень тихо, как будто вообще ничего не произошло. Искали двери в 305-е помещение – там, где располагается низ реактора. Мы с Сашей подошли к дверям – огромным, массивным, их руками открыть просто невозможно. Прислушались, но никакого подозрительного звука оттуда не услышали. Все было тихо-спокойно, и ничего не напоминало такие огромные масштабы аварии. Но в то же время было какое-то чувство, лично у меня, что там нечто нехорошее.
Спустились по лестнице до половины, там есть площадка. Прислушались – абсолютная тишина. То есть, если на двенадцатой отметке страшно было смотреть – все разворочено, пыль, пар, – то здесь было тихо, насосов не слышно. Кругом кромешная тьма, и наши фонари уже начинали очень слабо светить. Ну, думаем, сейчас туда спустимся, а фонари вообще сядут и ничего там не увидим. Поэтому дошли до транспортного коридора 3-го блока и через калитку вышли на улицу, чтобы зайти со стороны 4-го блока и посмотреть с улицы, что там видно.
Что бросилось в глаза: там, где ГЦН, стены были… ну не было в общем стен, они просто рухнули. И снизу темно. Когда мы подальше от блока отошли, я глянул на центральный зал четвертого блока. Вот как бы вам сказать, картинку нарисовать? Вот представьте трубу, которую мы привыкли видеть, четвертого блока. А чуть ниже центральный зал, и его корпус разрушен. И оттуда было свечение, но не как костер горит, а равномерно. И тогда сразу закрались мысли – неужели все разрушено? Это было просто ужасно видеть…».
Ни этот выход операторов, ни два последующих результатов не дали. На следующий день уже новые группы пытались искать Ходемчука, получая огромные дозы облучения. Розыски пришлось прекратить и признать очевидное: их товарища больше нет в живых. А начальнику смены Валерию Перевозченко вся операция стоила жизни. Он провел в развалинах 4-го блока слишком много времени и через полтора месяца скончался от острой лучевой болезни в 6-й МКБ г. Москвы.
Параллельно с первыми действиями персонала станции и сотрудников местной милиции в бой с огнем и радиацией вступили пожарные.
«Пожарные должны проявлять мужество, смелость, находчивость, стойкость и, невзирая ни на какие трудности и даже угрозу самой жизни, стремиться выполнить боевую задачу во что бы то ни стало»[3].
…Та неделя выдалась не по-апрельски теплой. Деревья уже раскрасились зеленым, земля давно высохла и покрылась травой. Традиционные майские праздники были уже на носу, и жители Припяти до отказа забили свои холодильники продуктами. Город спал и видел свои последние мирные сны, когда на пульте дежурного ВПЧ-2, отвечавшей за ЧАЭС, раздался звонок. Лейтенант Владимир Правик, возглавлявший караул, сразу же понял всю серьезность обстановки и дал по рации областной сигнал пожарной опасности (№ 3).
Биографическая справка
Правик Владимир Павлович (13.06.1962 – 11.05.1986), начальник караула 2-й военизированной пожарной части по охране Чернобыльской АЭС, лейтенант внутренней службы.
Родился 13 июня 1962 года в городе Чернобыле Киевской области Украины в семье служащего. Образование среднее.
В органах внутренних дел СССР с 1979 года. В 1982 году окончил Черкасское пожарно-техническое училище МВД СССР. Любил радиодело, фотографию. Был активным работником, начальником штаба «Комсомольског прожектора». Жена окончила музыкальное училище и преподавала музыку в детском садике. За месяц до аварии в семье родилась дочь.
Во время тушения пожара на Чернобыльской АЭС Правик получил высокую дозу облучения. С подорванным здоровьем он был отправлен на лечение в Москву. Скончался в 6-й клинической больнице 11 мая 1986 года. Похоронен в Москве на Митинском кладбище.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 сентября 1986 года за мужество, героизм и самоотверженные действия, проявленные при ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. Награжден орденом Ленина. Зачислен навечно в списки личного состава военизированной пожарной части УВД Киевского облисполкома. Памятник герою установлен в городе Ирпень Киевской области. Имя героя увековечено на мраморной плите мемориала «Героям-чернобыльцам», возведенного в сквере на бульваре Верховной рады города Киева.
Дело в том, что именно вторая часть отвечала непосредственно за станцию, а шестая обслуживала город. На многочисленных учениях бойцы обкатывали технологию тушения на ЧАЭС до автоматизма, но такой уровень сложности рассматривался только теоретически. Наряд шестой части, возглавляемый лейтенантом Виктором Кибенком, прибыл почти одновременно со своими коллегами, поскольку расстояние от Припяти до станции значительно короче, чем от Чернобыля. Лейтенант Петр Хмель получил звонок на домашний телефон и, хотя был на отгуле, в состоянии подпития, не раздумывая попросил товарища отвезти на место тушения, по дороге «полируя» организм шампанским.
Биографическая справка
Кибенок Виктор Николаевич – начальник караула 6-й военизированной пожарной части по охране Чернобыльской АЭС, лейтенант внутренней службы. (ф. 608)
Родился 17 февраля 1963 года в поселке Ивановка Нижнесерогозского района Херсонской области Украины в семье служащего. Украинец. Образование среднее.
В органах внутренних дел СССР с 1980 года. В 1984 году окончил Черкасское пожарно-техническое училище МВД СССР.
Во время тушения пожара на Чернобыльской АЭС получил высокую дозу облучения. С подорванным здоровьем он был отправлен на лечение в Москву. Скончался в 6-й клинической больнице 11 мая 1986 года. Похоронен в Москве на Митинском кладбище.
Указом Президиума Верховного Совета СССР от 25 сентября 1986 года за мужество, героизм и самоотверженные действия, проявленные при ликвидации аварии на Чернобыльской АЭС, ему посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
Награжден орденом Ленина, медалями.
Навечно зачислен в списки военизированной пожарной части УВД Киевского облисполкома. Имя увековечено на мраморной плите мемориала «Героям-чернобыльцам», возведенного в сквере на бульваре Верховной рады города Киева.
Эти два молодых парня когда-то вместе учились в одном училище, а сейчас оказались вдвоем перед огнедышащим жерлом преисподней и не испугались его. Они повели за собой своих товарищей – всего 27 человек, – и ни один не дрогнул, не заикнулся о смертельной опасности. Командование взял на себя Правик, как первый офицер, прибывший к месту пожара. В это время уже вовсю пылал машзал, горела кровля, а куски графита, выброшенные из активной зоны, «светились» самой смертью.
Согласно Боевому уставу, командир должен провести разведку, выявить очаг пожара и способ его подавления. Молодой лейтенант быстро поднялся на крышу и остановился, ошарашенный невиданным зрелищем. Перед ним, первым человеком в истории, открыл свое развороченное нутро радиоактивный вулкан, изрыгающий потусторонний свет раскаленных недр. Так получилось, что первый человек не испугался почти неминуемой смерти, не попятился назад, а встал со своими товарищами стеной на пути огня.
Кровля машзала третьего блока была залита битумом – горючим материалом. Ее второпях сдавали к очередному съезду, поэтому огнеупорного покрытия не завезли. Строители использовали тот, что был под рукой, несмотря на все протесты пожарных. Сейчас пришла пора отдуваться за все грехи советской системы: за победные рапорта о досрочных сдачах, за грубейшие нарушения технологии и наплевательское отношение к безопасности. Массовый героизм рождается не на пустом месте – его, как правило, предваряют системные пороки.
Исправлять их пришлось пожарным. Правик взял с собой на крышу Тищуру и Титенка, бойцов из шестой части. Кровля горела во многих местах, и их сапоги вязли в раскаленном битуме. Лейтенант взял на себя тушение из пожарного ствола, а бойцы принялись скидывать вниз горящий графит. Кто знает, представляли они себе уровень излучения, исходивший от этих кусков, или нет…
Тем временем Кибенок отправился прямиком на четвертый реактор, где огневая опасность была пониже, зато радиация зашкаливала за тысячи рентген в час – уровень неминуемой смерти. Огонь грозил перекинуться на третий, работающий реактор, и тогда последствия стали бы непредсказуемыми. Подчиненные по очереди становились у пожарного лафета, и только командир ни на минуту не покидал свой пост.
Вскоре подоспел майор Леонид Телятников, начальник ВПЧ-2, бывший в то время в отпуске и поднятый по тревоге из своего дома. Он сразу оценил ситуацию и приказал связисту объявить высший уровень пожарной опасности, при котором поднимается на ноги весь личный состав всех окружных подразделений.
И сказано было ей, чтобы не делала вреда траве земной, и никакой зелени, и никакому дереву, а только одним людям, которые не имеют печати Божией на челах своих. И дано ей не убивать их, а только мучить пять месяцев; и мучение от нее подобно мучению от скорпиона, когда ужалит человека.
Тем временем бойцы Кибенка стали терять сознание от сильного облучения. Первым вынесли Василия Игнатенко. У остальных нарушилась ориентация в пространстве. Стало понятно, что люди долго не продержатся. На смену Правику отправили Петра Хмеля, но командир отказался, отлично понимая, чем грозит подчиненному пребывание на кровле. В общей сложности пожарные первой смены провели в самом пекле более часа, получив огромные дозы облучения. Настоящих героев можно вспомнить поименно:
Леонид Телятников,
Владимир Правик,
Виктор Кибенок,
Леонид Шаврей,
Иван Шаврей,
Григорий Хмель,
Николай Руденюк,
Владимир Александрович Прищепа,
Владимир Иванович Прищепа,
Андрей Половинкин,
Петр Пивовар,
Александр Петровский,
Владимир Палагеча,
Николай Ничипоренко,
Анатолий Найдюк,
Виктор Легун,
Сергей Легун,
Степан Комар,
Андрей Король,
Анатолий Захаров,
Михаил Головненко,
Иван Бутрименко,
Владимир Тищура,
Петр Хмель,
Василий Игнатенко,
Борис Алишаев,
Николай Ващук,
Николай Титенок.
Вскоре прибыли машины из соседних районов. Их задачей стало тушение уже локализованного пожара. Машины «Скорой» увезли обожженных и пораженных радиацией бойцов в припятскую горбольницу. У них уже нарушилось обоняние, начались перепады в настроении и приступы тошноты.
Майора Телятникова сменили только в 3 ч. 30 мин., когда к месту тушения прибыл полковник Турин, заместитель начальника пожарной охраны МВД Украины. В его распоряжении были уже сотни бойцов из Ирпеня, Броваров, Боярки, Иванкова и Киева. Последние очаги возгорания были подавлены к шести утра, и началась кропотливая работа по сбору разлившейся воды.
А Телятникова экстренно отправили в Киев на лечение, где он и остался.
Впоследствии Леонид получил звание Героя СССР, дослужился до генерала и умер в 2004 году. Впрочем, прокурор, расследовавший причины аварии и ее ликвидацию, до сих пор уверен, что именно Телятников плохо организовал работу своих подчиненных, что привело к гибели нескольких пожарных во главе с Правиком и Кибенком. В своем интервью, данном в 2019 году, он утверждал, что только поспешное присвоение высокого звания спасло начальника ВПЧ-2 от тюремного срока. Так это или нет, мы никогда не узнаем.
Вновь прибывшие пожарные рисковали не меньше, чем первые герои: при откачке жидкости из низов станции фон составлял сотни рентген в час, поскольку вода содержала частицы топлива. Эжекторы шлангов часто засорялись радиоактивным мусором, и их приходилось чистить вручную. Естественно, никакой защиты от радиации пожарные не имели. Из них экстренно сформировали 731-й батальон, не значившийся ни в каких бумагах. Бойцы жили в палатках у села Копачи, где загрязнение оставалось особенно сильным. Из 700 человек ныне в живых почти никого не осталось. «Нет бумажки – нет и человека» – льготы этим людям не положены, ибо 731-й батальон остался лишь в приказах комбата.
Всю аварийную ночь оперативный персонал ЧАЭС предпринимал героические усилия по спасению работающего оборудования и остановке трех других реакторов. Начальник смены Акимов, оператор Топтунов, старший инженер Газин и десятки других работников провели в помещениях станции несколько часов, восстанавливая водоснабжение третьего блока и работу его насосов. Из опасной зоны вывели всех людей, отыскали и вынесли раненого Шашенка, убрали водород из генераторов и заменили его безопасным азотом, откачали тонны масла, чтобы не допустить его возгорания. Со своей задачей эти профессионалы справились на отлично, не дав аварии одного реактора разрастись до масштабов вселенской катастрофы. Третий блок был удержан и той же ночью остановлен.
При этом множество специалистов получили сильнейшие дозы облучения и были отправлены в больницу вслед за пожарными. Их вклад в общее дело остался малооцененным и незаслуженно забытым, а ведь во многом именно они предотвратили угрозу нового, куда более мощного взрыва.
Работами руководил Акимов, получивший смертельную дозу и через две недели скончавшийся в московской больнице. А вот пожарный Петр Хмель, хоть и трудившийся в эпицентре, пострадал менее всех, в чем все последующие годы благодарил могучее здоровье и не менее могучую «противорадиационную профилактику» на своем дне рождения.
Уже к четырем часам утра на работу были вызваны начальники подразделений ЧАЭС, оперативники местного КГБ, работники прокуратуры и все руководство Припяти. Навстречу служебным «Волгам» в город неслись, разрывая ночную тишину сиренами, кареты «Скорой помощи».
Из Киева срочно вызвали отряд специалистов 427-го полка ГО по радиационной разведке под командованием Владимира Гребенюка, с самым мощным оборудованием. Маршрут для них был не нов – за месяц до аварии разведчики уже приезжали на станцию, отрабатывая возможные сценарии происшествий.
Александр Логачев, командир разведотряда, вспоминал, что сигнал получили в три часа ночи, а уже в шесть утра из столицы выехала специальная БРДМ-2 (бронированная машина десанта) с самым мощным на то время бортовым прибором, рассчитанным на 10 000 Р/ч. То, что они намерили в первые же часы, ужасало: «Я подъехал к указателю ЧАЭС при въезде в город. Сработал порог прибора – 150 Р/ч. Нашел эту точку, ось следа была шириной около 50 метров. Она проходила через ЛЭП, ТП, столовую „Электрон“ и накрыла 4-й блок. При первом выбросе ось ушла на Чистогаловку, где фон достигал 35 Р/ч. Наша колонна пошла прямо, там было около 3–4 Р/ч. Повернули направо, там стояли гаишники. Я им: „Вам надо валить отсюда! Тут уже 4 Р/ч, а там 35!“ Они бросили машину и ушли. Дальше стояла колонна поливомоечных машин перед ЛЭП. Я проехал под ЛЭП – там было 201 Р/ч! А на въезде в главный корпус ЧАЭС – всего 0,5 Р/ч. Я подъехал к Федоровичу, рассказал. Он не поверил, сел со мной, поехали, замерил: „Ни фига себе!“ Доложили командиру. Тот принял решение всех вернуть и разместиться в боксах пожарной части в городе, где фон был 0,2–0,5 Р/ч».
Казалось бы, при таких ужасающих значениях все население должны были разогнать по домам, особенно детей. Но припятское начальство сознательно пошло на тягчайшее преступление против своих же горожан.
На оперативном совещании директор станции В. Брюханов и городской глава В. Маломуж намеренно скрыли правду о радиационной обстановке, заявив, что все в порядке и необходимо предотвратить панику. Однако было принято решение о дезактивации городских улиц, радиационный фон на которых превышал норму в сотни раз и непрерывно увеличивался.
К рассвету милиция взяла в Припяти под охрану все важные объекты, а улицы начали поливать из брандспойтов специальным составом. Жителям, однако, никто ничего не сказал. Они ходили смотреть на разрушенный блок, из которого до сих пор струился дым. Дети возились на улице в песочницах, а одна пожилая женщина сажала картошку на своем участке возле леса. Этот лес принял на себя первый удар радиационного облака и за ночь порыжел, а огородницу госпитализировали с лучевыми ожогами ног.
Хотя разведчики во главе с Логачевым уже посвятили городское руководство о зоне бедствия, показав карту с нанесенными уровнями радиационного фона. Потом ее засекретят на долгие годы, скрывая правду, и лишь несколько лет назад выставят в чернобыльском музее города Славутич: «По городу максимум был 1,8 Р/ч. По нынешним нормам за 3–4 часа человек получал годовую норму! Я говорил: „Ребята, надо эвакуировать!“ Дети в песочницах, в школы идут… Но решение принимал горком партии. Когда мы туда приехали, Маломуж дал мне бумагу: „Сынок, езжай“. На ней не было указано, где блок, только склады, дороги. Он карандашом на кальке нарисовал: „Вот главный корпус, вот четвертый блок“.
Наши движения и замеры:
• Перекресток: 15:40 – 4 Р/ч
• 15:44–70 Р/ч
• 15:45 – 133 Р/ч
• 15:46 – 170 Р/ч
• Линия ЛЭП: 15:47 – 150–200 Р/ч
• 15:48–10 Р/ч
• 15:49 – 0,5 Р/ч (въезд в главный корпус, чистая зона)
• 16:05 – 5 Р/ч
• 16:07–10 Р/ч
• 16:08–30 Р/ч
• 16:10–50 Р/ч
• 16:13 – 100 Р/ч
• 16:15 – 224 Р/ч
• 16:16 – 2080 Р/ч (у 4-го блока)
Когда увидели 2080 Р/ч – не поверили глазам. Смертельная доза – 700 Р/ч. Там час – три смертельные дозы. Мы были секунды, спрятались за столовой „Электрон“ от прямого потока. Но там была вторичная радиация от зараженных объектов и графита – 1440 Р/ч. Через АТП, сломав ворота и шлагбаум, выехали. Я сразу на БРДМ влетел на ступеньки Припятского горкома. Это была наглость по тем временам! Бондарчук схватил меня, потащил к Маломужу. Показываю карту: „Вот тут столько, тут столько, вот тут 2080 Р/ч!“ Маломуж: „Миллирентген?“ Я: „Рентген!“ Он: „Ты что, охренел?!“ – „Я Уголовный кодекс знаю. Отвечаю за свои слова. Рентген в час!“ Власов за меня заступился. Бондарчук ушел, позвонил и заказал автобусы. Благодаря ему произошла эвакуация! Он первый, на свой страх и риск, вызвал автобусы. Когда он увидел карту с уровнями до 2080 Р/ч на реакторе, все поняли: это не атомная бомба, это постоянно пышущий источник, как вулкан».
Но даже такой доклад не смутил чиновников. Автобусы были вызваны, но население так и осталось на улицах, получая горячие частицы вместе с радиоактивной пылью. Часть его, предупрежденная сарафанным радио, спешно уехала на своих авто еще ночью, часть попряталась в квартирах и закрыла форточки (в основном это делали работники станции), но основная масса горожан вела себя совершенно обычно. В магазинах, по словам бывших припятчан, появились дефицитные товары, и многие мамочки бросились скупать их, подчас с маленькими детьми на руках. Детвора беспечно играла в футбол, а в это время в местном горкоме думали, как бы не обеспокоить высокое московское начальство: «Я слышал доклад Горбачеву из Припятского горкома: „Товарищ Генеральный секретарь, обстановка нормализуется. Справимся своими силами“. Я вскочил: „Что за хрень?! Фон растет каждый час!“ Меня Власов усадил: „Сиди и молчи“. Когда Москва дала команду, автобусы уже ждали у города».
В 10 утра автобус с обожженными работниками станции въезжал в Припять, чтобы отвезти их в санчасть. Среди них был и Александр Агулов, так и не нашедший Валерия Ходемчука: «…и вот мы ехали по дороге, которая проходила мимо Рыжего леса. Тогда уже знали, водителей предупредили, чтобы они там проезжали быстро. Когда мы поднялись на мост через железную дорогу, с левой стороны показался стадион. И что я увидел? На стадионе бегали, играли, гоняли мяч футболисты. Тогда матч должен был состояться. Знаете, мне хотелось там выбежать из автобуса и закричать: „Ребята, идите домой, по домам. Вы что? Что вы делаете?!“ Тогда уже мыли улицы, ездили поливалки, но, видимо, некому было сказать. Мне было жалко ребят тех, которые там играли. Потом ехали, и я видел коляски. Дети бегали, мамы гуляли. Люди были не в курсе, они ничего не знали».
Обшивку этого автобуса потом пришлось содрать и захоронить. Лавочку и бордюры возле медсанчасти-126, где они присели, тоже. Потом всю одежду.
Само лечебное учреждение подготовили к приему уже с ночи. Молодой врач Александр Бугарь был поднят по тревоге сразу после аварии, пришел на работу и поднялся на третий этаж в ординаторскую. Окно выходило прямо на 4-й блок, до которого примерно три километра. Так он описывал свои впечатления: «Блока не было, а было малиновое зарево. Я понял, что случилось нечто страшное. Мелькнула мысль, что все, это конец, за что такое наказание? А ведь у меня нет детей, я не оставил потомства. По большому счету я попрощался с жизнью, когда увидел это все. Перед глазами пронеслась вся жизнь. Единственное, что не было мысли, как сбежать».
Врачи МСЧ-126 знали об опасности, поскольку неоднократно тренировались на учениях, имитировавших ядерную войну с потенциальным противником. Но жизнь подкинула противника намного коварнее, откуда не ждали.
Первым пациентом стал раненый В. Шашенок, отправившийся после оперативной помощи в реанимацию. Дозы радиации, полученные персоналом, еще никто не знал, а дозиметристы в санчасти появились позднее. Врачей, возившихся с Шашенком, заставляли неоднократно мыться и менять одежду, но все без толку: они «фонили» не хуже разрушенного реактора. Пришлось плюнуть на все правила безопасности, ибо работать тогда было бы просто некому, а уже ожидались автобусы с первыми пострадавшими.
Прибывшие долго мылись, по нескольку раз, стирая кожу до волдырей, но никак не могли отмыться от радиоактивного загрязнения. Уже умер в реанимации Шашенок, а на смену ему поступило несколько человек, полностью забинтованных. Санитарки и нянечки, возившиеся с ними, начали страдать от обмороков и рвоты, но продолжили работу. В будущем многие из них сами заболеют и умрут.
Несмотря на хаос, словно в дни начала внезапной войны, в этот день персонал действовал грамотно и самоотверженно, организовав «грязную зону», «условно-чистую зону» и санпропускник между ними. Вопреки мифам, всем раздавались таблетки с йодом, вывешивались списки пострадавших. Внизу, под окнами, бродила встревоженная Наталья Ходемчук и кричала имя своего мужа. Работники станции, лежавшие в палатах, уже знали о его судьбе, но не решались сказать горькую правду и отговаривались, что он где-то тут, неподалеку.
К полудню 26 апреля в припятскую больницу приехали московские врачи Селидовкин и Левицкий. Они сразу же оценили состояние пострадавших как крайне тяжелое и настояли на срочной эвакуации в 6-ю столичную радиологическую клинику. Первые 115 пациентов, включая медперсонал, погрузили в автобус и увезли в киевский аэропорт Борисполь для переправки в Москву, остальные лечились в украинской столице.
В 6-й клинике им выделили отдельные помещения, отселив всех пациентов соседних этажей. Доступ имели только работники прокуратуры и КГБ для дачи показаний. Из США прилетел знаменитый доктор Роберт Гейл, специалист по пересадке костного мозга. Он провел несколько операций, но все безуспешно. Самые тяжелые облученные (6 пожарных и 22 работника станции) умерли в период от 11 мая до 31 июля. Их хоронили на Митинском кладбище в гробах, обернутых свинцовой фольгой, переложенных бетонными плитами – новые похороны новой ядерной эры.
Беременная жена пожарного Василия Игнатенко до последнего часа находилась возле мужа, получая сильнейшее облучение. Печень ее ребенка, родившегося мертвым, получила 28 рентген. Практически в каждом художественном фильме о Чернобыле их история получалась одной из главных линий сюжета, каждый раз добавляя трагических и неправдоподобных деталей. Дальше всех в бредовых фантазиях пошел Данила Козловский в своем киноопусе 2021 года «Чернобыль», заставивший Людмилу Игнатенко сойти с ума и нянчить вместо потерянного ребенка куклу, замотанную в тряпки.
На самом деле у этой истории был относительно хороший конец: Людмила уехала в Киев, через несколько лет нашла мужчину и даже смогла родить сына, хоть и с врожденной астмой. Никто из создателей кино и сериалов никогда не советовался с ней и не пытался сделать экранный образ хоть немного реалистичным.
К вечеру 26 апреля в здании горисполкома прошло заседание Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии на ЧАЭС, под председательством Владимира Щербины. Присутствовал и академик Легасов. Эти двое еще не подозревали, что очень скоро радиация подорвет их здоровье и заставит лечь рядышком на Новодевичьем кладбище.
А потом, через десятилетия, они станут главными героями мировых сериальных премьер, заставив всех нас задуматься, какова цена чернобыльской лжи.
Но в тот момент было не о раздумьях о своей судьбе, нужно было решать судьбу целого города. На заседании комиссии впервые прозвучало слово «эвакуация», и озвучил его именно Легасов. Физик-ядерщик прекрасно понимал долговременные последствия радиоактивного загрязнения, ведь его не смоешь машинами-поливалками.
В дальнейшем он описывал это так:
«Сразу после принятия решения о расхолаживании 4-го блока было обсуждение вопроса о городе Припяти. 26-го вечером радиационная обстановка в нем была еще более или менее благополучная, измеряемая от миллирентгена в час до максимальных значений десятков миллирентген в час. Конечно, это нездоровая обстановка, но она еще позволяла, казалось бы, какие-то размышления.
Вот в этих условиях – с одной стороны, повторяющихся радиационных измерений, и с другой – в условиях, когда медицина была ограничена сложившимися порядками, инструкциями, в соответствии с которыми эвакуация могла быть начата в том случае, если бы для гражданского населения существовала опасность получить 25 биологических рентген на человека в течение какого-то периода времени пребывания в этой зоне. И обязательной такая эвакуация становилась только в случае угрозы получения населением 75 биологических рентген на человека во время пребывания в пораженной зоне. А в интервале от 25 до 75 рентген право принять решение принадлежало местным органам. Вот в этих условиях и шли дискуссии, но тут я должен сказать, что физики, особенно Виктор Алексеевич Сидоренко, предчувствуя, что динамика будет меняться не в лучшую сторону, настаивали на обязательном принятии решения об эвакуации. Ну и, значит, медики уступили физикам, и где-то в 10 или 11 часов вечера 26 апреля Борис Евдокимович, прослушав нашу дискуссию, принял решение об обязательной эвакуации.
После этого представители Украины – тов. Плющ и тов. Николаев приступили к немедленной подготовке эвакуации города на следующий день».
За окнами горисполкома шла обычная, хоть и немного растревоженная, жизнь. Где-то неподалеку рыбаки продолжали удить рыбу, а в ДК «Энергетик» гуляли свадьбы, ведь люди так и не получили от городских властей никакой информации о происходящем.
Мирная жизнь припятчан окончилась 27 апреля вместе с объявлением об эвакуации, прозвучавшим гробовым голосом по радио: «Внимание, внимание! Уважаемые товарищи! Городской совет народных депутатов сообщает, что в связи с аварией на Чернобыльской атомной электростанции в городе Припяти складывается неблагоприятная радиационная обстановка. Партийными и советскими органами, воинскими частями принимаются необходимые меры. Однако с целью обеспечения полной безопасности людей, и в первую очередь детей, возникает необходимость провести временную эвакуацию жителей города в населенные пункты Киевской области. Для этого к каждому жилому дому сегодня, двадцать седьмого апреля, начиная с четырнадцати часов будут поданы автобусы в сопровождении работников милиции и представителей горисполкома. Рекомендуется взять с собой документы, крайне необходимые вещи, а также, на первый случай, продукты питания. Все жилые дома на период эвакуации будут охраняться работниками милиции. Товарищи, временно оставляя свое жилье, не забудьте, пожалуйста, закрыть окна, выключить электрические и газовые приборы, перекрыть водопроводные краны. Просим соблюдать спокойствие, организованность и порядок при проведении временной эвакуации».
«Майские праздники проведем на выезде, так даже романтичнее», – рассудили многие горожане, оставляя дома важные документы, теплые вещи и беря с собой гитары-магнитофоны. Мало кто понимал, что уже никогда не заселится обратно в свою квартиру, свой родной дом.
Операция по эвакуации населения показала полную неприспособленность планов ГО и ЧС к реальной обстановке. Все машины местных АТП оказались зараженными радиоактивной пылью. Людей нельзя было выводить на улицу и заставлять идти пешком на сборный пункт, как предписывалось инструкциями. Части автолюбителей разрешили уехать на собственных машинах, о чем потом сильно сокрушался Легасов, понимая, что радиоактивную грязь растаскивают по другим городам.
Из Киева в Припять выехала огромная колонна из 1100 автобусов, мобилизованных по всем областным автопаркам. Эвакуация прошла не без эксцессов: кто-то ни в какую не хотел ехать, опасаясь за нажитое имущество, где-то в суматохе забыли парализованную бабушку.
Все же усилиями милиции и спецслужб к 29 апреля город был полностью «зачищен». Людей рассадили по автобусам и вывезли в Полесское, Иванков, прочие города и районные центры.
Представители администрации решали оргвопросы еще два дня: нужно было отключить водоснабжение, вывезти пищевые отходы и поморить расплодившихся крыс, куда-то девать магазинную выручку, прилично «фонящую», и провести еще множество мероприятий в условиях, ранее никем не виданных.
4 мая эвакуировали город Чернобыль. А в окрестных селах, накрытых радиацией с головой, еще продолжали жить люди. Припять была спешно огорожена забором с колючей проволокой и погрузилась в долгий радиационный сон.
Ее бывшим жителям в это время было не до сладких сновидений. Вывезенные в Иванков, Полесское, Белую Церковь и прочие города для временного поселения, они осаждали представителей власти с просьбами о помощи, ведь многие остались без денег и всего самого необходимого. Все были вынуждены пройти через пункты дозиметрического контроля, где более половины личных вещей и одежды пошло в могильник. Выбрасывали зараженные брюки, рубашки, платья, обувь, деньги, документы. Около тысячи человек поступили в киевские больницы с диагнозом «острая лучевая болезнь». Из-за гигантского наплыва людей в пунктах размещения негде было помыться, а в магазинах выстроились огромные очереди. До третьего июня припятчане еще жили надеждой на возвращение домой.
Этот июньский день стал черной датой в жизни полусотни тысяч человек.
Правительственная комиссия приняла решение о прекращении дезактивации города и его бессрочном консервировании. Одновременно власти разработали порядок посещения жителями своего бывшего жилища. Многим было нужно забрать ценности, тем более что в городе уже вовсю хозяйничали мародеры, добравшиеся даже до квартир партийного начальства. Продукты решили не выбрасывать, а использовать холодильники как герметичную тару.
В Припять тысячами повалили люди. Мебель и телевизоры выбрасывали из окон для облегчения утилизации. Набивали машины аппаратурой, одеждой, старыми фотоальбомами, документами. Ковры и одеяла, шубы и пальто вывозить было бесполезно – их ворс набрал приличные дозы радиации. На санпропускниках дело доходило до драк, когда дозиметристам приходилось отнимать и выбрасывать «грязные» вещи. Был случай, когда машину «Жигули», набитую скарбом, отняли у владельца и переехали бронетранспортером – настолько сильно она «светилась».
К концу октября все было кончено. Припятчане разъехались по родственникам и друзьям, многие получили квартиры в Киеве и других городах Украины, а некоторые так и растворились бесследно на бескрайних просторах Советского Союза…
Одновременно с украинской эвакуацией начался массовый исход населения в соседней Белоруссии, пострадавшей едва ли не больше. Сотни деревень, ближайшие из которых находятся в 12–14 км от ЧАЭС, подлежали безусловному отселению. Жители с изумлением рассматривали неестественно блестящие серебром лужи на дорогах, какую-то пыль на распустившихся листьях, а в их дома уже настойчиво стучались солдаты и работники милиции.
«Война!» – прокатилось по селам, чьи жители еще помнили эвакуацию 41-го года. Старики держали оборону в своих хатах, не желая уезжать с насиженных мест в неизвестность.
– Пора. Слышите? Идет эвакуация. Пройдемте.
– Зачем?
– Таков приказ – всю деревню эвакуировать. Здесь опасно, в воздухе радиация.
– Знаешь, сколько мне лет? Восемьдесят два. Я всю жизнь здесь прожила. В этом доме, в этой деревне. Что твоя опасность?
– У меня приказ. Давайте без неприятностей.
– Неприятностей? Ты не первый солдат, стоящий тут с оружием. Когда мне было двенадцать, началась революция. Сначала белые, потом красные. Марширующие ребята вроде тебя. Велели нам уходить – нет. Потом был Сталин и голод, голодомор. Родители умерли и две мои сестренки тоже. Остальным велели уйти – нет.
Потом война, немцы, русские. Опять война, опять голод, опять трупы. Мои братья не вернулись с войны. Но я осталась и до сих пор живу, после всего, что повидала. И теперь должна уехать из-за того, чего даже не вижу? – Нет.
Те, кто помоложе, пытались тайком вывезти нажитое имущество, вызывавшее истошный треск дозиметров. Что такое радиация и как с ней бороться, никто не знал. В народе говорили, что спастись от нее можно водкой. В городах и поселках толпа выносила содержимое винно-водочных магазинов вместе с решетками и дверьми, а стоимость самогона взлетела выше облаков.
В первую очередь из зоны поражения надлежало вывезти детей, но откуда взять трезвых шоферов? Жители Хойников до сих пор вспоминают, что иногда приходилось силком останавливать автобус с детьми, чтобы его водитель уснул и протрезвел. Штрафовать было некому – гаишники сами еле держались на ногах от водочной «профилактики».
Вокзалы напоминали кадры художественных фильмов о Гражданской войне – толпа, штурмующая вагоны, детские крики, плач, очереди в аптеку за йодом. В спешно оставленных деревнях дуром ревели брошенные коровы, свиньи, лошади. Одичавшие кошки и собаки, чья шерсть разве что не светилась в темноте от радиоактивной пыли, нападали на кур и прочую птицу. Солдаты прочесывали район за районом, отстреливая всех несчастных. Место последнего пристанища – скотомогильник.
Исторически сложилось, что жители Полесья сильно привязаны к своим домам. Их любят, в них живет несколько поколений, их холят, с ними разговаривают как с живыми. Как описать чувства простого крестьянина, на глазах у которого дом срезают специальным бульдозером и хоронят тут же вместе со всем содержимым, со спиленными яблонями из бывшего сада, с забором и калиткой?
И поверг Ангел серп свой на землю, и обрезал виноград на земле, и бросил в великое точило гнева Божия. И истоптаны ягоды в точиле за городом, и потекла кровь из точила…
Стон вознесся над Полесьем, над всей Белоруссией, тысячегласый человеческий стон…
«На станции такая неготовность, такая безалаберность, такой испуг – как сорок первый год, но еще в худшем варианте. С тем же Брестом, с тем же мужеством, с той же отчаянностью. И с той же неготовностью…»
А что же разрушенный реактор? Он и не собирался покоряться ликвидаторам, выбрасывая все новые и новые порции раскаленных газов, насыщенных радиоактивными частицами. Ветер сносил адское облако в различных направлениях, оно охлаждалось и густо орошало смертью целые районы, прилегающие к ЧАЭС.
Всего в реакторе находилось 180 тонн топлива – диоксида урана. В атмосферу была выброшена почти треть. Туда же пошла половина радиоактивного йода-131, превратившегося в пар, а также аэрозоли цезия-137 и стронция-90, изотопы плутония. Суммарная активность выбросов составила по приблизительным оценкам 14 × 1018 беккерелей – совершенно фантастическое число! Достаточно сказать, что оно приблизительно равно расстоянию от Земли до звезды Альтаир в миллиметрах. А самый современный космический корабль cможет пролететь такое расстояние лишь за 260 тысяч лет. Числовые значения, которые сложно уложить в человеческом сознании, обрушились на несчастное Полесье.
Первый удар, так называемый «западный след», зафиксированный на карте разведчиками Гребенюка, пришелся на лес, разделяющий станцию и город Припять. Красавицы-сосны как губка вобрали радиоактивную пыль и копоть. Очень быстро их хвоя и ветки получили смертельные дозы облучения и погибли, придав насаждениям кирпично-рыжеватый цвет. В историю этот участок навсегда вошел под названием «Рыжий лес». След ушел в районы вокруг украинских Народичей и Овруча, расположенных к западу от Припяти на расстоянии 90 км. Они стали едва ли не опаснее, чем сама Припять, оставшаяся чуть в стороне.
Последующие локальные взрывы и выбросы в атмосферу привели к образованию еще нескольких «следов». Северный загрязнил прилегающие районы Белоруссии – Брагинский, Хойникский, Ветковский. Территория вокруг ЧАЭС в радиусе 30–40 км вся покрылась пятнами «грязи», где-то более активной, где-то менее. Особенно досталось местностям с прошедшими дождями. Часть выбросов пришлась на российские Брянскую и Тульскую области. Повышенный радиационный фон отметили в Житомире, Ровно, Киеве, Минске, Могилеве.
Чуть позже тревогу забили в Скандинавии – здесь тоже зафиксировали присутствие чернобыльского цезия. Сотрудники АЭС в Швеции не смогли пройти прибор дозиметрического контроля утром 28 апреля, когда шли на работу – их одежда прилично «фонила». По направлению ветра быстро вычислили место ядерного взрыва, и об этом написали в газетах. Проблема перестала быть чисто внутренней и превратилась в международную. Над Украиной в околоземной орбите зашевелились военные спутники, старательно фиксирующие все происходящее на свою сверхмощную аппаратуру.
Сохранять происходящее в тайне уже не получалось. 28 апреля ТАСС заявил о «повреждении одного из реакторов», но первое официальное сообщение в «Правде» вышло сухим и куцым, где-то среди новостей о рекордных надоях и успешном выполнении пятилетки.
Сообщалось о незначительной аварии и то, что «все под контролем». Глава государства счел необходимым обратиться к стране лишь 14 мая.
Госкомиссия явила собой слаженный и эффективный механизм, собранный из видных ученых, профессионалов экстра-класса и самых компетентных руководителей, оставивших политическую возню и личные амбиции за пределами чернобыльской зоны. Борис Щербина заслушивал доклады спецов, заставлял их выдавать консенсусные технические решения и немедленно приводил в исполнение, пользуясь своим безграничным административным ресурсом зампреда Кабинета министров СССР. Госкомиссия заседала ежедневно, требуя от военных, чиновников и глав подрядных организаций безусловного выполнения всех принятых решений. Если кто-то не справлялся или затягивал сроки, немедленно прилетало жесткое наказание, невзирая на статус.
По совету академика Велихова Госкомиссия дала указание засыпать реактор с вертолетов свинцом, песком, бором, глиной и доломитом. Работы начались немедленно, уже с 26 апреля.
Это было без преувеличения адское занятие. Над чадящим атомным кратером при температуре до 60 градусов Цельсия в жутких радиационных фонах винтокрылые машины зависали, и летчики вручную скидывали тяжеленные мешки в открытые окна. За их действиями следил академик Легасов, засевший на крыше одного из энергоблоков. Именно он первым совместно с Щербиной облетел место взрыва на вертолете, увидел красные пятна нагревания активной зоны и понял всю серьезность ситуации.
– Смотрите, графит на крыше! Энергоблок взорвался, реактор отрыт!
– Как вы это видите отсюда?
– Господи боже… взгляните на свечение. Радиация ионизирует воздух.
– Не увидя, не узнаем. Давай прямо к энергоблоку!
– Борис, если пролетим прямо над открытым реактором, через неделю сдохнем!
– Лети к энергоблоку, не то пристрелю.
– Если пролетишь над открытой зоной, завтра будешь умолять, чтобы тебя пристрелили.
Эффективность первых сбросов была крайне низкой, пока не догадались подвешивать к вертолетам старые парашюты с нагрузкой в несколько тонн. Дело сразу пошло веселее, хотя до сих пор многие уверены, что расплавленные до газообразного состояния частицы свинца внесли существенный вклад в загрязнение окружающей среды. Всего на дымящий реактор было сброшено 5000 тонн породы, что должно было остановить цепную реакцию и подавить мощный источник радиоактивных испарений.
Эта операция стоила еще нескольких жизней – один из вертолетов зацепился лопастью за крановый трос и рухнул рядом с 4-м блоком. О потерях в здоровье тогда никто не задумывался – не до того было. Вертолетчики, как могли, обкладывались свинцовыми листами, надевали жилеты из тонкого свинца, но от жары и недостатка кислорода снимали респираторы. Совсем скоро их лица приобрели «ядерный загар» – покраснели и воспалились так, что нельзя было бриться. На рвоту после каждого вылета уже никто из них не обращал внимания. Все получили звания Героев Советского Союза. Как ни печально, но многие посмертно. Эта работа была закончена до 2 мая, а 10 мая в жерло адской печки забросили еще дополнительно свинец, чтобы загасить нейтронные потоки частиц.
Следующей неотложной задачей стало охлаждение фундамента под бушующим реактором, ведь под слоем обломков и сброшенной породы не прекращались ядерные и химические реакции, постепенно нагревающие всю активную зону и сами конструкции.
Уже в начале мая со всех концов страны стали съезжаться лучшие спецы-буровики из шахтерских и метростроевских организаций. Необходимо было пробить шурфы под фундамент и обеспечить непрерывную заморозку грунта. Но как это сделать, ведь обычно такие работы ведутся в вертикальном направлении? Как уберечь людей от фона в 40–60 Р/ч, что в два миллиона раз выше нормы? Что делать с огромными бетонными плитами, когда-то брошенными и закопанными строителями, а теперь обнаруженными на пути проходчиков?
Все эти проблемы инженерам пришлось решать на ходу, бессонными днями и ночами. Когда вырыли исходный котлован, пришла идея заменить ледяной массив бетонной плитой, в которой можно было проложить все нужные коммуникации для охлаждения. Буровиков немедленно сменили специалисты по бетонированию и строители. К месту работ подъезжали на армейских БТР, а уже вырытый котлован стал исходной точкой, наименее опасной в плане облучения.
Процесс не прерывался ни на минуту. Наверное, впервые за последние советские годы каждый человек трудился не за страх, не за деньги, а за совесть, с полной отдачей. Все бюрократические склоки, процедуры и формальности остались там, в другой жизни. Общая беда и ответственность сплотили совершенно разных людей, от простого арматурщика до начальника штаба по ликвидации. Плиту-теплообменник закончили 28 июня, и температура реактора поползла вниз.
Но опасности на этом не закончились. Мало кто знает о пожаре 23 мая, который мог закончиться настоящим ядерным взрывом. Загорелся короб с кабелями в машзале 4-го блока, в 40 метрах от развалин. Запах дыма учуял персонал станции и вызвал пожарных. Начальник караула Владимир Чухарев из Ленинграда и его подчиненные тушили пожар при фоне более 200 Р/ч.
Опасность была колоссальной – из резервуаров в помещения вылилось 800 тонн турбинного масла, и в случае его возгорания и последующей реакции последствия для всей Европы могли стать очень печальными. Предельно допустимые 10 минут пребывания в машзале пожарные перекрыли почти вдвое. Станислав Богатыренко, «танцевавший» на раскаленном коробе, как на сковородке, получил 109 бэр, инвалидность и… 300 рублей в качестве премии. Это был не единственный его подвиг: несколькими днями раньше Станислав нахлебался радиоактивной «тяжелой» воды, ликвидируя прорыв шланга, и лишь по собственному заявлению остался на ЧАЭС.
Параллельно работам в чернобыльской зоне шла дезактивация и в Белоруссии. В различные районы Гомельской области прибыли десятки тысяч солдат. Зараженная земля срезалась лопатами на глубину штыка, деревья пилили, заворачивали в полиэтилен и вывозили в могильники. Туда же ссыпали землю. Хоронить землю в земле – такого человеческая история еще не знала.
Белорусское Полесье всегда славилось красотой своей природы. Весна и лето 1986-го как по заказу выдались теплыми и обильными на пышную зелень. Она срезалась, выкорчевывалась, вырубалась и вся свозилась на захоронения. Солдаты, студенты, пригнанные с разных городов «партизаны», то есть вызванные военкоматами офицеры запаса, работали без выходных по 12 часов в сутки. Бывшие заливные луга и пастбища превратились в лысые бестравные поля, засыпанные песком и доломитовой крошкой.
О технике радиационной безопасности тогда мало кто задумывался. Трактористы перепахивали поля без респиратора, утопая в клубах зараженной пыли; печки топились немытыми дровами, превращаясь в маленький «четвертый реактор». Сколько людей оставило на полесских просторах свое здоровье и жизни – несть числа, и растет оно ежегодно.
И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет.
Эта идея возникла почти сразу после аварии. Закрыть смердящее радиоактивными газами жерло, похоронив его под надежной защитой из металлических и бетонных конструкций. Еще в начале мая о саркофаге («пожирающий тело» – с греч.) заговорили академики Велихов и Легасов, а уже к концу месяца началась подготовка к строительству. Научное и проектное руководство взял на себя НИИ им. Курчатова – тот самый, что разработал взрывоопасный РБМК-1000. Из 18 вариантов выбрали проект ВНИИ комплексной энергетической технологии г. Ленинграда.
Для проведения работ Минсредмашем было сформировано Управление строительством (УС-605), имевшее 6 монтажных районов в ранге СМУ. Могущественное ведомство под руководством легендарного Ефима Славского не знало трудностей с обеспечением материалами, транспортом, питанием и людьми. Это было государство в государстве, со связями на самом высшем уровне, и немудрено, что именно такой боеспособной структуре доверили архисложную задачу при неимоверно сжатых сроках. Маховик строительства завертелся.
Сначала вновь ювелирно поработали вертолетчики, опустив прямо в разрушенный блок длинный трос с датчиками температуры и газов. При малейшей оплошности они могли запросто упасть прямо в преисподнюю и заживо свариться, но все обошлось.
Летом в разрушенный центральный зал 4-го блока спустили и установили 15 специальных буев для контроля процессов, происходящих в реакторных недрах.
Срочно откачали воду из барботера – помещения под активной зоной. В него могло проникнуть расплавленное топливо и вызвать новый мощнейший взрыв. Плита-теплообменник, залитая под основание в мае, стала частью фундамента саркофага, или «Объекта Укрытие», как его официально нарекли.
Но главной проблемой стали невероятно «грязные» крыши 3-го и 4-го блоков, на которых сгрудилась адская смесь из обломков от взрыва, выброшенного топлива, реакторной начинки, сброшенного с вертолетов песка и еще черт знает чего, разными путями налетевшего на огромную площадь кровель.
Работы по их очистке проводились в несколько этапов и оказались крайне опасными при запредельных уровнях радиации. Сначала попытались использовать дистанционных роботов, зарекомендовавших себя на Луне, но безрезультатно. Потом выписали из Германии новейший полицейский манипулятор, на которого Госкомиссия возлагала особые надежды. Но кто-то из руководства решил сохранить «государственную тайну» об уровне радиации и занизил ее на порядок. Скорее всего, это было решение Оперативной группы Политбюро ЦК КПСС, руководившей в том числе и надзором за Госкомиссией Валерия Щербины.
Педантичные немцы прислали ровно то, что заказано. На первом же выходе чудо-робот MF-3 фирмы Kraftwerk Union сжег всю электронную начинку, рассчитанную максимум на 2000 Р/ч, и остался памятником советской системе секретности. Хотя высокие партийные чины прекрасно знали, что местами у обломков графита фон зашкаливал за 10 000 Р/ч, достаточных для гибели человека за пару минут.
Да, Щербина и его команда сумели поставить интересы дела на первое место, но лишь в пределах 10-километровой зоны аварийных работ. А за ней простирался обычный Советский Союз, с его практикой политической лжи из высоких кабинетов и ответных приписок со стороны подчиненных.
Руководству штаба стало понятно, что без ручного труда кровли в кратчайшие сроки не очистить. В мае-июне уже вовсю шли проектные и подготовительные работы для возведения саркофага, и нужно было срочно скинуть всю радиоактивную грязь обратно в развалины реактора, превратив его в огромный могильник. Иначе вывоз и отдельное захоронение превратилось бы еще в одну эпическую историю с многочисленными жертвами.
Что происходило дальше, мы хорошо знаем из кадров кинохроники и современных экранизаций. Одна из самых жертвенных и ярких операций в чернобыльской истории буквально покадрово восстановлена в сериале НВО, и это одно из тех редких мест, где художественный вымысел и излишняя драматизация сюжета не потребовались – жизнь все сделала сама:
• Набрала солдат-срочников, готовых рискнуть потерей здоровья ради Родины и скорейшей демобилизации.
• Выпустила к ним с яркой речью настоящего генерала, начальника войск РХБЗ Николая Тараканова, не побоявшегося пойти со своими подчиненными в самое пекло (и умершего от острого лейкоза в 2005 году).
• Одела «биороботов» в свинцовые накладки, противогазы, резиновые ОЗК. Вооружила самым безотказным противорадиационным оружием XX века – руками, совковой лопатой и верой в собственный фарт. «Живы будем – не помрем».
• Погнала в первый и единственный в жизни сорокасекундный штурм на высокие поля смертоносного излучения, чтобы сжечь часть здоровья и принести пользу стране, которая очень скоро исчезнет с карты мира.
Американо-английские создатели сериала «Чернобыль» поняли: иногда не стоит ничего менять в драматургии сюжета и деталях. Особенно когда речь идет об одной шестой части суши, где порочная система верхов подчас заводит ситуацию в безнадежный тупик, но отчаянность и мужество низов всегда спасает от, казалось бы, неминуемого краха. Как и в случае технического персонала станции, простым солдатам, приехавшим издалека спасать Полесье, не могла и в голову прийти мысль уклониться от важного задания. Тараканов вызывал на крышу только добровольцев, и отказов не встретил.
Вся операция по очистке проходила в две фазы, каждая из которых решала конкретные задачи в жесточайших условиях радиационной опасности.
1. Этап ручной очистки наиболее загрязненных участков (июнь – июль 1986 года)
Работы по ручной очистке наиболее радиоактивно загрязненных зон начали в июне 1986 года, после завершения большей части вертолетных операций.
Ключевые зоны:
• Крыша 3-го энергоблока. Особое внимание уделялось участкам вокруг вентиляционной трубы и прилегающим к разрушенному 4-му блоку. Уровень радиации здесь достигал тысяч рентген в час, создавая смертельную угрозу.
• Крыша машинного зала. Общая для 3-го и 4-го блоков, она была засыпана фонящими обломками и требовала срочной очистки.
• Прилегающие к 4-му блоку участки. Зоны крыш, непосредственно соседствующие с разрушенным реактором.
Очистка проводилась вручную силами солдат и гражданских специалистов. Из-за экстремально высоких уровней радиации рабочие смены длились от 40 до 90 секунд. Люди просто сбрасывали крупные куски графита, ядерного топлива, труб и других материалов обратно в шахту 4-го блока. Мелкий мусор собирали лопатами.
Наиболее интенсивные работы пришлись на конец июня и июль 1986 года. К концу июля основную массу опасных обломков на крышах 3-го блока и машинного зала убрали вручную либо сгребли бульдозерами.
2. Завершающий этап: механизированная очистка и подготовка к строительству саркофага (август – сентябрь 1986 года).
Как только наиболее фонящие фрагменты отправились в бездну, а по крышам стало возможно передвигаться технике, сразу же началась работа с использованием бульдозеров. Их задачей стал сбор оставшихся обломков, включая сыпучие материалы, с крыш 3-го блока и машинного зала, со сбросом их в пустоты разрушенного 4-го блока или на его крышу.
Основной задачей было снижение радиационного фона на крышах до уровней, позволяющих начать строительство объекта «Укрытие». Хотя полностью устранить радиацию на крыше 3-го блока не удалось, ее уровень существенно снизили, что сделало возможным проведение монтажных работ. Все закончилось к концу сентября 1986 года.
Нужно понимать, что крыши, особенно 4-го блока под обломками и крыша 3-го блока, вблизи красно-белой трубы ВТ-2 не были очищены полностью в привычном смысле. Огромное количество радиоактивных материалов просто сдвинули бульдозерами в полости разрушенного блока или на его крышу и затем накрыли бетонными плитами и конструкциями саркофага. Они лежат там по сей день и медленно ссыпаются вниз. Ведь главной целью было не зачистить кровли и играть на них в футбол, а снизить радиационный фон до приемлемого уровня, позволяющего начать строительство «Укрытия».
Его проектирование закончилось лишь в июле, когда первые конструкции уже стояли и пошел бетон. Это было строительство, не имевшее аналогов в мире. Как всегда, лучшие свои творения наши специалисты выдают в дни суровых испытаний, и новый сверхважный объект не стал исключением.
Со всей страны к Чернобылю потянулись составы с грузами. Для оперативной доставки их контролировал специальный диспетчер. В селе Лелев развернули бетонные заводы, откуда готовый продукт доставлялся в Копачи на спецузел и перегружался из самосвалов в миксеры. Те, в свою очередь, непрерывно подавали его к месту бетонирования. Для снижения радиационного фона площадку вокруг засыпали толстым слоем щебня, накидали плит и также залили бетоном. Всю технику потом отправили на свалки в Рассоху и Буряковку, в пределах 30-километровой зоны.
К тому времени уже стало ясно, что наибольшую опасность для людей представляют не обломки топлива, неподвижно лежащие на земле, а радиоактивная пыль и аэрозоли, что нельзя обойти, укрыть или обозначить табличками.
С вертолетов над станцией разбрызгали быстросохнущий полимерный состав. Это было блестящее и недорогое инженерное решение, «пробитое» Юрием Самойленко, заместителем главного инженера станции по ликвидации аварии.
Радиационная обстановка резко улучшилась, и строители смогли приблизиться к объекту. Металлический каркас монтировали с высотных кранов «Демаг», а бетонирование начали снизу, пользуясь готовыми стенками как противорадиационной защитой, постепенно надвигаясь на реактор.
Щебенка сплавлялась по Днепру на баржах, для чего экстренно соорудили новый причал. От поселка Зеленый Мыс до ЧАЭС пролегла новая асфальтовая дорога, по которой доставляли людей. Параллельно шла полная дезактивация станции, выполняемая инженерными войсками и «партизанами».
Первыми в атомное пекло шли дозиметристы, настоящие сталкеры, составляя карты местности. Радиационный фон не был однородным – при общей картине от 200 миллирентген попадались точки, где приборы показывали жесточайшие 400 Р/ч. Причиной тому служили куски топлива, замаскированные грязью или битумом. Наступи на такой «подарок» – и можно остаться без ноги. Грязи перед площадкой строительства было по колено даже в самые жаркие дни – с целью пылеподавления постоянно лили воду, а канализация уже давно забилась горами мусора.
Заливка бетона также таила немало сюрпризов. Ее проводили дистанционно бетононасосами «Путцмайстер». В каналах имелось множество дыр, куда уходили десятки кубометров. Материал не жалели – в самый разгар в конструкции саркофага закладывалось до 5000 «кубиков», растекавшихся по всему блоку.
Стены росли быстро, за ними шли люди. Сначала возвели перегородку в северной части между 3-м и 4-м реакторами. Она изолировала излучение от обломков взрыва. Западную стену собрали из 1000 тонн металлоконструкций большой толщины. Когда высота достигла запланированных 60 метров, сверху установили массивную металлическую раму массой 147 тонн, нареченную «Мамонтом», а на нее уложили трубы большого диаметра. Сверху саркофаг закрыли металлической кровлей, ограничив доступ в реактор кислорода и дождевой воды.
Ловушка захлопнулась. 30 ноября 1986 года Госкомиссия ввела объект «Укрытие» в эксплуатацию. Всего для возведения этого чуда инженерной мысли потребовалось 300 тысяч кубометров бетона, 7000 тонн металлоконструкций и неучтенное количество потерянного человеческого здоровья.
Но закрыть тлеющий реактор внешней оболочкой – еще полдела. Не менее важно понять суть процессов, происходящих внутри. Эти работы должна выполнять служба радиационной разведки. Различные роботы зарубежного производства показали полную профнепригодность в условиях отечественного хаоса. Они постоянно за что-то цеплялись, куда-то проваливались и отказывались работать из-за мощного рентгеновского излучения. Доставлять контрольную аппаратуру в помещения 4-го блока пришлось людям. Языки залитого бетона затруднили доступ во многие помещения, зато снизили радиационный фон. Однако вблизи застывшей топливной лавы, затекшей в нижние помещения, фон легко доходил до запредельных 1000–10 000 Р/ч!
Работу приходилось делать на бегу, детально разрабатывая маршруты и максимально ограничивая время пребывания. Помимо разведки велась фото- и видеосъемка разрушенных помещений блока, сильно затрудненная отказами техники. Существовала опасность «китайского синдрома», когда раскаленное топливо попросту прожигает перекрытия помещений и просачивается в землю (по названию американского фильма 1984 года об аварии АЭС в Тримайл-Айленде). Последствия этого могли быть непредсказуемыми – от встречи с водой и последующего взрыва до заражения грунтовых вод на огромной территории.
Разведчики выяснили главное: опасные процессы в активной зоне пошли на убыль. Цепная реакция угасла сама собой, температура снизилась, а топливо превратилось в неподвижную лавообразную массу. Ликвидаторы вздохнули с облегчением и захлопнули крышку гроба. Последние перекрытия смонтировали уже в ноябре 1986 года. Отныне картина развороченного 4-го блока навсегда осталась лишь на фотографиях и в кадрах кинохроники. По этому поводу в поселке Зеленый Мыс прошли торжества с концертом звезд эстрады и «раздачей слонов» в виде почетных грамот и памятных значков.
Разумеется, саркофаг не стал обычной консервной банкой. Это обслуживаемое помещение с целой системой входов и выходов. Из-за большой спешки и невозможности сварки с подгонкой на монтаже (он в основном собирался дистанционно), в стенах и кровле остались большие отверстия, куда проникали воздух, свет и дождевая вода.
Как только фон под укрытием упал до приемлемых значений, туда устремились первые исследователи. Выяснилось, что лишь малая часть рассыпанных над блоком материалов попала в активную зону. В основном они оседали в помещениях центрального зала, образовав целые холмы высотой в несколько метров. Уже в следующем году через стену саркофага и бака водяной защиты, сквозь толщу обломков пробурили скважины для введения в помещение активной зоны специальных перископов для получения картинки. Что же скрывали бетонные стены?
Результаты поразили: ни топлива, ни графита внутри почти не осталось. Сорванная крышка реактора наклонилась, как на кастрюле с убежавшим молоком, из нее торчали обломки труб. Оттуда на пол протекли и застыли сталактитами наплывы из оксида урана и расплавленного графита (часть из них назвали «слоновьими ногами» из-за характерного вида).
Состав некоторых из них в природе не встречается, и поэтому новый минерал получил название «чернобылит». Если в 1987 году для взятия проб «ноги» приходилось расстреливать из автоматов и снайперских винтовок, то с течением времени они размягчились и превратились в радиоактивную пыль – опаснейшую для человека субстанцию, называемую «горячими частицами». Самый неумолимый разрушитель – время – постепенно подрывает перекрытия реактора и перемещает по нему разбросанное топливо. Но возможность возникновения ядерной реакции очень низка, что не может не радовать. Впрочем, когда-то ученые так же говорили и о возможности аварии на советских атомных электростанциях…
Не бойся ничего, что тебе надобно будет претерпеть. Вот, диавол будет ввергать из среды вас в темницу, чтобы искусить вас, и будете иметь скорбь дней десять. Будь верен до смерти, и дам тебе венец жизни.
Их было много – сотни тысяч. Самыми первыми стали работники станции и пожарные. Затем присоединились военные, физики, медики, строители, шахтеры, вертолетчики, электрики, дозиметристы, рабочие…
Первые умерли через две недели. «Что я сделаю? – разводил руками главврач 6-й московской клинической больницы. – Им нужно пересадить новое тело, от старого ничего живого не осталось». Например, у оператора Леонида Топтунова необожженным остался лишь небольшой кружок на спине.
Председатель Госкомиссии Борис Щербина сменился через несколько месяцев, потом долго лечился. В 1988 году он возглавил другую комиссию – по ликвидации последствий спитакского землетрясения в Армении. Там он буквально дневал и ночевал на развалинах, организовывая помощь пострадавшим. Здоровье его, подорванное большой дозой облучения, не выдержало, и двумя годами позже Борис Евдокимович скончался. Похоронен недалеко от Валерия Легасова, на Новодевичьем кладбище в Москве.
Буквально на следующий день после аварии к ЧАЭС и в Припять спешно стянули подразделения Внутренних войск и МВД. 300 милиционеров из Киевской бригады, как 300 спартанцев, были брошены на смертельно опасное мероприятие – закапывание «грязного» грунта. Военнослужащие охраняли объекты (усиленно муссировались слухи о диверсантах и враждебных разведках) и очищали территории от радиоактивного мусора.
Естественно, никто им не говорил о степени опасности, об уровнях получаемых доз, о мерах личной защиты и гигиены. Службы гражданской обороны оказались неготовыми к тому, для чего и были созданы. Оборудование и средства защиты пылились десятилетиями, практически полностью выйдя из строя. Не хватало противогазов, респираторов, специальных рукавиц. Обычный брезентовый костюм никак не предохраняет от облучения, но о противорадиационных костюмах с системой вентиляции никто даже не слыхивал.
Лето 1986 года выдалось жарким, и тысячи людей работали со снятым «лепестком» (ватно-марлевой повязкой). Иностранные корреспонденты смотрелись как пришельцы из космоса в своих прорезиненных костюмах и бахилах, сопровождаемые советскими переводчицами в легких платьицах.
Необходимость в постоянной смене ликвидаторов, быстро набирающих большие дозы облучения, вызвала острую нехватку человеческого ресурса. В Белоруссии и на Украине во всю мощь заработали военкоматы, призывая на «кратковременные сборы» офицеров запаса. Множество бывших солдат, отслуживших в Афганистане, также последовали на ликвидацию «по зову Родины».
Людей поднимали ночью, вытаскивали из своих квартир, ловили на работе, прямо на улицах, у друзей. К мобилизации подключились работники КГБ, выявляя специалистов нужных направлений. Женам практически насильно вручали повестки. Пугали трибуналом за неявку на сборные пункты. Происходящее сильно напоминало законы военного времени. Призванным даже не давали времени собраться и предупредить родственников, друзей, сослуживцев. Сборные пункты превратились в растревоженный человеческий улей. Вновь прибывших «партизан» наспех одевали и бросали на реактор. Выданная спецодежда не могла защитить жизненно важные органы, и в ход пошли самодельные свинцовые трусы, рубашки, жилеты.
Радиоуправляемые бульдозеры сгребали крупный мусор, разбросанный взрывом вокруг корпусов, а вслед за ними в клубах «светящейся» пыли шли солдаты и резервисты, вооруженные лишь шанцевым инструментом и крепким матерным словом. Они – «мясо» той войны – те, кого бросали на самые сложные и опасные участки.
– Нужен другой робот, который сможет выдержать радиацию.
– Я узнавал – другого нет.
– А у американцев?
– Даже если у них и есть такая технология – думаешь, дадут? Да и ЦК не опустится до просьбы. Мы оба это знаем. Нет никаких роботов.
– Биороботы. Воспользуемся биороботами. Людьми.
Надо было спилить и захоронить «Рыжий лес», набравший огромную дозу радиации. Собрать валяющиеся кругом куски графита и ТВЭЛов, снять зараженный грунт. Очистить кровли и сбросить мусор в развал реактора, причем в считаные месяцы, до возведения саркофага. Потом уборка станет куда более длительной и вредной для окружающей среды.
Вместо роботов-манипуляторов, «сходивших с ума» в жутких радиационных условиях, на кровли выходили безотказные «биороботы», отправляя лопатами смерть обратно в кратер. Их называли «аистами», но тысячам уже не суждено было свить своих гнезд. Зачастую один выход означал премию в 500 рублей (средний двухмесячный заработок по стране) и получение инвалидности.
Люди работали, сменяясь, все светлое время суток, смело шагая в «высокие поля», не считаясь с возможной потерей здоровья. Простые люди, работавшими инженерами, рабочими, служащими… Незаметные в обычной жизни, они проявили знаменитый советский дух, выходя добровольно целыми отрядами на самые рискованные задания. Случайные и трусливые отсеивались сразу. Жесткое рентгеновское излучение «просвечивало» характер насквозь, моментально показывая, кто чего стоит. С редкими отказниками работали политотделы и работники КГБ. Машина подавления инакомыслия в СССР функционировала бесперебойно, и никому и в голову не могло прийти спорить с «людьми в штатском».
К счастью, отношение к радиационной безопасности стало резко меняться. Еще в мае за неоправданный риск могли похвалить, но в июле начальники, чьи подчиненные хватали более 1 бэра в сутки (троекратное превышение дневной допустимой дозы в 0,3 бэра), становились предметом разбирательства и отстранения от работ.
Правда, касалось это в основном работников станции и подрядных организаций. Военнообязанных по-прежнему «жгли», отбирая индивидуальные накопители доз в конце каждой смены и утаивая информацию о них.
Кто сколько получил бэр и что теперь с этим делать, людям не говорили – военная тайна! Максимально разрешенной дозой, после которой следовала отправка домой, были 25 бэр. Реально военные получали гораздо больше. В индивидуальных журналах, выдаваемых на дембель, у всех значилась только эта цифра или меньше. Значения больше – «антисоветская пропаганда» и неприятности с политотделом.
«Партизаны» в ответ спасались как могли. Главным средством, как обычно, считалась водка. В стране уже год полыхала горбачевская антиалкогольная кампания, и Зону отчуждения объявили зоной трезвости. Из чернобыльских магазинов убрали все спиртное. Страждущие ликвидаторы тут же смели с прилавков стеклоочистители, одеколон, гуталин и прочие спиртосодержащие товары. Стоимость самогона, продаваемого предприимчивыми селянами, взлетела до небес.
На КПП у въезда в Зону патрули досматривали все машины, но нет на Руси той крепости, которую не возьмет уазик, груженный заветными пол-литрами.
По вечерам хмурые уставшие мужики со следами ядерного загара на лицах выводили из организма нуклиды, а поутру шли с тяжелой головой в штыковую атаку на невидимого врага.
В Белоруссии, где режим был мягче, самогон стал самой твердой валютой. По сути, то, о чем так мечтали большевики, свершилось: деньги утратили свою силу. Наступил ядерный коммунизм на отдельно взятой зараженной территории.
На все существовала своя такса. Хочешь вывезти в обход КПП телевизор – даешь бутылку. Машину, что вызывает вой дозиметра, – в несколько раз больше. Зона отчуждения постепенно расползалась, растекалась ручьями по областным рынкам и комиссионкам.
Днем ликвидаторы сбрасывали дефицитные в то время товары в могильники и засыпали землей. Ночью их разрывали и растаскивали местные жители, предприимчивые дельцы из соседних районов, а иногда и сами работники милиции или военные. Дозиметрист Гребенюк поражался: «Припять просто вычищалась. Телевизоры, ковры, хрусталь… Я даже скажу так: заехал на склады, а там в два ряда стоят плиты электрические, „Электро-1001“. Машины вывозили, я даже скажу куда. Прапорщики возили, грузили в самолеты „Антонов“, это Сибирский военный округ. Я им – „Мужики, куда везем, они ж радиоактивные?“ – „Да хрен с ним, пусть будет радиоактивные. Там толкнем“. Вот это понятие „шара“ – оно существует, и происходило так, что народ просто приходил, ломал и крушил».
Пока саркофаг не закрыл дымящийся развал реактора, труд ликвидаторов был во многом сизифовым. Снятый и захороненный дерн заменяли песком. За неделю ветра приносили новую порцию цезия, и работу можно было начинать сначала. Люди не жаловались и снова перекапывали перекопанное.
Наряду с солдатами-срочниками, «партизанами», милицией и персоналом ЧАЭС свою часть работы по ликвидации последствий аварии выполняли командированные специалисты сотен организаций из различных городов СССР. Первые работники Курчатовского института из так называемой «Комплексной экспедиции» пробыли на реакторе несколько месяцев. Эти люди хорошо знали о свойствах радиации, но тем не менее выполнили свою работу до конца, набрав суммарно до 2000 (!) бэр на человека при годовой норме в 5 бэр. К счастью, из-за длительного срока облучения никто из них не умер. Но академик Легасов, лезший в самое пекло, получил фатальные последствия для организма. Он мучился от сильных болей и перенес операцию, но состояние здоровья так и не улучшилось. В апреле 1988 года все мировые СМИ сообщили о самоубийстве прославленного ученого, без уточнений причин этого трагического происшествия.
Естественно, всем этим людям надо было где-то жить, где-то питаться, где-то проходить постоянную санобработку. Для этих целей начали экстренное возведение вахтового поселка неподалеку от деревни с говорящим названием Страхолесье у границы 30-километровой Зоны отчуждения. Чтобы не пугать народ, новый жилгородок именовали Зеленым Мысом. Количество ликвидаторов увеличивалось в геометрической прогрессии. Уже в мае 1986-го только по линии Минсредмаша на ликвидацию аварии было отправлено до 50 тысяч человек!
В первое время людей размещали в помещениях Чернобыля, пионерлагерях и палаточных городках неподалеку. Под столовую приспособили здание чернобыльского автовокзала, который остряки переименовали в «кормоцех». Продуктовый магазин там работает и по сей день.
Потом в ход пошли брошенные дома и квартиры. Людей все прибавлялось, а до зимних холодов было уже недалеко. К чести строителей, осенью Зеленый Мыс и модульный микрорайон в Иванкове они достроили и оснастили всем необходимым для работы и отдыха, вплоть до киноконцертного зала.
Каждый месяц 1-го и 15-го числа на Комсомольскую площадь Киева съезжались специалисты-ликвидаторы со всей страны, рассаживались по автобусам и ехали на перевахтовку. В Зеленом Мысе их встречали благоустроенные домики, столовая с разнообразной едой на выбор, магазин, бассейн и даже теннисные корты.
И, начав речь, один из старцев спросил меня: сии облеченные в белые одежды кто и откуда пришли? Я сказал ему: ты знаешь, господин. И он сказал мне: это те, которые пришли от великой скорби.
Новоприбывшим выдавали спецодежду – белые хэбэ, брюки, рубашки, шапочки. От этого весь поселок стал походить на больничный городок. Начальство, а также «блатные» (снабженцы, бухгалтерия, завсклады-товароведы) щеголяли в новых «афганках». Провезенную мимо КПП водку прятали в ближайших кустах, откуда ее с большим удовольствием изымали патрули.
Распорядок дня был таков. Раннее утро, подъем, завтрак в столовой. Богатство выбора блюд поражало простого советского человека, привыкшего к серым макаронам. Красная икра, балык, колбаса и сыры нескольких сортов, прочие деликатесы и диковинный по тем временам шведский стол.
Далее ликвидаторов рассаживали по автобусам-«броневикам» и вывозили на пересадочный пункт у села Лелев. Окна зашивали листами свинца. На полу тоже лежал свинец, кабина водителя отделена от салона. В Лелеве «условно-чистый» транспорт менялся на «грязный», обслуживающий 10-километровую зону. Работали по 12 часов без выходных, поэтому иные из зимних жителей Зеленого Мыса не видели свое жилище при дневном свете.
«Вечера на хуторе близ реактора» проходили в посиделках за припрятанным спиртным и обильной столовской закусью. Разговоры о жизни, об аварии, о бардаке, творящемся вокруг. Несмотря на вездесущие уши «органов» и их доносчиков, этим людям дозволялось многое – лишь бы работали.
Всего через чернобыльское горнило за 5 лет прошло по разным оценкам до 600 тысяч человек и еще около миллиона выполняли работы в 30-километровой зоне. По данным Чернобыльского союза ликвидаторов, за следующие 20 лет умерло от последствий радиации до 60 тысяч, то есть каждый десятый, и не менее 165 тысяч получили разные степени инвалидности.
После распада СССР новые государства поспешили откреститься от «чужих» ликвидаторов и положенных им по закону льгот. Республиканские элиты, увлекшись дележом внезапно свалившихся на голову богатств, предпочли забыть о простых незаметных героях и обещанных им золотых горах.
Те уходят молча, не испрашивая наград и привилегий. Сильные мира сего из начала 90-х уже канули в историческое небытие, проклинаемые обманутыми и ограбленными. А люди в белых одеждах уже получили свой билет в вечность и благодарность спасенных потомков.
Впрочем, у тебя в Сардисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих и будут ходить со Мною в белых одеждах, ибо они достойны.
Еще только воздвигались стены объекта «Укрытие», а перед ликвидаторами уже встали новые задачи по завершению дезактивации и пуску оставшихся энергоблоков. Государство потратило миллиарды рублей на аварийные работы и требовало компенсировать их дешевой энергией. К тому же из-за остановки ЧАЭС на Украине образовалась огромная «электрическая дыра» в миллионы киловатт.
Героическими усилиями до октября 1986-го ликвидаторы вычистили от высокого фона первый и второй блоки, как наименее пострадавшие. Их запустили в работу соответственно в октябре и ноябре. С третьим все было не столь гладко. Близость смердящего соседа, разбросанные куски ТВЭЛов и топлива на крышах многократно затрудняли работу. К тому же теперь некуда было сбрасывать самый опасный груз, ведь саркофаг уже захлопнул свою крышку.
Самой сложной задачей оказалась дезактивация кровель. Раскаленный графит вплавился в рубероид и стал его неотъемлемой частью. За дело взялись спецы УС-605 под руководством Геннадия Лыкова и Ильи Дударова. Крупный мусор собирали особыми сачками с 5-метровой ручкой и грузили на машины, после чего отправляли в могильники. Предельные и запредельные нормы облучения набирали быстро. Эти скромные кусочки «светили» до 700 Р/ч, и вырубать покрытие было практически невозможно. Участки с высоким уровнем облучения заливали раствором, закидывали мешками с песком и свинцом, закрывали металлом.
Каждая из кровель имела свое имя. Наиболее грязными считались те, что примыкают к высокой вентиляционной трубе, ставшей символом аварии. Самая высокая – «Злая мама Мария», или просто «Маша» – считалась и самой опасной, с фоном под сотни рентген. Чтобы не поднимать в воздух радиоактивную пыль, перед работами крыши поливали мастикой из специальных батискафов, подвешенных на кран «Демаг». Обычно такие аппараты опускают в толщу океанов – здесь же они парили в воздухе, ясно напоминая о перевернутом мире, в котором мы все оказались. Кровли чистили целый год, до ноября 1987 года, а через месяц пустили третий энергоблок в работу.
Летом пришла очередь очищать и конопатить крышу саркофага, сквозь щели которой фонтанировали «горячие частицы». Первыми вызвались добровольцы-«партизаны» под руководством прораба Сергея Волкова. Десятиминутная вылазка стоила каждому до 0,8 бэра. Люди не обращали на это никакого внимания. «И хожу свободно я по саркофагу. Если нужно будет, и костями лягу» – самая популярная ликвидаторская прибаутка того времени.
В августе 1987 года настала очередь дезактивации машзала 4-го энергоблока. «Как очистить кровлю без присутствия людей?» – этот вопрос мучил уже год все светлые умы исследовательских институтов.
Решение, как всегда, пришло случайно. Идущий по коридору сотрудник московского НИКИМТа Юрий Медведев споткнулся о брошенное малярами ведро с кистью и вместо дежурных проклятий изобрел нехитрое приспособление по принципу «промокашки». Все гениальное просто: к сетке подвешивались распущенные толстые веревки, пропитанные смолой. Такая конструкция подавалась краном на кровельный рубероид и приклеивалась к нему насмерть. Оставалось лишь обрубить поднимаемый кусок и погрузить его в самосвал.
Но как это сделать на дистанционном управлении? Пытались взрывать по периметру тонкие трубочки. Поднималась такая пыль, что сводила на нет все усилия по очистке станции. Все же без присутствия человека не обошлось – надежнее простого топора еще ничего не придумали. Однако использование новой технологии в десятки раз сократило количество выводимого персонала. Было чему радоваться – кровля машзала излучала фон в сотни рентген, и каждый лишний человек означал чье-то загубленное здоровье и поломанную судьбу.
Время выхода ограничили всего 50 секундами. Но из-за жуткой радиации люди частенько теряли ориентацию в пространстве, начинали рубить сами «промокашки» или попросту махали топором в никуда. После спецподготовки результаты улучшились. К осени фон на крыше машзала и деаэраторной снизился до удобоваримых 5 Р/ч. На них стало возможным работать до часа и проводить полную очистку. Основной источник загрязнения на ЧАЭС был ликвидирован, и обстановка перестала напоминать голливудский фильм о страданиях человечества после ядерной войны.
Теперь взоры ликвидаторов из УС-605 направились в сторону внутренних помещений 4-го блока. Правительственная комиссия постановила очистить и подготовить подходы к центральному залу и самой шахте реактора. Туда предполагалось ввести датчики, измерительную аппаратуру и телекамеры. Ученым необходимо было понять, какие процессы идут в самом пекле и насколько надежны конструкции блока – во многом именно на них опирался сам саркофаг. Первыми во взорванные помещения шагнули руководители операции – заместители главного инженера УС-605 Виктор Тертышник и Юрий Болотов, а также зам. начальника управления Анатолий Калачев.
И когда Он снял четвертую печать, я слышал голос четвертого животного, говорящий: иди и смотри. И я взглянул, и вот, конь бледный, и на нем всадник, которому имя «смерть»; и ад следовал за ним.
Двигал ими не только служебный долг. Как и каждый настоящий сталкер, эти люди испытывали неодолимое любопытство и подъем сил, оказываясь лицом к лицу с опасным зверем, источающим смертельную угрозу.
Таких любопытствующих было очень много. В помещениях 3-го блока и у саркофага постоянно болтались люди без большой на то необходимости. В конце концов ввели пропускную систему, дабы оградить зевак от лишних рентгенов. Но к шахте реактора еще никто не подходил.
Вот как описывает этот бросок Анатолий Калачев:
«И вот в конце сентября Тертышник и Болотов с группой из четырех человек проникли в реактор по разработанному ими же маршруту. Видимость была хорошая: свет падал сквозь щели укрытия, да и карманный фонарик действовал безотказно.
Внутри оказалось много пыли, под ногами хрустело битое стекло. Примерно посредине фасада они повернули в сторону реактора, затем еще раз свернули вправо и двинулись уже в сторону деаэраторной. По пути им встречались комнаты, где по полу и по столам были разбросаны какие-то документы, стояла пишущая машинка со вставленным в каретку листом бумаги, на котором явственно просматривался начатый и прерванный на полуслове текст. В одном из помещений они увидели у себя над головой какой-то большого размера механизм, зависший над разорванными краями бетонного перекрытия. Им оказался мостовой кран, который эксплуатировался в главном зале. Сквозь разбитые перекрытия из щелей саркофага внутрь проникал свет. Увидев наполовину заваленный дверной проем, Тертышник преодолел завалы, перегнулся – и… Вниз, в бездонную непроглядную глубину уходила шахта. Наконец-то мечта Виктора Алексеевича сбылась – он лоб в лоб сошелся с этим, как он сам его окрестил, „слоном“ – огнедышащим реактором».
Это «романтическое свидание» обошлось Тертышнику аж в 10 бэр, а людям из его группы – по 4. Наградой стало понимание концепции будущих работ и отправка на лечение.
Дезактивация внутренностей 4-го блока началась в ноябре 1987 года. Мыли помещения водой, закрывали фонящие участки свинцом и пластикатом. Тогда уже пошла первая волна сокращений, и людей стало остро не хватать. То и дело дозиметристы «откапывали» углы с фоном за сотню рентген в час.
Самым проблемным стало так называемое «помещение 2005» в непосредственной близости от реактора, откуда собирались вести наблюдения.
Туда пошел уже сам Калачев: «Мы надели подшлемники, натянули на лица по два респиратора, на руки – резиновые перчатки, уплотнили одежду и пошли. Вот и отметка +27.00 деаэраторной. В настороженной тишине сумрачно, кругом грязь, пыль, битые стекла. С фонарями в руках протиснулись через узкий лаз, оставшийся от дверного проема после заливки бетона, и оказались на лестничной клетке, также заполненной тем же бетоном. Поднимаясь все выше и выше, мы заходили в примыкающие помещения, выбирая подходящее место для мониторной.
То здесь, то там лучи фонарей выхватывали из мрака застывшие эпизоды из какого-то фантастического фильма. Стул посреди прохода с залитыми бетоном ножками, поваленная мебель, разбросанные кипы документов. По стенам расклеены красочные вырезки из „Огонька“. Луч моего фонарика застыл на большом портрете смеющейся Анне Вески. Красивое лицо певицы, которая многим из нас так нравилась, резко контрастирующее с этой обстановкой запустения, вызвало всплеск эмоций. Я невольно улыбнулся ей в ответ».
Наконец, перед сталкерами открылся ящик Пандоры: «На отметке +39.00 возник провал между деаэраторной и развалинами реакторного зала. Панели его боковой стены во время взрыва сорвались с мест и образовали нагромождение в виде костра, острие которого поднялось метров на пять. Кругом валялись мешки со щебнем. Мы поднялись по груде панелей вверх, на торчавший торец стены, и перед нами как на ладони оказалась вся панорама развала реакторного зала. В сумрачном свете можно было разглядеть так и манивший нас коридор, который вел в помещение 2005. Тяжело будет прокладывать здесь мост через провал, уму непостижимо, как протянуть его через завалы».
Этот выход обошелся его участникам в 0,4–0,7 бэра. Через месяц заветное помещение 2005 очистили и сдали в эксплуатацию. Соседний бокс, откуда шло «свечение» в 2000 Р/ч, изолировали толстым слоем раствора и штукатурки. Научное оборудование было установлено, и реактор взяли под неусыпный контроль.
На этом самая трудная и опасная часть эпопеи очищения закончилась. В полную мощность заработали все три блока ЧАЭС, а укрощенный четвертый лег в долгую спячку, глубоко затаив свою радиоактивную злобу. Минсредмашевское УС-605 расформировали, латать оставшиеся дыры поручили Минэнерго.
Параллельно дезактивации станции в границах Зоны провели залесение и задернение почв. В переводе на русский язык это означает посадку деревьев и засев травами бывших пахотных земель, с которых был снят верхний слой. Все это задерживало пыль и заметно очищало воздух на дорогах и вблизи населенных пунктов.
Правда, самих пунктов оставалось все меньше и меньше – их отселяли и сравнивали с землей. В тех, что оставались, резко поменялся состав населения. Местные жители бросали насиженные места и подавались в Гомель, Киев, Минск, Чернигов. На их место приходили те, кто по разным причинам остался без жилья у себя на родине. Уже бился в агонии распада Советский Союз, в национальных окраинах вспыхивали беспорядки, сопровождаемые массовым исходом русского населения. Беженцы из Киргизии, Таджикистана, Туркмении, Карабаха хлынули в полупустые белорусские города и брошенные деревни. Некогда задумываться о здоровье, когда над тобой занесен острый нож.
Улицы жилых поселков постоянно поливались дезактивационной жидкостью, коей имелось в избытке на военных складах. Она стекала в кюветы и, застаиваясь, давала сюрреалистический отблеск. Солдаты мыли крыши, водостоки, разбрызгивали на полях полимерный состав, образующий противопылевую пленку. Постепенно жители покидали небольшие села, и к 1990 году вокруг Хойников, Брагина и прочих райцентров образовались целые районы деревень с пустыми черными дырами вместо окон.
В то же время постепенный ввод в эксплуатацию ЧАЭС требовал большого количества технического персонала, способного каждый день ездить на работу. В Припять уже невозможно было вернуть людей – все мероприятия по очищению не дали нужного эффекта. Фон в городе так и не опустился ниже 1000–1500 микрорентген. В 1986 году строители со всего Советского Союза съехались на площадку в Черниговской области и заложили новый город атомщиков Славутич.
Расположенный в 50 км от станции, он находился в стороне от всех транспортных путей и жил только благодаря ЧАЭС. Первые дома сдали в 1988-м, заселив туда бывших жителей Припяти и научных работников, обслуживающих аварийную станцию.
По тем временам это был суперсовременный город, воплощение многолетней мечты советского человека о комфортном просторном жилье. Строители из разных республик возвели национальные кварталы разного цвета и архитектуры со всей необходимой инфраструктурой. Есть там Киевский квартал, Ереванский, Бакинский, Белгородский. Радиационный фон в окружающих лесах был вполне терпимым, и благополучие самого молодого города в СССР стало зависеть лишь от дел на атомной электростанции. Кто же знал, что работать ей оставалось лишь 12 лет…
«В этой истории виновным был Анатолий Дятлов. Он был лучшим кандидатом: заносчивый, неприятный человек, главный в ту ночь, раздавал приказы. И он не имел друзей. По крайней мере, высокопоставленных друзей. И теперь Дятлов проведет 10 лет в колонии. Разумеется, срок несправедлив и завышен в два раза. Вместе с ним работали преступники пострашнее. И за то, что сделал Дятлов, он заслуживает не тюрьмы, а смерти. А вместо этого 10 лет «за преступную халатность». Что это означает, никто не знает. Не имеет значения. Важно то, что для них правосудие свершилось»[4].
В суете послеаварийной лихорадки громко прошел суд над виновниками аварии. Ими назначили тогдашнее руководство ЧАЭС – всего пять человек. Бывший генеральный директор станции Виктор Брюханов и главный инженер Николай Фомин были арестованы 19 августа 1986 года, чуть позже начальник реакторного цеха Александр Коваленко, начальник смены станции Борис Рогожкин и инспектор Госатомнадзора Юрий Лаушкин. Анатолий Дятлов выписался из больницы 4 ноября, но ровно через месяц сменил квартиру на казенные нары. Начальника смены 4-го блока Акимова и оператора Топтунова от ареста спасла смерть.
Суду предшествовали заседания комиссии под руководством академика Александрова, однозначно свалившей всю вину на персонал. Признать вину проектантов в лице государственного института означало признать вину самого государства, что в Советском Союзе, да и в сегодняшней России, представить невозможно. Политбюро ЦК КПСС утвердило эти выводы. Исход будущего суда стал совершенно ясен.
Следствие, проведенное Прокуратурой СССР, и Верховный Суд вынесли свой вердикт: виновны по статье 220 УК УССР (неправильная эксплуатация взрывоопасных предприятий). Интересно, что атомные станции не относились к такой категории. Их записали задним числом, специально под этот процесс. Обвиняемым крупно повезло – подрасстрельную статью гособвинение так и не нашло, и все остались в живых. Полностью свой срок не отбыл никто, ограничившись половиной.
Виктор Брюханов получил 10 лет и отправился в колонию под Луганском. Там он работал почти «по специальности» – слесарем в котельной. Освободился через 5 лет, после чего устроился на родную ЧАЭС начальником отдела. Все же его авторитет в Припяти оставался очень высоким. Потом он получил хорошую должность в Минэнерго и перебрался в Киев. Умер в 2021 году, собрав на свои похороны множество работников станции, а также бывших ликвидаторов. Все отзывались о нем с исключительным уважением, и никто не вспомнил о попытках скрыть масштабы аварии 26 апреля.
Николай Фомин не выдержал тотального прессинга, сошел с ума, пытался покончить с собой во время следствия, и был отправлен в психиатрическую больницу на лечение. Потом его все же вернули в колонию, но в 1990 году освободили по состоянию здоровья.
После оглашения приговора в защиту осужденных выступили некоторые ученые-ядерщики, известные журналисты, народные депутаты, общественные деятели. В стране объявили гласность, и об альтернативных (модное тогда слово) причинах взрыва заговорили в печати.
Под давлением общественности 1 октября 1990 года Верховный Совет СССР создал специальную экспертную комиссию для установки «истинных» причин аварии и анализа действий руководящих работников.
Почти год потребовался ученым, конструкторам и спецам-ядерщикам, чтобы вынести свой вердикт: взрыв на ЧАЭС стал следствием конструктивных недоработок реактора и был неизбежным. Возникла дилемма – люди уже три года как сидят, но получается, что понапрасну.
Генпрокуратуре СССР поручили возбудить новое уголовное дело. Оно так и не было доведено до конца. Распалось само государство, а вместе с ним и его следственные органы. Часть томов осталась пылиться в московских архивах, часть в теперь уже независимых, минских и киевских.
В 1990 году, после опубликования открытого обращения академика Андрея Сахарова, был выпущен на свободу Анатолий Дятлов. Эта история обошлась ему в 3 года и 10 месяцев лагерной жизни. Через пять лет он скончался от острой лучевой болезни. Прошедшие годы инженер настойчиво писал во все инстанции об «истинных причинах аварии». Он даже выпустил свою книгу «Чернобыль. Как это было», в которой аргументированно, хоть и несколько эмоционально, обвинил руководство Института атомной энергии в плохом проектировании и пренебрежении к ядерной безопасности, приведшей к трагедии.
Для отца реактора РБМК-1000 академика Александрова все произошедшее стало личной катастрофой: «C этого времени моя жизнь кончилась – и творческая тоже». Очевидцы помнят, как он приезжал в Киев после аварии – сразу как-то постаревший и осунувшийся. Однако никакого наказания прославленный ученый не понес, если не считать освобождения в 1986 году от должности Президента Академии наук.
Дело, возбужденное в отношении конструкторов сразу после аварии, было закрыто и более никогда не поднималось. За год до своей смерти, в 1994 году, он даже получил Почетную грамоту Президиума Верховного Совета РФ «за заслуги в…». Как эти заслуги соотносятся с трагедией целого региона, так и осталось невыясненным.
«Свой депутатский мандат я решила употребить прежде всего для того, чтобы иметь возможность с московской трибуны Съезда народных депутатов СССР рассказать о лжи, которой опутали государственные чиновники с помощью продажной журналистики взрыв и его последствия, а также чтобы получить доступ к секретным материалам, предать их гласности, помочь обманутым. Да, я подозревала, что ложь огромна. Но когда позже прикоснулась к ней, мне стало страшно»[5].
Обычно за систему лжи руководства расплачиваются исключительно низы – так уж заведено. Но Чернобылю удалось и здесь наделать исключений, хоть они лишь подтвердили общее правило.
Система почувствовала угрозу для себя и кинула в бой лучших своих представителей, для которых понятие долга, гражданского и профессионального, оказалось важнее личной безопасности. Однако высшее руководство страны не сильно баловало зону бедствия своими визитами. Хозяин Украины Владимир Щербицкий приезжал всего один раз, на короткое время. Столько же партийный идеолог Егор Лигачев, сразу же после аварии. Глава Правительства СССР Николай Рыжков побывал в первые дни аж дважды – понаблюдал за происходящим с безопасного расстояния и быстро ретировался по неотложным делам.
Глава государства же и вовсе проигнорировал самую болевую точку своей территории. Генсек ЦК КПСС Михаил Горбачев, столь трагически вещавший в начале мая о постигшем советский народ горе и призывавший всех сплотиться в едином порыве, сам сплачиваться с народом в опасной зоне не захотел и появился в Чернобыле лишь на 23 февраля следующего года, когда все уже было закончено.
Те руководители и специалисты, кого партия и Правительство бросали на решение проблем, должны были действовать точно в соответствии с генеральной линией, главное в которой ни в коем случае не бросить тень на советскую систему мироустройства. Все произошедшее должно выглядеть как случайность и роковое стечение обстоятельств, которое никогда более не повторится. Весь мир должен знать, что нет никакой катастрофы на десятилетия, а есть просто «авария», и государство отлично с ней справляется.
– Как, как это получилось, кто их надоумил?
– Думаете, я?
– Но кто-то решил, что зона эвакуации должна составлять 30 км, хотя нам точно известно, что здесь, в Гомельской области, есть цезий-137, в двухстах километрах!
– Так решили.
– Но почему?!
– Не знаю!
– Простите, я, наверное, слишком много времени провожу в лаборатории. Ну, или я просто дурак. Тут в самом деле все так устроено? Какие-то аппаратчики, партийные карьеристы принимают бездумные произвольные решения, которые будут стоить черт знает сколько жизней.
– Я и есть партийный карьерист. Выбирайте выражения, товарищ Легасов[6].
Но был человек, который осмелился выступить перед международной аудиторией и назвать вещи своими именами. Академик Легасов приехал на специальную сессию Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) в Вену 25 августа 1986 года и сделал доклад, ставший ключевым событием в осмыслении Чернобыльской катастрофы. Его выступлению рукоплескала огромная аудитория за исключительную честность и профессионализм. Однако оно же вызвало резкое недовольство советских властей, особенно высшего руководства партии и атомной промышленности. Причины их раздражения можно разделить на несколько аспектов.
1. Разоблачение технических недостатков реактора РБМК
В своем докладе ученый открыто заявил, что авария на Чернобыльской АЭС произошла не только из-за ошибок персонала, но и серьезных просчетов в проектировании реактора. Он подробно описал:
• положительный паровой коэффициент реактивности, создававший риск неуправляемого роста мощности при низких нагрузках;
• недостатки системы управления и защиты, включая «концевой эффект» стержней, а также их недостаточную эффективность и неправильную конструкцию;
• отсутствие надежной защитной оболочки (контейнмента), которая могла бы предотвратить выброс радиоактивных веществ.
Причина недовольства. Эти разоблачения шли вразрез с официальной политикой СССР, которая десятилетиями поддерживала миф о безупречности и безопасности советских ядерных технологий. Руководство Минсредмаша и партийные лидеры расценили откровения Легасова как предательство интересов государства и отрасли. Они опасались, что такие заявления подорвут репутацию советской атомной энергетики и ее экспортные возможности.
2. Чрезмерная детализация ошибок персонала
Легасов представил подробный анализ хода аварии, включая последовательность событий и действия операторов. Он указал на их нарушения технических регламентов, в частности, на работу реактора при частично отключенной системе аварийной защиты.
Причина недовольства. Хотя официально вина персонала уже была признана (в это время проходил суд над сотрудниками станции), столь детальное обсуждение ошибок на международной площадке воспринималось как дискредитация советских специалистов и системы их подготовки. Руководство предпочло бы обтекаемые формулировки о «человеческом факторе», без углубления в технические аспекты.
3. Самостоятельность и отклонение от согласованного сценария
Доклад оказался гораздо более откровенным и критическим, чем ожидалось. Легасов вышел за рамки заранее утвержденного текста, особенно в части анализа конструктивных недостатков реактора. Его выступление отражало позицию независимого ученого, а не представителя государственной системы.
Причина недовольства. Такое поведение расценивалось как неподчинение. Политбюро и КГБ ожидали стандартного выступления, акцентирующего внимание на героизме ликвидаторов и минимизирующего масштаб проблем. Вместо этого Легасов представил подробный технический анализ, что было воспринято как неподконтрольность и подрыв авторитета Советского Союза.
4. Пропаганда международного сотрудничества
В своем выступлении ученый призывал к глобальному обмену опытом, совместным исследованиям в области ядерной безопасности и пересмотру подходов к атомной энергетике.
Причина недовольства. Для консервативной части руководства отрасли и партийных идеологов такие призывы звучали как признание слабости советской системы и попытка угодить Западу. Атомная энергетика рассматривалась как сфера стратегической конкуренции, а не сотрудничества.
Такая самостоятельность не могла остаться без последствий. Правда никому не нужна, когда речь идет о политике. Для академика, которому только что аплодировали специалисты-атомщики всего мира, наступили тяжелые времена. Система мстила ему по всем фронтам.
• Изоляция и опала: после возвращения в СССР Легасов оказался в изоляции. Его отстранили от участия в работах по ликвидации последствий аварии и анализу ее причин.
• Игнорирование предложений: рекомендации Легасова по модернизации реакторов РБМК и повышению культуры безопасности в отрасли были проигнорированы, в первую очередь руководством Минсредмаша.
• Давление со стороны КГБ: ученого обвиняли в разглашении государственной тайны и подрыве репутации советской науки, оказывая на него сильное давление.
• Личные неудачи: Легасову отказали в присвоении звания Героя Социалистического Труда, несмотря на его весомый вклад в ликвидацию аварии и личное мужество. Его переизбрание в академики в 1986 году отклонили, и только через год с большим скандалом он получил этот статус, после личного вмешательства Михаила Горбачева.
• Трагический финал: накопившиеся профессиональные проблемы и трудности со здоровьем привели Легасова к тяжелой депрессии. Осознание того, что уроки Чернобыля не были учтены, и давление со стороны властей добили его окончательно. К тому же в следующем году заговорили об ошибочности бомбардировки реактора песком и ответственности за судьбы погибших вертолетчиков.
27 апреля 1988 года, на вторую годовщину катастрофы, Валерия Легасова не стало. В своем последнем письме он снова напомнил о необходимости извлечь уроки из случившейся трагедии. Но его призыв так и не был услышан…
Главные мероприятия по сокрытию информации проводились, разумеется, органами Комитета госбезопасности. Распоряжением 6-го Управления КГБ сразу же были засекречены самые разные сведения, от истинных причин аварии до зарплат ликвидаторам из УС-605 – всего 26 пунктов. По сути, секретным объявлялось почти все, в том числе и реальный уровень радиоактивного загрязнения.
К счастью, в 2016–2021 годах Служба безопасности Украины рассекретила множество документов из архива КГБ УССР по чернобыльской тематике, и теперь мы можем судить, что реально происходило вокруг ЧАЭС как до аварии, так и после. В частности, самый первый доклад Виктора Брюханова от 26 апреля, где он уверяет, что разрушены всего лишь стены и кровля над реактором. По его уверениям, пожар потушен, обстановка под контролем, уровень радиации у реактора всего лишь около 3 Р/ч, а в Припяти и вовсе снижается, вплоть до 2 мкР/с (7 млР/ч).
В Беларуси процесс рассекречивания до сих пор стоит практически на месте, поэтому о деталях так называемой операции «Щит-1986» – секретной программы КГБ БССР по сокрытию реальных последствий аварии на территории Белоруссии – можно судить лишь по косвенным данным. Они основаны на упоминаниях украинских коллег, а также на основании немногих рассекреченных документов из Национального архива Республики Беларусь (НАРБ) и свидетельствах участников.
Целями операции считались:
1. Минимизация паники и предотвращение массового бегства населения из зараженных районов.
2. Экономическая защита в виде сохранения колхозов и промышленности в Гомельской/Могилевской областях.
3. Политический контроль. Блокировка информации для западных СМИ и даже Москвы.
Ключевые механизмы сокрытия включали, в том числе, фальсификацию карт радиационного загрязнения. Использовались только данные по цезию-137 (период полураспада 30 лет), игнорируя плутоний/америций, где период полураспада намного больше. Запрещались замеры стронция-90 в молоке. Реальные уровни загрязнения почв в Хойникском районе (до 200 Ки/км2) указывались как «15 Ки/км2».
Жесткие меры применялись против населения, желающего экстренно покинуть Гомельскую область. На блокпостах 800 сотрудников КГБ совместно с военными принудительно возвращали беженцев, угрожая возбудить против них уголовные дела. Дело даже дошло до тайной записки тогдашнего председателя Гомельского облисполкома А. Граховского в ЦК КПСС, где он требовал прекратить операцию: «Умирают целые деревни. КГБ блокирует эвакуацию». Ответом из Москвы стало требование «Провести профилактику паникерства среди партактива».
Врачей зачастую принуждали к замалчиванию диагнозов. Признаки лучевой болезни переводили в «вегетососудистую дистонию». Также действовал фактический запрет на упоминание радиации в диагнозах детей с раком щитовидной железы. Врача Лидию Савченко из Гомеля уволили в 1988 году за «систематические выставления необоснованных диагнозов, провоцирующих социальную напряженность» – то есть за фиксацию радиационного поражения.
Подобные истории случались с десятками врачей. По словам одной из медсестер Народичской райбольницы, «…В первые дни, когда было обследование детей, я сидела на аппарате, который назывался ГВМ, и видела все дозы. Это был кошмар!.. И нам тогда сказали: все эти копии, которые вы пишете, уничтожьте, чтобы ни одна копия не вышла за пределы этой комнаты». Их свидетельства даже стали основой для резолюции Европарламента от 2008 года о преступлениях советского режима после Чернобыля.
Полесский край всегда славился урожаями пшеницы и мясо-молочной продукцией. Не пропадать же добру, пусть и вызывающему треск дозиметра. Опасаясь грандиозных убытков, советские чиновники придумали, как пустить в ход опасное сырье. Загрязненное зерно с полей Гомельщины смешивали с «чистым» в пропорции 1:3 и пускали в дело. А партии мяса с фоном 3000 Бк/кг маркировали как «фарш для воинских частей».
На Украине дела обстояли не лучше. Журналисткой Аллой Ярошинской, сумевшей стать народным депутатом на выборах 1989 года, были собраны и опубликованы материалы протоколов заседаний Оперативной группы Политбюро ЦК КПСС, собиравшейся сразу после аварии на ЧАЭС. Протоколы просто поражают своим цинизмом и одновременно практичностью, более похожей на дикий капитализм начала 90-х.
«При переработке скота из зоны, расположенной на следе выброса Чернобыльской АЭС, часть вырабатываемого мяса содержит радиоактивные вещества (РВ) в количествах, превышающих допустимые нормы. В настоящее время на холодильниках мясной промышленности ряда областей Белорусской ССР, Украинской ССР и Российской Федерации находятся на хранении около 10 тыс. тонн загрязненного мяса, в августе – декабре текущего года ожидается поступление из производства еще 30 тыс. тонн.
Для того чтобы не допустить большого суммарного накопления РВ в организме людей от употребления загрязненных продуктов питания, Министерство здравоохранения СССР рекомендует максимально рассредоточить загрязненное РВ мясо по стране и использовать его для выработки колбасных изделий, консервов и мясных полуфабрикатов в соотношении один к десяти с нормальным мясом…
Советы Министров Украинской ССР и Белорусской ССР обратились с просьбой о вывозе загрязненного РВ мяса в другие регионы страны. Госагропром СССР поддерживает эту просьбу. Для использования указанного мяса на пищевые цели и обеспечения выпуска продукции в соответствии с требованиями Минздрава СССР с учетом его десятикратного разбавления незагрязненным мясом, необходимо организовать его переработку на мясокомбинатах большинства областей Российской Федерации (кроме г. Москвы), Молдавии, республик Закавказья, Прибалтики, Казахстана и Средней Азии. Прошу согласия». (приложение к п. 10 протокола № 32)
В Москву, как видно, зараженную продукцию везти не стали, ведь там живет вся высшая советская номенклатура и ее дети. А в провинции все съедят…
Что интересно, замороженное мясо на военных базах и складах Госрезерва может храниться долгие десятилетия. Вполне возможно, что «чернобыльский привет от ЦК КПСС» и по сей день где-то кого-то поджидает.
Украинские и белорусские ученые, занимавшиеся последствиями радиационного заражения, подвергались репрессиям и гонениям. На самых несговорчивых заводили уголовные дела. Одним из первых стал Д. Гродзинский в 1987 году. Обвинение гласило, что «Гродзинский Д. А. умышленно использовал в исследованиях растения из запретной зоны с целью дискредитации советской науки».
Юрий Иванович Бандажевский – белорусский ученый, биофизик, доктор медицинских наук, специалист в области радиационной медицины. Он был ректором Гомельского государственного медицинского института (ныне университет) и основателем Центральной научно-исследовательской лаборатории в Гомеле, которая занималась изучением последствий Чернобыльской катастрофы.
Бандажевский активно исследовал влияние радиации, особенно цезия-137, на здоровье населения, включая врожденные пороки у детей, в загрязненных регионах Беларуси, таких как Наровля (Гомельская область).
Ученого арестовали 13 июля 1999 года в Минске по сфабрикованным обвинениям в получении взяток (около 13 тысяч долларов) от студентов за поступление в Гомельский медицинский институт. Доказательства были слабыми, основанными на показаниях, полученных под давлением. В 2001 году суд приговорил его к 8 годам лишения свободы в колонии усиленного режима.
Арест произошел вскоре после того, как Бандажевский опубликовал критические отчеты о последствиях Чернобыля, обвиняя власти в сокрытии данных. Эти выводы противоречили официальной позиции белорусских властей, которые стремились минимизировать восприятие Чернобыля как продолжающейся угрозы. Бандажевский критиковал государственную политику, утверждая, что она недооценивает риски и не обеспечивает адекватной защиты населения. Белорусские правозащитники и международные организации, включая Amnesty International, признали Бандажевского «узником совести».
Украинские гэбисты лютовали едва ли не сильнее своих белорусских коллег. Приказом КГБ УССР вводился режим секретности в 30-километровой зоне, запрещалась фото- и видеосъемка без санкции уполномоченного КГБ. В своих донесениях оперативники рапортовали о дезинформации местного населения об уровнях загрязнения перед тем, как заселить его в места, непригодные для проживания.
Отдельной «блестящей» операцией КГБ стала подмена проб воды, взятых для комиссии МАГАТЭ из реки Припять в 1987 году, на пробы из Каневского водохранилища. Таким чудесным образом вода с уровнем загрязнения 2500 Бк/л моментально «очистилась» до 30 беккерелей на литр.
Итак, трудно, почти невозможно оценить степень ущерба, нанесенного советской властью в постчернобыльской эпопее своему народу. Да и в чем его измерить? В покалеченных судьбах, потерянном здоровье и потерянных жизнях?
• От неправильного лечения или вовсе от отсутствия самого лечения.
• От недополученной помощи, от переселения из одного филиала радиационного ада в соседний.
• От сознательной травли зараженными продуктами питания, непригодной для питья водой.
• От организованной травли несогласных, слишком умных и разбирающихся, неравнодушных и совестливых.
Нет доступных единиц измерений, социология не придумала еще. И ни один исследователь чернобыльской проблематики пока не в состоянии переработать такой огромный пласт самой разной информации, собрать все свидетельства пока еще живых очевидцев и участников; проникнуть в архивы, до сих пор по большей части засекреченные. Возможно, через много лет – например, на 100-летний юбилей аварии – все документы оцифруют и выставят в открытый доступ, а могучий искусственный интеллект проанализирует их все и выдаст нам подробный анализ. Все посчитает, всех учтет, и сам ужаснется своими электронными мозгами, что же натворили облеченные властью в лихие 80-е прошлого века и сколько задолжали своему народу.
Советская система сделала очень много для ликвидации аварии в кратчайшие сроки, чтобы успокоить международную общественность и показать свое могущество – как она лучше всех умеет справляться с катастрофами самого высокого уровня сложности. И действительно, равных в этом ей не было во всем мире.
К сожалению, методы достижения результата сами стали катастрофой – не техногенной, но гуманитарной. Люди и их здоровье, судьбы десятков и сотен тысяч превратились в инструмент достижения цели, а не в саму цель. И кто из них пожертвовал своей судьбой ради великой цели, а кто просто для удовлетворения идеологических фантомов высокого начальства, поди разбери сейчас.
Не государство обслуживает граждан, а сами граждане становятся винтиками в натужно скрипящем механизме. Все без исключения – от каменщика, строящего дом для переселенцев на радиоактивном пятне, до выдающегося академика. Такова системная основа всех азиатских деспотий, и советская не стала исключением.
«Быть ученым – значит, быть наивным. Мы настолько поглощены поисками правды, что не осознаем, насколько мало людей хотят, чтобы мы ее отыскали. Но она всегда есть, и неважно, видим ли мы ее или нет, выбираем ее или нет. Правду не интересуют наши желания, не интересует наше правительство, наша идеология или религия. Она будет дожидаться своего часа. И это – подарок Чернобыля.
Когда-то я боялся цены правды, но теперь лишь вопрошаю: „Какова цена лжи?“»[7]
Ценой чернобыльской лжи стала судьба целого поколения советских людей и последующий полураспад территории бедствия на независимые куски. Она растет каждый год и уходит за горизонт, как бескрайние Полесские равнины.
Итак, что значил собой Чернобыль для страны, ее жителей и ее истории?
Масштабы последствий небольшого взрыва всего лишь одного реактора, спрятанного на полесских просторах, поражают. Площадь загрязнения превысила 200 тысяч квадратных километров, у Белоруссии заражено более 20% всей территории. В одночасье стали непригодными для земледелия 5 миллионов гектаров земли. Отселены несколько городов и сотни поселков на территории трех республик. Белоруссия и Украина столкнулись с массовым исходом населения, сравнимым с бегством от немецкой оккупации 1941 года. Гектары, километры, проценты…
Как, в каких единицах измерить горечь от потери родного дома, привычного уклада жизни? «Когда объявили эвакуацию и стали давать квартиры в городе, многие из нашей деревни уехали. Там же все удобства, магазины под боком, а к нам автолавка не каждый день приезжала, – рассказывал мне в 2010 году Юлий Иванович Лещинок, единственный житель покинутого белорусского хутора Будовник. – Дома их растащили по бревнышку. Потом они стали жаловаться, что в городе им плохо, что хотят обратно, да куда уж теперь… В живых, почитай, никого не осталось, все перемерли от тоски от той. А мы с бабкой живем…»
Потери в здоровье населения адекватно оценить не представляется возможным – настолько велик их масштаб. Учитывая высокую степень радиоактивного загрязнения, необходимо было выселить белорусские города Брагин, Хойники, Комарин, Ветка, а это десятки тысяч человек.
Власти не решились проводить полномасштабную эвакуацию, оставив людей с невидимой опасностью один на один.
В результате общая смертность в наиболее пострадавшей Гомельской области повысилась почти в полтора раза, а по всей Беларуси – на треть. Люди умирали от болезней крови, органов дыхания, злокачественных опухолей. Это небольшое государство официально было объявлено зоной экологического бедствия.
Такие же проблемы у сотен тысяч ликвидаторов, разбросанных ныне по всем уголкам бывшего СССР. Многие из них потеряли свое здоровье, а зачастую и жизни.
В пресс-релизе Национального радиационно-эпидемиологического регистра российской Академии медицинских наук от 2006 года фигурируют сухие данные: «Согласно прогнозным оценкам, к концу 2006 года в рассматриваемой когорте ликвидаторов ожидается около 10 000 смертей, что составляет около 16% от численности рассматриваемой когорты в 1991 году. Из них 43% – от болезней системы кровообращения. Онкологическая смертность будет составлять 13%. Смертность от травм и отравлений – 25%».
За каждым процентом чей-то муж, чья-то дочь, чьи-то разрушенные планы и судьбы. Все эти потери прямые, но существуют и косвенные, куда масштабнее.
Чернобыль стал началом конца могущественной коммунистической державы, наводившей ужас на весь цивилизованный мир.
Ликвидаторы, идущие плечом к плечу на дымящийся реактор, не могли и подумать, что совсем скоро они станут гражданами разных стран, то конфликтующих, а то и воюющих между собой. Звезда по имени «Полынь» упала на гигантского колосса, и он рухнул, похоронив в своих обломках все надежды чернобыльцев на лучшую долю. Сбылось еще одно библейское предсказание. Будущее и настоящее оказались предопределенными, как в мрачных пророчествах чернобыльских старух.
…Огромный был этот истукан, в чрезвычайном блеске стоял он пред тобою, и страшен был вид его. У этого истукана голова была из чистого золота, грудь его и руки его – из серебра, чрево его и бедра его медные, голени его железные, ноги его частью железные, частью глиняные. Ты видел его, доколе камень не оторвался от горы без содействия рук, ударил в истукана, в железные и глиняные ноги его, и разбил их. Тогда все вместе раздробилось: железо, глина, медь, серебро и золото сделались как прах на летних гумнах, и ветер унес их, и следа не осталось от них; а камень, разбивший истукана, сделался великою горою и наполнил всю землю.