Рисуя свои полотна большой долины, Джоан Митчелл нисколько не заботилась о том, чтобы определить, на что же мы смотрим. Это ей было нетрудно, потому что она и сама была без понятия, на что смотрит. Она ни на что не смотрела. Она крутила в голове историю о неком месте, которое вместе придумали и создали двое детей, и еще о том, как один из этих детей, который будет позднее умирать от рака, сказал, что хотел бы хоть раз напоследок туда вернуться. Его последнее желание.

Ни на одной из картин Джоан Митчелл с большой долиной мы не смотрим «на» что-то, потому что там нет никакого «там», где мог бы расположиться зритель, и нет никакого конкретного «на», которое обращало бы на себя взор. Мы внутри. Сказать так – ближе к истине. На этих картинах оказываешься в каком-то месте – и озираешься вокруг. Хотя и вокруг не очень-то озираешься, потому что не чувствуешь толком, что такое это «вокруг». Ты забрел слишком далеко. Кажется, именно этого Джоан Митчелл и добивалась: так быстро поместить тебя в такую даль, что ты даже не задаешь вопросов. Ты просто внутри этого переживания. Чего на этих картинах чертовски много – так это растительности. Если вам по душе растительность, то эти картины – для вас. Она то гуще, то реже. Иногда более редкая растительность выходит на первый план – и возникает ощущение глубины. Растительность отступает – шаг за шагом и без конца. А еще иногда более редкая растительность ощущается так, будто она – позади скольких-то слоев более густой растительности спереди. Ты мог бы пробраться к ней, но не знаешь, как. Ты попросту знаешь, что если протиснешься через эти слои чего-то более темно-глубокого спереди, то получишь массу удовольствия.

Такие вот они, в конце концов, тайные места – особенно для детей. Ты – полностью внутри них, окружен ими. Подобное место ощущается одновременно загадочным и уютным. Это тайное место. Особое. Эти места – они вот такие. А затем – проблеск желтого тут и вспышка оранжевого там. На этих полотнах Джоан Митчелл блестяще удается задействовать весь холст целиком, хотя почти что во всей своей живописи 1960-х годов она такому противилась. Но на полотнах «Большой долины» она задействовала весь холст исходя из собственных соображений, а не чтобы потрафить абстракционистам Нью-Йоркской школы былых времен, не из памяти о Клементе Гринберге, который вечно всем говорил, что делать, и уж точно не ради того урода, который сбежал с выгульщицей собак. Нет. Она задействовала холст целиком, потому что иначе большую долину не создать. Там, в этой большой долине, нет ни пустот, ни чего-то «снаружи». В большой долине – там нет взгляда-на, когда ты выше того-на-что-смотришь. Эта дистанция стерта. Дистанции тут не место. У детей, когда те приходят в большую долину, никакой дистанции нет. Они становятся этой большой долиной, а большая долина становится ими.

Поэтому Джоан Митчелл какую-либо дистанцию устранила. Вот о чем эти ее картины. Всецелое бытие-там. Ошеломленность буйной растительностью. Потому что когда идешь куда-то, где дикая и своенравная растительность – вот это-то и случается. Она разрушает ясное ощущение перспективы и рубит все визуальные сквозные линии. Поэтому-то места, где густая растительность, бывают порой и страшными. В них теряешься. Перестаешь ориентироваться. Но есть и нечто чудесное в том, чтобы пойти куда-то, где сверхгустая растительность, и отыскать местечко, чтобы устроиться в уголке там или в крохотном укрытии сям, почувствовать, как это пространство тебя обволакивает – хотя ни точки обзора, ни даже какой-либо визуальной опоры в этом пространстве нет. Нужно пожертвовать способностью как-либо ориентироваться и просто забиться в этот свой уголок. Быть всецело внутри.