О себе скажу быстро,

Не успею надоесть.

Слышишь ли ты мой голос?

Так вот, это я и есть.

На следующий день, перерыв весь гардероб и не найдя подходящего наряда – зимних вещей у меня не так много, и на этой неделе я успела поносить их все, – я наконец извлекаю из шкафа фиолетовую кофту. Принюхиваюсь: вроде бы чистая. Сбрызнув ее на всякий случай духами, я чищу зубы, поправляю макияж, еще раз чищу зубы и распускаю волосы. Несколько прядей завиваю, а когда собираюсь надеть серебряные серьги, в дверь ванной стучат.

Заходит мама с кипой полотенец и кладет их в шкафчик рядом с душевой кабиной.

– Куда-то собираешься? – спрашивает она, присаживаясь на край ванны.

– Вот именно. «Куда-то». – Я надеваю серьги, пытаясь скрыть улыбку. – Не представляю куда. Он даже не спрашивал, хочу ли я идти с ним на свидание!

Мама встает и, прислонившись к дверному косяку, наблюдает за мной. За считаные месяцы после смерти папы она заметно состарилась. Раньше ее зеленые глаза так ярко горели на белом фарфоровом лице, что дух захватывало, а теперь под глазами лежат темные круги, изумрудный огонь померк… Она выглядит усталой. И печальной.

– Что ж, тебе уже восемнадцать. Я успела надавать тебе столько советов насчет парней и свиданий – на всю жизнь хватит! Но на всякий случай коротко обобщу: в ресторане не заказывай блюда с луком и чесноком, не выпускай из виду свой бокал и всегда предохраняйся.

– Мам! – закатываю я глаза. – Ты же знаешь, что я прекрасно помню эти правила, а насчет последнего тем более можешь не волноваться. Пожалуйста, я тебя умоляю, ни слова об этих правилах Уиллу, хорошо? Пообещай!

Мама обещает.

– Что ж… Расскажи мне о Уилле. Он работает? Учится? На кого? Он маньяк? – на голубом глазу спрашивает она.

Я выхожу из ванной в спальню и наклоняюсь, чтобы выбрать обувь. Мама идет следом и садится на кровать.

– Если честно, я о нем ничего не знаю. Даже возраста не знала, пока ты не спросила.

– Вот и хорошо.

– Хорошо? – удивляюсь я. – Что же в этом хорошего? Мне предстоит провести в его обществе несколько часов. А вдруг он в самом деле маньяк?

Я хватаю с пола сапоги и подсаживаюсь к маме, чтобы их надеть.

– Зато вам будет о чем поговорить. Для этого первые свидания и придуманы.

– Тоже верно, – киваю я.

Мама действительно дала мне немало ценных советов. Она всегда знала, что я хочу услышать, но говорила лишь то, что мне нужно знать. Папа был ее первым парнем, поэтому для меня остается загадкой, откуда она столько знает о свиданиях, парнях и отношениях. Ведь знания приобретаешь с опытом, так? Видимо, моя мама – исключение из правила.

– Слушай, ты познакомилась с папой, когда тебе было восемнадцать, – говорю я, надевая сапоги. – То есть вы оба были еще очень молоды. Ты никогда не жалела о своем выборе?

Мама отвечает не сразу: сперва ложится на кровать, закинув руки за голову, и обдумывает мой вопрос.

– Не жалела. Ставила ли свой выбор под сомнение? Безусловно. Но никогда о нем не жалела.

– А есть разница?

– Конечно. Жалеть бесполезно и даже вредно. Ты зацикливаешься на прошлом, которого уже не изменить. А вот сомневаться в моменте – очень даже нужно, чтобы в будущем не жалеть о своих решениях. Я долго сомневалась, стоит ли связывать жизнь с твоим отцом. Люди часто принимают спонтанные решения, слушая лишь свое сердце. Но прочные отношения – это не только любовь.

– Поэтому ты всегда говоришь, чтобы я думала головой, а не сердцем?

Мама садится и берет меня за руки.

– Лейк, хочешь, дам тебе настоящий совет, а не список запрещенных продуктов?

Неужели все это время она чего-то недоговаривала?

– Конечно, хочу!

Голос у нее изменился, утратил властные родительские нотки, а значит, в этой беседе мы с ней на равных. Не мать и дочь, а две взрослые женщины. Она садится по-турецки и заглядывает мне в глаза.

– Прежде чем связать свою жизнь с мужчиной, каждая женщина должна ответить себе на три вопроса. Если хотя бы на один из них ответ будет отрицательный, беги от него со всех ног.

– Мам, это же просто свидание, – смеюсь я. – Никто ни с кем свою жизнь пока не связывает.

– Знаю, Лейк. И все же выслушай. Я говорю серьезно. Если ты не можешь ответить «да» на все три вопроса, лучше не трать время на отношения.

Я открываю рот, но тут же понимаю, что веду себя как ребенок. Нет, лучше не буду ее перебивать.

– Итак, вопросы: всегда ли он относится к тебе с уважением? Если через двадцать лет он ни капельки не изменится, захочешь ли ты по-прежнему быть его женой? И наконец: хочется ли тебе рядом с ним быть лучше и развиваться, вдохновляет ли он тебя? Если на все три вопроса ты ответила «да», знай: это достойный человек.

Я глубоко вздыхаю, пытаясь осмыслить мамин мудрый совет.

– Да уж, непростые вопросы. И что, с папой ответ на все три был «да»?

– Конечно, – уверенно отвечает мама. – Сколько бы раз я их себе ни задавала.

Ее взгляд становится еще печальней. Она любила отца. Зря я подняла сейчас эту тему. Обнимаю маму и чувствую укол совести: очень давно ее не обнимала. Она целует меня в макушку и с улыбкой отстраняется.

Я встаю, разглаживая на себе кофту.

– Ну? Как я выгляжу?

– Как взрослая, – со вздохом отвечает мама.

На часах ровно семь тридцать, поэтому я иду в гостиную, беру куртку Уилла, которую он уговорил меня надеть вчера утром, и подхожу к окну. Уилл как раз вышел из дома, поэтому я выхожу на крыльцо. Он поднимает глаза, замечает меня и открывает дверцу машины.

– Ты готова?

– Да!

– Тогда поехали!

Я не двигаюсь с места. Просто стою, приосанившись, на своей дорожке.

– В чем дело? – со смехом спрашивает Уилл и всплескивает руками.

– Ты сказал, что заедешь за мной в полвосьмого. Вот я и жду, когда ты за мной заедешь.

Он расплывается в улыбке и садится за руль. Сдает задом по своей подъездной дорожке прямо на нашу, чтобы пассажирская дверь оказалась передо мной. Потом выскакивает, обегает машину и, распахнув дверцу, галантно приглашает меня в салон. Сегодня он приоделся: на нем свободные джинсы и черный лонгслив с узкими рукавами. Вид его обтянутых бицепсов сразу напоминает мне о том, что надо вернуть куртку.

– Пока не забыла! Вот, купила тебе маленький подарок.

– Спасибо! Ух ты, даже пахнет мной, – говорит он, с улыбкой вставляя руки в рукава.

Когда я пристегиваюсь, он закрывает дверь и идет к своему месту. Тут я замечаю, что в салоне пахнет… сыром. Не старым черствым сыром, а свежим. Чеддером вроде. В животе сразу начинает урчать. Интересно, где мы сегодня будем ужинать?

Сев за руль, Уилл достает с заднего сиденья бумажный пакет.

– Времени на еду особо нет, поэтому я приготовил нам сэндвичи с жареным сыром.

Он вручает мне один сэндвич и бутылочку содовой.

– Ничего себе! Такое со мной точно впервые, – говорю я, удивленно глядя на еду. – И куда же мы так торопимся? – Я открываю бутылку. – Очевидно, не в ресторан.

Уилл разворачивает свой сэндвич и, уже выруливая со двора, отвечает с набитым ртом:

– Сюрприз! Вчера я узнал о тебе гораздо больше, чем ты обо мне. Поэтому сегодня нам надо наверстать упущенное. Ты узнаешь, что собой представляю я.

– Интригующе! – говорю я. И ни капли не лукавлю.

Мы доедаем сэндвичи, я убираю мусор обратно в пакет и закидываю его на заднее сиденье. Не очень понимая, чем заполнить тишину, я наконец спрашиваю Уилла о его семье.

– Расскажешь о своих родителях?

Он делает глубокий вдох и медленно выдыхает, как будто мой вопрос пришелся ему не по душе.

– Знаешь, Лейк, я не фанат светских бесед. Давай будем изобретательнее. – Подмигнув мне, он удобнее устраивается на сиденье.

Мы в машине одни, Уилл не желает болтать, а хочет, чтобы я была изобретательнее. Стоп. Это он мне сейчас что предлагает?! Увидев мое настороженное лицо, он понимает, что я неправильно истолковала его слова.

– Ох, Лейк, нет! Я только хотел придумать какую-то необычную тему для разговора.

Облегченно выдыхаю. А я уж было подумала, что нашла в нем изъян.

– Давай.

– Я знаю одну игру, называется «То или это?». Играла когда-нибудь?

Мотаю головой.

– Нет. Ходи первый.

– Окей. – Он откашливается и придумывает вопрос. – Что ты предпочтешь: прожить всю жизнь без рук или с руками, которые тебя не слушаются?

Ну и вопросик! Да уж, это свидание точно не похоже на остальные свидания в моей жизни. В хорошем смысле.

– Ну… – медлю я. – Наверное, я все же предпочту жить с руками.

– Серьезно? Да ладно! Ты же ничего не сможешь ими делать! – восклицает Уилл, принимаясь бешено размахивать руками. – Они могут болтаться во все стороны, и ты будешь постоянно бить себя по лицу. Или того хуже: схватишь нож и саму себя зарежешь!

Смеюсь.

– Не знала, что в этой игре есть правильные и неправильные ответы.

– Играешь ты хуже некуда, – дразнится он. – Теперь твоя очередь задавать вопрос.

– Хорошо, дай подумать.

– Надо всегда держать вопрос наготове!

– Да ладно тебе, Уилл! Я об этой игре узнала тридцать секунд назад. Дай мне минуту на размышления.

Он легонько стискивает мою ладонь.

– Да я шучу. Думай, конечно.

Потом Уилл подсовывает свою руку под мою, и наши пальцы сплетаются. Все происходит так легко и непринужденно, словно мы всю жизнь за руки держались. И вообще мне пока легко с Уиллом. У него отличное чувство юмора. Я так запросто смеюсь, учитывая, что не смеялась уже много месяцев. И еще мне нравится держать его за руку. Очень нравится.

– Хорошо, придумала, – говорю я. – Что ты предпочтешь: раз в день, в непредсказуемое время писать на самого себя – или писать на других?

– Смотря на кого. Можно писать только на тех, кто мне не нравится? Или это будут случайные люди?

– Случайные.

– Тогда на себя, – без промедлений отвечает Уилл. – Теперь я спрашиваю. Какой рост ты предпочла бы иметь – четыре фута или семь?

– Семь, – отзываюсь я.

– Почему?

– Нельзя спрашивать почему! Так, поехали дальше. Ты предпочел бы каждый день выпивать на завтрак галлон свиного жира или съедать пять фунтов попкорна на ужин?

– Пять фунтов попкорна на ужин.

Мне определенно нравится эта игра. Нравится, что Уилл не пытается произвести на меня впечатление ужином в дорогом ресторане. И что я понятия не имею, куда мы едем. Мне нравится даже то, что при встрече он не стал отвешивать мне комплименты – с этого ведь обычно начинаются свидания? Словом, пока мне нравится все происходящее. Будь моя воля, я все два часа каталась бы с Уиллом на машине и играла в «То или это» – получилось бы самое классное свидание в моей жизни, честное слово.

Но нет. В конце концов мы подъезжаем к месту нашего назначения. Увидев вывеску на здании, я моментально напрягаюсь.

«КЛУБ “ДЕВЯТЬ”»

– Эм-м… Уилл? Я не танцую, – выдавливаю я, надеясь на понимание с его стороны.

– Хм. Я тоже.

Мы выходим на улицу и встречаемся у капота. Не знаю, кто первым протягивает руку, но наши пальцы опять сплетаются в темноте, и Уилл ведет меня за собой к входу. На двери висит табличка:

Закрыто на слэм

По четвергам

С 20:00 до последнего гостя

Вход бесплатный

Участие в слэме – 3$

Не читая написанного на табличке, Уилл открывает дверь. Я уже хочу сказать, что клуб закрыт, но он так уверенно заходит… Тишина тут же сменяется гулом толпы. Мы проходим через холл и попадаем в главный зал. Справа – пустая сцена, а весь танцпол заставлен столиками и стульями. Клуб забит до отказа. За столом у самой сцены успеваю заметить компанию совсем юных ребят лет четырнадцати. Уилл сворачивает налево, к пустому столику в дальнем конце зала.

– Там потише, – поясняет он.

– А у вас вообще-то со скольки лет можно ходить по клубам? – спрашиваю я, косясь на подростков у сцены. Они тут явно лишние.

– Сегодня это не клуб, – говорит Уилл, пока мы усаживаемся на полукруглый диванчик, обращенный к сцене.

Я двигаюсь на середину, чтобы лучше видеть сцену. Уилл садится рядом.

– Сегодня здесь будет слэм, – добавляет он. – По четвергам клуб закрывают, и люди приходят сюда участвовать в слэме.

– Что такое слэм? – спрашиваю я.

– Это поэтический вечер, – улыбается он. – Поэзия – моя страсть.

Серьезно? Красавчик, который сумел меня рассмешить, еще и стихи любит?! Кто-нибудь, ущипните меня! Хотя нет, лучше не надо. Не хочу просыпаться.

Уилл откидывается на спинку дивана и смотрит на сцену. Глаза у него горят, когда он начинает рассказывать.

– Люди поднимаются на сцену и изливают душу – словами, жестами, интонацией, движениями. Это потрясающе. Здесь ты не услышишь ни Дикинсон, ни Фроста.

– Это конкурс?

– Сложно сказать. В разных клубах бывает по-разному. Обычно выступающих оценивают судьи, которых случайным образом отбирают из числа зрителей. Каждое выступление получает оценку в баллах. Тот, кто к концу вечера наберет больше всего баллов, побеждает. По крайней мере, в этом клубе слэм устроен именно так.

– Ты участвуешь?

– Иногда. А бывает, судействую или просто слушаю.

– А сегодня будешь выступать?

– Не-е-ет. Сегодня я зритель. У меня нет ничего свежего.

Очень жаль. Здорово было бы увидеть, как он выступает.

– Досадно, – говорю я.

Пару минут мы молча разглядываем толпу зрителей у сцены. Уилл толкает меня в бок и спрашивает:

– Напитки закажем?

– Конечно. Мне шоколадное молоко.

Он приподнимает одну бровь.

– Шоколадное молоко? Серьезно?!

Киваю.

– Со льдом.

– Ну ладно. – Уилл выбирается из-за стола. – Ваше шоколадное молоко со льдом будет через одну минуту!

Пока он ходит за напитками, на сцену поднимается ведущий и пытается немного раскачать толпу. В дальнем конце зала, где находится наш столик, никого нет, и я чувствую себя немного по-дурацки, когда ору «Да-а!» вместе с остальными. Поэтому вжимаюсь поглубже в диван и решаю, что до конца вечера буду просто зрителем.

Ведущий объявляет, что настало время выбрать судей, и зрители отвечают радостным ревом: в жюри хотят почти все. Через несколько минут за судейским столом оказывается пять случайно отобранных зрителей. Когда к столику подходит Уилл с напитками, ведущий сообщает, что теперь выберет «жертву», – и указывает на очередного случайного зрителя.

– Что еще за «жертва»? – спрашиваю я Уилла.

– Жертва выступит первой и вне конкурса. Чтобы судьи немного пристрелялись перед состязанием.

– То есть вызвать могут кого угодно? – Мне становится не по себе. – А если выберут меня?

Уилл улыбается.

– На такой случай лучше иметь что-нибудь наготове.

Он делает глоток из своего стакана и откидывается на спинку диванчика, нащупывая в темноте мою руку. Впрочем, на сей раз наши пальцы не сплетаются. Вместо этого он кладет мою руку себе на ногу и поглаживает ее кончиками пальцев: ласково обводит каждый палец, все впадинки и бугорки. Каждое его прикосновение – как электрический разряд по коже.

– Лейк, – тихо произносит он, продолжая плавно скользить пальцами по моему запястью и пальцам. – Не знаю, что именно в тебе так меня привлекает… Но ты мне очень нравишься.

Уилл берет меня за руку и переключает внимание обратно на сцену. Я делаю вдох и, потянувшись за стаканом, залпом выпиваю все шоколадное молоко. Лед приятно холодит губы. Я слегка остываю.

Жертвой становится девушка лет двадцати пяти. Она объявляет, что прочтет небольшую вещицу под названием «Синий свитер». Свет в зале гаснет. В белом луче прожектора – лишь исполнительница. Она берет микрофон и, опустив глаза, делает шаг вперед. Зрители умолкают, и в тишине звучит только ее дыхание.

Не поднимая взгляда, она подносит руку к микрофону и начинает постукивать по нему пальцем. Двойные удары имитируют биение человеческого сердца. Я ловлю себя на том, что затаила дух.

Бом бом

Бом бом

Бом бом

Ты это слышишь?

(Она делает особый упор на последнем слове).

Так звучит мое сердце.

Бом бом

Бом бом

Бом бом

Ты это слышишь?

Так звучит твое сердце.

Был первый день октября. Я надела синий свитер, тот самый, из «Диллардс», помнишь его? Вязаный, с двойной резинкой и дырочками для больших пальцев на концах рукавов, чтобы можно было греть руки, когда не хочется надевать перчатки. Тот самый свитер, помнишь, ты еще говорил, что в нем глаза у меня похожи на отражения звезд в океане.

В ту ночь ты обещал любить меня вечно…

И любил.

Еще как!

Потом был первый день декабря. Я надела синий свитер, тот самый, из «Диллардс», помнишь его? Вязаный, с двойной резинкой и дырочками для больших пальцев на концах рукавов, чтобы можно было греть руки, когда не хочется надевать перчатки. Тот самый свитер, помнишь, ты еще говорил, что в нем глаза у меня похожи на отражения звезд в океане.

Я сообщила тебе, что у меня задержка. Почти три недели.

Ты сказал, это судьба.

В ту ночь ты обещал любить меня вечно…

И любил.

Еще как!

Был первый день мая. Я надела синий свитер, только на сей раз двойная резинка растянулась, и каждая нить ежесекундно проходила испытание на прочность, обнимая мой растущий живот. Ты же помнишь тот свитер? Из «Диллардс»? Вязаный, с двойной резинкой и дырочками для больших пальцев на концах рукавов, чтобы можно было греть руки, когда не хочется надевать перчатки. Тот самый свитер, помнишь, ты еще говорил, что в нем глаза у меня похожи на отражения звезд в океане.

Тот САМЫЙ, что ты СОРВАЛ с меня, когда толкнул меня на пол

и обозвал шлюхой,

и сказал,

что больше меня не любишь.

Бом бом

Бом бом

Бом бом

Слышишь? Так стучит мое сердце.

Бом бом

Бом бом

Бом бом

Слышишь? Так стучит твое сердце.

(Тишина. Девушка прижимает ладони к животу, по ее щекам струятся слезы).

Слышишь? Не слышишь, конечно. Так молчит

мое чрево.

Потому что ты

СОРВАЛ

С МЕНЯ

СВИТЕР!

Вспыхивает свет, и зал взрывается аплодисментами. Я глубоко вздыхаю, утирая слезы. Поразительно, как исполнительнице удалось заворожить зрителей словами – всего лишь словами! Мне уже не терпится послушать других. Уилл обнимает меня за плечи и откидывается на спинку дивана, увлекая за собой и возвращая в реальность.

– Ну как?

Я не сопротивляюсь, наоборот, склоняю голову ему на плечо, а он упирается подбородком в мою макушку. Мы оба смотрим вперед, на пустую сцену и зрителей.

– Невероятно… – шепчу я.

Он гладит меня по щеке и целует в лоб. Я закрываю глаза и гадаю, сколько еще испытаний предстоит выдержать сегодня моим нервам. Три дня назад я была опустошена и раздавлена, а сегодня впервые за много месяцев проснулась с ощущением радости в душе. Чувствую себя странно уязвимой. Пытаюсь это скрыть, но все вокруг, кажется, читают мои мысли. Не люблю быть открытой книгой. Я будто сама стою на сцене и изливаю душу Уиллу… И это приводит меня в ужас.

Так, в обнимку, мы и сидим дальше, слушая стихи. Выступления все разные, как и слушатели вокруг, но каждое трогает за душу. Я почти непрестанно плачу и смеюсь – со мной такое впервые. Поэты буквально затягивают меня в свой мир, позволяя взглянуть на многое под совершенно неожиданным углом. Слэм – это череда бесконечных перевоплощений. Мы, слушатели, успеваем побыть молодой матерью, потерявшей ребенка, мальчиком, убившим отца, и даже человеком, который впервые покурил и умял под кайфом пять порций бекона. Между поэтами и аудиторией устанавливается особая связь… А главное, между мной и Уиллом тоже. Не представляю, как ему хватает смелости выходить на сцену и обнажать душу перед незнакомыми людьми. Я должна это увидеть!

Ведущий приглашает на сцену последнего желающего.

Я поворачиваюсь к Уиллу.

– То есть ты привел меня сюда и ни разу не выступишь? Ну, выйди, пожалуйста! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Он откидывает голову.

– Лейк, ты меня убиваешь. Я же говорил, у меня нет ничего нового.

– Так прочитай старое, – предлагаю я. – Или ты робеешь выступать перед такой толпой слушателей?

Он с улыбкой склоняет голову ко мне.

– Только перед одной из них.

Меня охватывает нестерпимое желание его поцеловать, но я беру себя в руки и продолжаю упрашивать Уилла выступить, картинно соединяя ладони под подбородком и делая большие глаза.

– Не заставляй меня умолять, – говорю я.

– Ты уже умоляешь. – Уилл медлит, затем все же убирает руку с моих плеч и подается вперед. – Ладно, ладно. Сама напросилась, так и знай.

Он достает бумажник ровно в тот момент, когда ведущий объявляет начало второго раунда. Уилл встает и поднимает над головой три долларовые купюры.

– Участвую!

Ведущий, прикрыв глаза рукой от света софитов, всматривается в зал.

– Дамы и господа, встречайте нашего дорогого Уилла Купера! – объявляет он и насмешливо добавляет: – Наконец-то вы почтили нас своим присутствием.

Уилл пробирается через толпу к сцене и встает в круг света.

– Как называется стихотворение, Уилл? – спрашивает ведущий.

– «Смерть», – отвечает Уилл, глядя поверх толпы прямо мне в глаза.

Его улыбка меркнет, и выступление начинается.

Смерть. Единственное, что неизбежно в жизни.

Мы не любим говорить о смерти.

Эта тема портит нам настроение.

Человек не желает представлять себе мир,

В котором его уже нет. А остальные – есть.

После его смерти остальные поплачут и будут жить дальше.

Будут дышать.

Он не желает представлять, как его дети

Будут расти,

Женятся

И состарятся…

Он не желает представлять, как остальные будут жить без него,

Как раздадут или продадут его вещи,

Как в клинике закроют его медкарту,

А его имя мало-помалу канет в забвение.

Он не хочет представлять, как остальные будут жить без него, поэтому, вместо того чтобы заранее свыкнуться с неотвратимостью собственной смерти, он избегает разговоров о ней,

Моля бога и надеясь, что каким-то чудом она…

Минует его.

Проглядит, пощадит, упустит,

Заберет соседа.

И да, мои родители тоже не хотели представлять,

Как остальные будут жить…

Без них.

Но смерть

Не миновала.

Они налетели на нее с размаху,

Столкнулись лоб в лоб, не заметив ее в тумане,

Где смерть ждала их

В обличье фуры.

Нет.

Смерть про них не забыла.

А ведь все могло быть иначе, если бы они подготовились, приняли неизбежное, разработали план, если бы осознали,

Что они не одни на всем белом свете,

Что не только их жизнь стоит на кону.

Пусть меня, девятнадцатилетнего, закон и счел тогда взрослым,

Я был не готов.

Не готов и раздавлен грузом ответственности,

Когда в моих руках оказалась судьба семилетки.

Смерть. Единственное, что неизбежно в жизни.

Уилл выходит из круга света и спускается со сцены, даже не взглянув, сколько баллов поставили ему судьи. Хоть бы он заблудился по дороге, что ли… Мне нужно время. Нужно как-то осознать услышанное. Мне и в голову не могло прийти, что Уилл… Что Колдер – вся его жизнь. Как на это реагировать? Что сказать? Выступил он потрясающе, но я просто раздавлена. Утираю рукой слезы и сама толком не понимаю, почему плачу – мне жаль родителей Уилла? Или самого Уилла, на котором лежит такая ответственность? Или я слишком хорошо его понимаю – и потому плачу? Он говорил о смерти и о той стороне утраты, над которой никто не хочет задумываться вовремя. А потом становится поздно. Увы, я испытала это на собственной шкуре. И теперь я смотрю на Уилла совершенно другими глазами. Вернее, тот Уилл, что пару минут назад пробирался к сцене, и тот, что сейчас идет ко мне, – это разные люди. Я растеряна, ошарашена… И прежде всего потрясена до глубины души. Он был великолепен.

Уилл замечает, что я вытираю глаза.

– Я ведь предупреждал, – говорит он, садясь на диван.

Соломинкой помешав лед в своем бокале, он делает глоток, а я сижу в полной растерянности и молчу. Что сказать человеку, который только что распахнул перед тобой душу?

Дальше за меня все решают эмоции. Я беру его за руку, а он отставляет бокал в сторону и поворачивается ко мне с легкой выжидательной улыбкой – ну, что скажешь? Я молчу, и тогда он подносит руку к моей щеке. Поглаживая ее тыльной стороной ладони, стирает слезу. Не понимаю, откуда между нами эта связь… Все случилось так быстро. Я накрываю его руку своей, подношу ее к губам и нежно целую ладонь. Мы не сводим друг с друга глаз. Мир вокруг меркнет, стихает, и мы с Уиллом остаемся в зале совершенно одни.

Свободной рукой Уилл вновь касается моей щеки и подается навстречу. Я закрываю глаза и ощущаю тепло его дыхания – оно все ближе, ближе… Губы Уилла – влажные, прохладные – мягко касаются моих губ, но лишь на миг. Поцеловав нижнюю губу, он медленно целует верхнюю и, не успеваю я ответить тем же, осторожно отстраняется. Я открываю глаза и вижу, что он улыбается.

– Терпение, – шепчет он, наклоняется и целует меня в щеку.

Я опять закрываю глаза и делаю глубокий вдох, пытаясь унять неодолимое желание наброситься на него с поцелуями. Как он еще держит себя в руках? Уилл прижимается лбом к моему лбу и гладит меня по рукам. А потом мы одновременно открываем глаза. И в этот миг я понимаю, чем руководствовалась мама, приняв в восемнадцать лет самое главное решение в своей жизни.

– С ума сойти, – выдыхаю я.

– Это точно, – соглашается Уилл. – С ума сойти.

Еще несколько секунд мы сидим молча, а потом зал взрывается очередной волной оваций: объявляют имена поэтов, прошедших во второй тур. Уилл хватает меня за руку и шепчет: «Идем».

Вставая из-за столика, я чувствую, что тело вот-вот перестанет меня слушаться. Никогда в жизни не ощущала ничего подобного. Никогда.

Мы оба благополучно выбираемся из-за стола, и Уилл за руку выводит меня сквозь толпу на парковку. Я и не замечала, как мне жарко, пока мичиганский вечерний мороз не коснулся моей кожи. От холода голова идет кругом. Или это не от холода?.. Черт его знает. Ясно одно: мне хочется, чтобы эти два часа моей жизни никогда не заканчивались. Готова проживать их снова и снова.

– Может, послушаем еще? – спрашиваю я.

– Лейк, ты несколько дней провела в дороге, а потом долго разбирала коробки. Тебе нужен отдых.

При слове «отдых» я непроизвольно зеваю.

– Да, поспать бы не мешало.

Он распахивает передо мной дверь машины, однако сесть я не успеваю: Уилл обнимает меня и крепко прижимает к себе. Так, в обнимку, мы стоим несколько минут. Это неожиданно приятно. Не хочу, чтобы этот миг заканчивался. А ведь я привыкла к одиночеству, привыкла держаться настороже. Выходит, Уилл открывает во мне новые грани, о существовании которых я даже не подозревала.

Наконец оторвавшись друг от друга, мы садимся в машину и выезжаем с парковки. Я прислоняюсь лбом к стеклу, наблюдая в боковое зеркало, как удаляется клуб.

– Уилл… – шепчу я, не отрывая взгляда от исчезающего вдали здания. – Спасибо тебе.

Он берет меня за руку, и вскоре я засыпаю – с улыбкой на лице.

Просыпаюсь у себя во дворе: Уилл открывает мою дверцу и берет меня за руку, помогая выбраться из машины. Не помню, когда я последний раз спала в машине. Очевидно, я действительно устала. Пока Уилл ведет меня к дому, я протираю глаза и зеваю. Одной рукой он приобнимает меня за талию, а я его – за плечи. Наши тела идеально подходят друг другу: складываются, как кусочки пазла. Я ощущаю на шее тепло его дыхания, и меня пробивает дрожь. Кажется, мы вместе уже целую вечность, а ведь мы познакомились всего три дня назад! Невероятно.

– Ты только задумайся, – говорю я. – Тебя не будет целых три дня. Ровно столько, сколько мы с тобой знакомы!

Он со смехом привлекает меня к себе.

– Это будут самые долгие три дня в моей жизни.

Если я хоть немного знаю родную мать, та сейчас стоит под дверью. Поэтому я рада, что Уилл на прощание лишь целомудренно чмокает меня в щеку и сразу делает шаг назад, медленно отпуская мои пальцы. Уронив руку, я наблюдаю, как он садится в машину и заводит двигатель.

– Слушай, Лейк, – говорит он напоследок, – до дома путь неблизкий… Может, поцелуешь на дорожку?

Смеясь, иду к машине и наклоняюсь к окну, ожидая получить очередной поцелуй в щеку, но Уилл обнимает меня за шею, притягивает к себе и крепко целует в губы. На сей раз мы оба даем волю чувствам. Я запускаю пальцы в его волосы, едва сдерживая желание распахнуть дверцу, которая только мешает делу, и забраться на колени к Уиллу.

Наконец наш долгий поцелуй заканчивается; нам обоим стоит большого труда оторваться друг от друга.

– Черт, – шепчет он, – с каждым разом все лучше и лучше!

– Увидимся через три дня, – говорю я и шучу на прощание: – Смотри не усни за рулем!

Он выезжает с моего двора и паркуется в своем. Меня подмывает броситься следом и еще раз его поцеловать – проверить теорию, что наши поцелуи с каждым разом все лучше. Однако я беру себя в руки и иду к дому.

– Лейк!

С улыбкой оборачиваюсь: Уилл уже захлопнул дверь машины и бежит ко мне.

– Забыл тебе кое-что сказать, – с улыбкой говорит он, вновь меня обнимая. – Ты сегодня отлично выглядишь.

Он целует меня в макушку, выпускает из объятий и уходит домой.

Пожалуй, я ошибалась, когда говорила, что не хочу слышать от него комплиментов в свой адрес. Точно ошибалась.

Как я и думала, мама поджидает меня на диване в гостиной. Когда я вхожу, она делает вид, что ей не оторваться от книги, но потом все же спрашивает:

– Ну, как прошло? Он маньяк?

Улыбку сдерживать бесполезно – все равно не получится. Я плюхаюсь на диван, словно тряпичная кукла, и выдыхаю:

– Ты была права, мам. Мичиган мне ужасно нравится!