Короче говоря, выбрались мы из Зоны, загнали нас в «вошебойку», или, говоря по-научному, в санитарный ангар. Мыли нас там в трех кипятках и трех щелочах, облучали какой-то ерундой, обсыпали чем-то и снова мыли, потом высушили и сказали: «Валяйте, ребята, свободны». Народу набежало смотреть – не протолкнешься, и ведь что характерно: все только смотрят и издают приветственные возгласы, а взяться и помочь усталым людям ни одного смельчака не нашлось…[18]
Зона обезлюдела, затаилась, погрузилась в тысячелетний радиационный сон…
Но радионуклиды невозможно остановить заборами с колючей проволокой, милицейскими нарядами и грозными распоряжениями правительства. На огромных пространствах нынешней Беларуси, подвергшейся бомбардировке «северного следа», по-прежнему жили люди. Они каждый день дышали пылью, содержащей активные частицы, ели грибы и ягоды, собранные в местных лесах, пили молоко и воду с цезиевой начинкой.
По данным «Чернобыльского форума», «Врачей против ядерной войны» и прочих международных организаций, после аварии в республике зафиксирован резкий подъем уровня онкологических и сердечно-сосудистых заболеваний, врожденных уродств и синдрома Дауна у детей, болезней щитовидной железы и лейкемии у жителей отселенных районов.
Почвы в Гомельской области загрязнены до сих пор. Лидирует городской поселок Брагин с его 5–15 кюри/км2. Статус «чистой зоны», когда эти значения станут менее 1 кюри/км2, он получит лишь к концу этого века.
Тогда же полностью очистятся Ветка, Хойники, Наровля и Чечерск. Областному центру Гомель повезло больше, и мы дожили до его «чистых» времен, обещанных учеными к 2023 году.
Раз уж мы здесь, самое время отправиться в путь и взглянуть на обычную жизнь в необычных радиационных условиях. К тому же совсем необязательно проникать в зоны отчуждения, чтобы увидеть отселенные деревни – их достаточно много и за условной чертой запретов.
Эту поездку можно начать в разных местах и проехать в разных направлениях. Самый простой путь – сесть на поезд и оказаться утром на вокзале в Гомеле или Калинковичах, откуда легко добраться до Хойников. Так получилось, что я проехал этим маршрутом дважды, с разницей в 15 лет. И получил самые разные впечатления от боли утраты и крушения надежд до успокоения и понимания, что все в итоге будет хорошо.
Воспоминания, воспоминания… Всего-то два дня, а кажется прошел сквозь лихие года, когда перестройка сперва накрыла Хойники своей неразберихой, потом ухнул чернобыльский реактор и щедро сыпанул отравы на колхозные поля. Затем пришли пьяные вдрызг солдаты и милиция, выгоняя обезумевший от горя народ из своих хат, а уж дальше и развал государства, и развал всего и вся, и хмурые мужики со своими «а пошло все на…». Все это пронеслось, промелькнуло перед глазами, и невозможно уже разобрать, что было главным – оценивающий взгляд последнего жителя поселка, предлагающего «свойские грибочки» заезжему гостю с фотокамерой, или скорбный памятник брошенным деревням в Брагине.
Распрощавшись с экскурсионной группой в Хойниках, я поехал устраиваться на ночлег. Как же все поменялось за эти 15 лет! Тогда я приехал сюда тоже к вечеру, автобусом из Калинковичей, и это означало ночлег в жуткой, но единственной местной «гостинице», не имевшей названия и больше похожей на коровник. Сейчас же, после капремонта, на ее месте работает вполне пристойная «Журавинка», где есть даже чистое белье, свой санузел и непродавленный матрас. XXI век, хоть и с опозданием, но пришел в радиационную столицу Гомельщины.
Город разделен на две части – центральную и новые жилые районы, соединенные единственной дорогой. Впервые он упомянут в летописях XVI века как местечко Брагинского графства Великого княжества Литовского. Нет уже давно в помине тут графьев и князей, одни пролетарии, впрочем, ничем не отличающиеся от любых иных в провинциальных городках бывшего СССР. И это тоже шаг в будущее. Я прекрасно помню другие Хойники, где полупьяные мужики шатались по улицам, одетые во все серо-коричнево-черное, а чаще всего в камуфляжную форму. Безысходность – вот то верное слово, коим можно было описать атмосферу 15-тысячного городка конца первого десятилетия текущего века.
Сейчас же все изменилось, и я долго подбирал определение, на что же это похоже. Точно – воинская часть. Все старое, но вычищенное и аккуратно побеленное. Мало автомобилей, да и людей на улицах тоже. Видимо, все заняты делом и работают. Какой контраст с вечно гуляющей и заседающей по кофейням Москвой.
Общее у нас сегодня одно – радиационный фон. За те же 15 лет он упал в Хойниках почти вдвое, как и повсюду в округе, приблизившись к стандартным 25–35 мкР/ч. Такие значения, при желании, можно найти в любом российском городе. Это означает, что нормальная жизнь вернулась в умирающий город значительно раньше, чем это предполагалось наукой.
Я же вернулся сюда по одному очень важному делу, непосредственно связанному с историей чернобыльской катастрофы. И теперь иду по улице Мира, к своей цели, мимо корпусов районной больницы.
Она принимала первый удар на себя. Сюда свозили пострадавших ликвидаторов, жителей причернобыльских сел и всех-всех, кто успел наглотаться радиационной пыли, съесть зараженных продуктов или просто присесть в неудачном месте. Население было напугано еще долгие годы и по каждому поводу бежало к врачам («что-то в боку стрельнуло – это не от радиации?», «прыщик вскочил на носу – это не опухоль?» и так далее). Больницу заваливали гуманитарной помощью из Европы, зачастую оказывающейся неликвидами или старьем с просроченными сроками реализации. Спасибо и на этом – по крайней мере, медицинское оборудование здесь гораздо лучше, чем во всех соседних райцентрах.
В 10 минутах ходьбы от больницы по улице Мира стоит здание управления Полесского радиационно-экологического заповедника. На сей раз прохожу мимо, но хорошо помню свой предыдущий визит. Из начальства на месте тогда оказался главный лесничий Максим Владимирович Кудин, гостеприимно рассказавший заезжему журналисту о своих владениях и истории родного города после аварии.
По его словам, работники ПГРЭЗ ежегодно проверяются в больнице на наличие радиации в организме, и превышений допустимых доз не было уже давно.
Исключения бывают лишь тогда, когда кто-нибудь хорошо отужинает мясом кабанов, подстреленных браконьерами в зоне глубокой консервации. Кабаны питаются мхами, аккумулирующими нуклиды, и потому наиболее опасны, в отличие от лосей, срывающих листья, кору и побеги с деревьев.
Сразу после аварии в Хойники нагрянули военные и стали поливать улицы дезактивационной жидкостью. В здании на центральной площади расположился белорусский штаб по ликвидации последствий аварии. Средний фон на линии Калинковичи – Хойники составлял 18 000 мкР/ч, о чем высшее партийное руководство информировал 28 апреля 1986 года директор Института ядерной физики Белоруссии профессор В. Нестеренко. Город планировали отселять, но потом передумали – слишком много хлопот. Многие его жители уехали сами, оставив свои квартиры переселенцам зоны отчуждения и эмигрантам из Средней Азии и Закавказья.
Почти все молоко и мясо, произведенное поначалу, браковалось и подлежало захоронению, но потом Санэпиднадзор изменил нормы, и продукция резко «улучшилась». Кстати, львиная его доля шла в Минск и другие города. В местные магазины же поставляется продукция, прошедшая жесткий радиационный контроль, – уровень грамотности населения в этом аспекте очень высок.
Дальнейшая прогулка по улице Мира и поворот налево, на узенькую Восточную улицу, выводят за пределы городской застройки к лесу и грунтовой дороге на отселенную деревушку Будовник, до которой всего 20 минут хода.
Типичный белорусский поселок, состоявший когда-то из одной улицы и нескольких десятков деревянных изб. Это и есть моя конечная цель, едва ли не главная нынешнего приезда в Беларусь.
Я уже был здесь 15 лет тому назад. Так же шел по проселочной дороге из Хойников. С бумажной распечатанной картой вместо современных навигаторов в телефоне. Деревушка оказалась пустой, всего с одним жилым домом. Его хозяева, 70-летние Юлий Иванович и Ольга Федоровна Лещинок, поначалу сильно удивились, встретив незнакомого человека с фотокамерой, но потом разговорились и впустили в дом. Много рассказывали о послеаварийном прошлом, в основном с содроганием.
Деревушку выселили в 1991 году, выдав жителям квартиры в Хойниках или небольшие денежные компенсации. Они – единственные, кто отказался уезжать, несмотря на все угрозы и увещевания. Ольга Федоровна вспоминала: «У вас тут 90 кюри на крыше, бабка, облысеешь!» – кричал мне солдатик с большим дозиметром и палкой. И что, облысела я? На, смотри!» С этими словами она сняла платок и распустила по спине густые волосы, сделавшие бы честь иной молодухе.
«Почти все соседи, что съехали в Хойники, спились и померли, – поддержал ее Юлий Иванович. – А мы тут с 1946-го живем и на тот свет не торопимся. Только придется скоро и нам в город перебираться – здоровье уже не то. И умрет тогда Будовник окончательно».
Гостеприимная пара накрыла тогда на стол разносолы, да все собственного приготовления. И вот тут я струсил, отказался от угощения, отнекиваясь, что вот только недавно отобедал. Хрустнул символически соленым огурчиком, да и все. Не прошел проверку на сопричастие. Оставил их за чертой, разделяющей НАС, живущих в нормальном мире, где не принято думать о чистоте продуктов на цезий и стронций, и ИХ, не ведающих, что творят, когда выкапывают картошку у себя на участке, попавшем под северный выброс 4-го реактора ЧАЭС.
И вот я снова здесь, через много лет, чтобы исправить ошибку. Признаюсь, до самого последнего момента, до последнего поворота на ту самую улицу я тешил себя надеждой, что они в добром здравии и по-прежнему живут в родном доме, наперекор всему. Умом понимал, что это нереально, но сердце отказывалось слушать. Ведь я же сам писал после той встречи о судьбе Будовника: «Бывшие жители, затосковавшие по своей деревне, хотели вернуться, но их дома уже разобрали мародеры. Некоторые из них сняли с фундамента и увезли на машинах в неизвестном направлении. Лишь дом единственной семьи да гнездо аиста на столбе поддерживают жизнь в Будовнике, но надолго ли? Пройдет совсем немного – и пополнит его название список погибших деревень на памятнике в Хойниках. Летопись чернобыльских потерь продолжается…»
Надежды оказались напрасными… Та самая изба, с трудом узнаваемая. Наглухо заколоченные ставни, крыша со следами масштабного пожара. Внутри ничего нет, совсем ничего. От соседнего сарая, откуда Ольга Федоровна доставала свои припасы, остался лишь каменный остов.
Сердце внезапно заныло. Жизнь ушла из Будовника, как и из Тульговичей, Залесья, десятков других деревень, переживших события 1986 года. А я так надеялся на это маленькое околочернобыльское чудо, так надеялся застать эту чудесную пару и закрыть свой долг перед ними. Надеюсь, они все же просто переехали, и кто-то им расскажет, что опять приезжал этот журналист из Москвы, как там его звать-то, очень интересовался их судьбой и написал об этом в книге.
Судьбой последних могикан из погибшего Будовника.
И вот почему я предупреждал, что Зона беспощадна к таким поселкам, почему вы можете приехать завтра на место, упомянутое кем-то (например, мною) совсем недавно, и разочарованно присвистнуть: «Да здесь все не так, как написано! Почти ничего не осталось!»
Я совсем не узнал остатки села, в котором побывал всего-то 15 лет тому назад. Оно исчезло, практически полностью. Только знакомая узкая дорожка обозначала бывшую улицу и лесополосы по краям ее, вместо домов. Ничего, даже фундаменты исчезли под натиском природы и распаханных рядом полей. Как ни старался я, продираясь в заросли, как ни изучал места, на которых совершенно точно еще на моей памяти стояли полуразрушенные кирпичные и деревянные коробки брошенных избенок, так ничего и не нашел. Не было и электрических столбов, на которых когда-то вили свои гнезда перелетные птицы. Остался лишь один заколоченный дом и моя память. Надо ли возвращаться сюда еще один раз, через 15 лет, я решу позже, по дороге в Брагин.
Маршрутка до Брагина везет пассажиров по вполне приличной дороге, проложенной заново после аварии на ЧАЭС. Если фон в Хойниках и на дорожном покрытии не превышает 30 мкР/ч, то в траве на обочинах он иногда в два раза выше. У шоссе как призраки выстроились пустые дома брошенных деревушек. Тот факт, что зона отселения находится в 1–8 км от трассы, никак не мешает атмосфере всеобщего запустения. Пальмира, Сокол, Рудаков, Щербины, Острогляды, Красная Гора – лишь редкие самоселы доживают свой век среди развалин, заросших деревьями. Чернобыль повсюду, он не закончился со строительством спасительной Арки, он здесь и сейчас каждую минуту, напоминает о себе пустыми глазницами домов.
Жизнь утекает отсюда, как и из Будовника, сама, без официального отчуждения и столбов с колючкой. Я уже плохо помню, где раньше видел людей, а где их уже не было. Только исчезли разговоры соседей по маршрутке – о радиации и болезнях, ею вызванных. Помню из давней поездки по этому же маршруту вздохи пожилой белоруски с костылем в руках: «Та кости совсем не держуть, врачиха в Хойниках сказала – от той радиации, чтоб ее…» Сейчас же все пассажиры сосредоточенно копаются в смартфонах.
И еще помню удивление и радость от увиденного тогда в Брагине. Этот небольшой городок-поселок разительно отличался от депрессивных Хойников. Красивая площадь, ухоженные газоны, по-европейски вылизанные улицы. И это несмотря на сумасшедший уровень загрязнения сразу после аварии, на угрозу отселения и десятки погибших деревень вокруг. Территория ПГРЭЗ подходит прямо к городским окраинам, напоминая о себе милицейскими патрулями и КПП со шлагбаумами на проселочных дорогах.
Говорят, тогда от выселения Брагин спас его глава, в короткие сроки превративший свой поселок в образцово-показательный – да так, что не решилось высокое начальство трогать «витрину восстановления пострадавших территорий». За это заплатили своим здоровьем горожане: радиационный фон в первые дни после аварии доходил до 30 000 мкР/ч! Сюда возили иностранных журналистов и высокие правительственные делегации, предварительно заменив все дороги и проведя дезактивационные работы. Несмотря на все усилия, сегодня город остается самым «грязным» в Беларуси – до 50–55 мкР/ч.
На центральной площади Брагина помимо обязательного танка скромно в уголке разместился монумент памяти уроженца города Василия Игнатенко – первого пожарного, поднявшегося на кровлю 4-го реактора. Молодой парень-здоровяк 25 лет от роду скончался в числе своих товарищей 13 мая 1986 года и похоронен в Москве на Митинском кладбище. В Брагинском историческом музее с сентября 2008 года работает экспозиция, посвященная Герою Украины. За бюстом Игнатенко, установленным на площади список десятков деревень Брагинского района, отселенных навсегда.
Пустуют и некоторые дома в самом Брагине. Один из них застыл прямо у городского автовокзала. Дорога до Иолчи мало отличается от увиденного на участке Хойники – Брагин. Все те же развороченные хаты вперемешку с обитаемыми, все те же разговоры о радиации среди пассажиров автобуса. Кажется, что нет больше другой темы у людей для беседы – как у москвичей о погоде и пробках.
Из Брагина мне теперь одна дорога – на северо-восток, в Гомель. Но я хорошо помню и две южные, до Иолчи и Комарина. Одна из них целиком проходит по границе ПГРЭЗ. Если Брагин находится на расстоянии 45 км от ЧАЭС, то ближе к концу южного маршрута это расстояние сокращается до 23.
Только чудо спасло Иолчу от попадания в зону отселения, как это произошло с соседними Лядами – радиоактивное облако прошло мимо. Автобусы обычно идут по той дороге, что чуть севернее, и доезжают до Комарина, но некоторые поворачивают к селам Савичи и Двор Савичи, что находятся прямо у границы заповедника, ничем не обозначенной и никем не охраняемой. Савичи оказались почти нежилыми, но брошенные дома на удивление хорошо сохранились. Дворы Савичей, наоборот, наполовину обитаемые, в основном самоселами. На улочках трудно было встретить трезвого человека; непонятно, что вообще держало людей в такой глухомани. Однако для дикого сталкера здесь настоящий рай: есть автобусное сообщение, лавка с продуктами и тупиковая дорога вглубь заповедника с брошенными деревнями Пучин, Жердное и Выгребная Слобода. Риск попасться патрулю минимален, а расстояние в 13 км удобно для однодневной вылазки.
Мой автобус тем временем, описав крюк и развезя селян по своим домам, возвратился на шоссе и доехал до станции Иолча, откуда до войны ходили электрички на Славутич – Чернигов. Не было никаких постов на условных границах двух стран, и пограничники с дозиметрами проверяли документы прямо в вагонах. Помнится, при мне вдруг резко щелкнул дозиметр: какой-то дедок вез из Иолчи мешок с луком. Погранец равнодушно пожал плечами и прошел дальше. «Чернобыль только начинается», – подумал я тогда, ожидая чьей-нибудь реакции, но ее не последовало. Подумаешь, трещит, обычное дело.
Сменилась эпоха. Сегодня этот самый юго-восточный отросток Беларуси превратился в тупик, где редки даже рейсовые автобусы, а любое незнакомое лицо резко привлекает внимание пограничников и грозит долгими расспросами о цели визита. Поэтому я не испытываю судьбу и еду из Брагина сразу в Гомель.
Этот полумиллионный промышленный центр, занявший берег реки Сож, считается третьим по загрязнению воздуха в Беларуси и относится к району периодического дозконтроля по цезию: до 3 кюри/км2. Но ему сильно повезло в 1986-м, когда радиоактивные осадки выпали основной массой южнее и севернее, отложив необходимость крупномаштабной эвакуации. Трудно представить себе последствия отселения областного центра – возможно, сегодня он стал бы крупнейшим в мире брошенным городом. Беда прошла мимо, но недалеко: зона отселения начинается в 25 км северо-восточнее, у станции Ветка, и тянется почти до Могилевской области.
Центр города довольно приятен для прогулок и может похвастаться исторической застройкой, но дела чернобыльские зовут в Фестивальный парк, куда перевезен Свято-Михайловский храм – деревянная церковь с уникальной судьбой. Построенный в 1909 году в деревне Вылево Добрушского района в честь святого Архистратига Михаила, он более семидесяти лет служил сельским прихожанам. Однако в 1986 году Вылево стало частью Зоны отчуждения. Деревня опустела, а храм бросили в одиночестве среди зараженных земель.
В 2001 году было принято решение спасти заброшеннное строение и перенести его в Гомель. Работы вели курсанты института МЧС под руководством епископа Гомельского и Жлобинского Аристарха. Каждое бревно разбиралось с осторожностью, чтобы сохранить историческую ценность постройки. В 2003 году его зачем-то попытались поджечь, но пожар удалось вовремя потушить, и реставрация продолжилась. В 2005-м храм водрузили на новое место, и через год митрополит Филарет освятил его.
Сегодня Свято-Михайловский храм – действующий духовный центр. Его отличают классическая крестово-купольная архитектура, двухъярусная колокольня и деревянные стены. Пятиярусный иконостас, созданный мастерами Жировичского монастыря, и старинные надписи на бревнах, датированные 1909 годом, напоминают о прошлом. На небольшой территории нашлось место и для трогательного памятника с именами погибших пожарных и списком отселенных белорусских деревушек. Напоминание о стойкости и значении веры, перенесенной через десятилетия. И лучшее место, чтобы подвести итоги всех чернобыльских маршрутов, распрощавшись с многострадальной Беларусью. Страной, оставленной всем мировым сообществом один на один с невидимым могущественным врагом.
Совсем скоро закончится сороковой сезон самого печального и масштабного сериала в мире под названием «Чернобыль». И я встречаю этот юбилей на Митинском кладбище Москвы, перед памятником, у которого всегда множество цветов.
«А где здесь лежат чернобыльцы?» – на этот вопрос охранники привычно машут рукой в сторону церквушки – «Вон, пятьдесят метров пройдите».
Удивительное чувство. Словно к своим старым знакомым прихожу, хоть и ни разу не встречались. Я столько писал о них, рассказывал другим людям, что уже воспринимаю эту историю как свою. Чуть ли не сам находился в ту ночь рядом с ними, плечом к плечу, разгребая радиоактивные завалы.
Они лежат рядами, все 28 человек. Точнее, 27. Валерий Ходемчук так и остался в недрах 4-го энергоблока, ставшего естественной могилой. Здесь только его символическое надгробье. Инженер-наладчик Владимир Шашенок перезахоронен на Митинском кладбище в 1988 году, а до этого два года пролежал в Чистогаловке, неподалеку от ЧАЭС. Его здесь вообще не должно было быть, ведь инженер за пару лет до аварии уволился со станции и перевелся в Смоленск. Но судьба в виде распоряжения начальства на проведение эксперимента все равно привела его сначала в деаэраторную 4-го блока и в итоге сюда, на Аллею героев.
Мемориал весь обложен гранитными плитами. У каждого обелиска портрет, выдавленный в бронзе, на века.
Я знаю, что находится под ними. Тела сначала запаивали в непроницаемую пленку, затем клали в деревянный гроб. Потом и его запаивали в пленку, чтобы положить в другой гроб, цинковый. А вырытую могилу заливали бетоном, ведь под землей материя разрушается быстрее, чем распадаются эти проклятые изотопы.
Ветер сдувает с обелисков цветы. Я восстанавливаю порядок – эти люди заслужили, чтобы спустя сорок лет все было красиво. Сбеги они в ту ночь со своих постов, кто знает, что по итогу случилось бы с Европой.
Многие знания умножают печали. Я знаю о чернобыльской истории, как мне кажется, почти все и как мог рассказал на этих страницах. Но то лишь капля в море скорби, поверьте. Новые события, факты, воспоминания, открывающиеся архивы, документальные и художественные произведения пополняют бесконечный трагедийный сериал ежедневно.
Мы расстанемся с вами здесь, на Митинском кладбище, чтобы вновь собраться когда-нибудь – пока не знаю когда. Но знаю где. Надеюсь, перед тем самым зданием ДК «Энергетик», снова с Сашей Сиротой, Сергеем Мирным, Сергеем Паскевичем и прочими ангелами-хранителями Зоны, оставшимися ныне по ту сторону закрытых границ. У нас есть дело, настолько важное и длительное, что его невозможно завершить при нашей жизни. Потому и маршрут совпадает до последней точки: «Чернобыль, Припять, далее нигде…».