К Жан-Полю Риопелю лично у меня есть претензии – это, должно быть, заметно. Мне хочется защитить Джоан Митчелл от Жан-Поля Риопеля. Хочется вмешаться. На кой черт он клал на каждый свой холст столько краски? Сэр, хватит, остановитесь. Оставьте холст в покое. Вы его убиваете. Он, однако же, так и продолжал лить на холст краску ведрами. Есть даже что-то забавное – хотя и неуютное – в том, что Джоан Митчелл уклонилась от брызг Джексона Поллока, а потом упала в объятия такого холстоубийцы-заливщика, как Жан-Поль Риопель. А он был такой человек, что считал картину законченной, лишь когда та прибавит в весе килограмм пять-семь к изначальному. Он писал чистым весом.

Как бы то ни было, Джоан Митчелл в него влюбилась. Не смогла устоять – такой вот он был заводной скотиной. Ей нравилось, что он – негодяй и что его Большой Жан-Поль был ровней ее Большой Джоан. Все это не так важно. Хочется Джоан Митчелл принимать всякие там ужасные жизненные решения – пусть Джоан Митчелл их принимает. Пусть ругается и дерется с Жан-Полем поздними вечерами где-нибудь в парижском баре, пусть колотят друг друга, напиваются по упаду, оказываются в постели, рыдают и трахаются. Этого мы им запретить не можем. И не должны им этого запрещать. Это их жизнь – они уже ведь все это проделали. Проделали это и занесли тем самым в анналы истории. Претворили в действительность.

Во многом я даже рад за все эти годы с Жан-Полем Риопелем, ведь его фактор отчасти объясняет период, прежде всего 1970-е и немножко 1980-е годы, когда Джоан Митчелл сбилась с пути как художница. Она принялась замазывать чертовы холсты целиком. Как же долго она сопротивлялась этому фокусу. И затем, в 1970-е годы, наконец сломалась.

Она уступила всей полноте холста – это будто бы стало для нее важно, и стало важно, что холст – он такого или сякого размера и что у художника будто есть долг – закрасить каждый его сантиметр. Но Жан-Поль Риопель, разумеется, купался в лучах славы, по крайней мере в те дни, поскольку именно так и делал – килограмм за килограммом творил одни из тяжелейших полотен, какие когда-либо видел свет, громоздил на каждый сантиметр холста слой за слоем – и вот Джоан Митчелл, вопреки себе и вопреки тому, что была женщиной буйной, упертой и дьявольски нарциссичной – а такой она в основном и была, – она, вопреки всему этому, повелась на его влияние – повелась, как мне кажется, на уверенность, которую излучал Жан-Поль, и еще на то, что тот мог сорить деньгами просто потому, что был человеком своего времени – то есть, наверное, без учета прочего – и, так сказать, был первым парнем на деревне, а таким вот первым на деревне парнем он и был.

Влияние этого холстоубийцы на Джоан Митчелл было изрядным. Какое-то время, примерно с десяток лет, она писала картины, которые заполняли весь холст целиком – заполняли практически каждый его сантиметр. Ей так и не удавалось заставить себя – ибо она, благодарение Господу, все еще была Джоан Митчелл с цап-царапками в крови, – так и не удавалось реально шпаклевать полотно краской так, как обожал намазывать и лить краску Жан-Поль Риопель. Тем не менее на картинах, которые Джоан Митчелл писала с середины 1970-х до 1980-х, краски, по ее же стандартам, чересчур много, и она, как я думаю, уж слишком пыталась закрасить весь холст целиком. Кстати, нелишним будет упомянуть, что лучшие свои картины Жан-Поль Риопель написал уже после того, как повстречал Джоан Митчелл и от нее усвоил, что постоянно заливать холсты краской в таком объеме необязательно. В эти годы – то есть годы, проведенные с Джоан Митчелл, – в его картинах таки появляется капля сдержанности. Короче, его картины из-за нее стали лучше, а ее из-за него – хуже. История стара как мир. Она и Он, встреча. Она пытается его исправить, по ходу дела теряет себя. Он сбегает с выгульщицей собак. И Она обретает себя вновь.

В 1979-м Жан-Поль Риопель действительно сбежал с выгульщицей собак, и на этом между Джоан Митчелл и Жан-Полем Риопелем все было кончено. На то, чтобы очистить свой организм от этих заимствованных у Риопеля склонностей писать чистым весом и снова начать писать по-джоанмитчелловски, у Джоан Митчелл ушло несколько лет. Не считая этого, ее последние картины – те, что писались с середины 1980-х годов и до 1992-го, когда она умерла, – на порядок лучше тех ранних, которые у нее были до Жан-Поля Риопеля и уклона в замазывание холстов. И ощущаются они по-другому. Это поистине картины, устремленные к смерти, – вот как я бы сказал. Ее картины делаются все легче и все воздушнее, а потом она умирает.

Короче говоря, в живописи она «домой» так толком и не вернулась. Так полностью и не вернулась туда, где была прежде. Такого не бывает. Вспомните, что говорил Тиресий. И все же она вернулась на территорию, которую занимала до встречи с Жан-Полем Риопелем. Она разом и вернулась, и не вернулась. И еще она, нужно сказать, не то чтобы очень уж сильно изменилась как человек. Так до конца своих дней и была горькой пьяницей. Она, по сути, допилась до смерти – и без горстей таблеток здесь тоже не обошлось. До последнего раздражалась и язвила. До самого дня своей смерти бесилась, была жестока и мучила всех вокруг. Была вспыльчивой до конца. Так ничему и не научилась. Она вредила себе и вредила тем, кого любила, и еще, как мне кажется, испытывала страшную боль – и страшная эта боль не оставляла ее до самого смертного часа.

Если она отправилась во Францию, чтобы сойти во ад, то можно вполне уверенно заявить, что из загробного мира она так и не вернулась. Может, она все это время там и была. Можно сказать, что она воевала с самой собой и с окружающим миром еще со времен своего чикагского детства, и конец этой ее войне положила лишь смерть. Она рано сошла во ад и так оттуда и не восстала. Жила так, будто бы жизнь – это битва посреди адского пламени. И если именно это, по существу, имел в виду Дэйв Хики, когда говорил, что теория про Большую Джоан и Маленькую Джоан – полная ахинея, то он прав. Источник картин Джоан Митчелл – это сражения Джоан Митчелл в аду. Доля истины в этом утверждении есть.

Притворяться, что ее жизнь была какой-то другой, было бы неуважением по отношению к этой битве, а равно и к достоинству и гению Джоан Митчелл. Ведь Джоан Митчелл и сама зачастую не понимала, зачем ей писать. Живопись будила в ней отвращение. Или навевала на нее скуку. И все это – отвращение, неудовлетворенность и скука – они тут, на холстах. Это и есть жизнь. Вот что могла предложить Джоан Митчелл – и предложила. Вот это-то и пытался сказать о Джоан Митчелл Дэйв Хики. И он прав. Абсолютно прав.