Всякий, кто дойдет до конца абсолютно нечитаемой книги Гертруды Стайн «Становление американцев», обречен продираться через пассажи вроде такого: «Любой может стать тем кто приходит а не тем кто уходит продолжать жить. Любая живущая семья может тогда существовать. Любой может стать тем кто приходит а не тем кто уходит продолжать жить, в живущей семье любая живущая семья может тогда быть чем-то что существует. Любой может стать тем кто не будет тем кто уходит, кто продолжает жить. Любая семья может быть существующей. Любая живущая семья может быть тем кто существовал».

Люди, будто бы хочет сообщить нам Гертруда Стайн, живут в семье, а семья – она живет в людях, и становятся-быть люди, и становится-быть семья, и сама жизнь становится-быть и бытийствует по природе бытия-существования семьи. Суть, вроде бы, такова. И знание, и потребность – они тоже становятся-быть благодаря этому бытию семьи и бытию кого-то в семье и через семью. А затем, спустя еще несколько пассажей, старые люди становятся-быть мертвыми. Так возникает возможность памятования. Некой жизни – некоего момента, когда старые люди становятся мертвыми, – и памятования. А затем, наконец, мы приходим к заключительным фразам невозможной книги Гертруды Стайн: «Некоторые живущие и существующие в семье живут и становятся затем старыми а затем могут стать мертвыми. Любой может быть уверен что некоторые такое помнят. Любая живущая семья может быть одним живущим и существующим и некоторые могут что-то из такого помнить».

Есть у Джоан Митчелл одна картина, она очень поздняя. Мне нравится думать, что эта картина – последняя, которую она написала, но так ли это в действительности – я не знаю и не очень-то хочу выяснять. Эта картина – она без названия, или можно сказать, что это картина с названием «Без названия». В своем роде диптих. Он состоит из двух отдельных панелей – Джоан Митчелл так нравилось. И для меня эта картина – своего рода заключительная ремарка и завершающая панель к полотнам Большой долины, хотя формально в цикл про Большую долину она не входит и стоит особняком. Впрочем, не думаю, что она – особняком. На этой картине есть доля той же цап-царапистой энергии, что и на полотнах Джоан Митчелл середины 1960-х, по центру – те же насыщенные цветом фрагменты, она делает тот же ход, оставляя изрядную часть пространства белой, и даже намекает на розовый – такой же розовый, что выпрыгивает то тут, то там на полотнах Большой долины и меня порою наводит на мысль о цветках – возможно, таких цветках, которые у растений в прудах.

Больше любого другого холста из всех полотен Большой долины, «Без названия» – это взрыв желтого и оранжевого. В нем есть яркость, есть мощь и, не знаю, может быть, радость, будто сокрытые восторги большой долины – что-то в густых зарослях той долины, – на мгновение даровали нам радость и взорвались цветом, светом и яркостью. Тут, на этой картине, что-то проносится вспышкой и вот уже вновь удаляется, прячется, уходит прочь, через и на ту сторону. И все-таки оно здесь – как подсолнухи у Моне. Мертвое и живое. Как само исчезание того, что – вот же оно, бытийствующее здесь. И оно вот-вот исчезнет. Во славе.

Вскоре после того, как была написана эта картина, Джоан Митчелл узнала, что ее рак легких быстро прогрессирует. Она уже ослабла от рака челюсти, который перенесла за несколько лет до этого. Ходила она, пока могла ходить, с костылем – тем самым, которым одолела змия. Работала, чтобы впрыснуть еще сколько-то цвета на пару новых холстов. А затем, 30 октября 1992 года, она умерла.

В одной из самых последних сцен из фильма «Джоан Митчелл: портрет абстракционистки» Джоан Митчелл наконец говорит кое-что о своих картинах – о тех силах, что заставляют ее писать. «Надеюсь, – говорит она, – там есть что-то вроде любви. Любви к реке». Взмах рукой, пауза. «Любви к собачкам». Вдох, она сглатывает. «Смесь лю-ю-ю…» – она хочет снова произнести «любовь», но не заканчивает и заменяет это слово другим, – «смерти и всякой такой фигни, ну, вы знаете». Она потирает губы. Еще мгновение смотрит в камеру. А затем исчезает.