Когда люди ассоциируют Моне с каким-либо местом, им всегда приходит на ум Живерни. А почему должно быть иначе? Ведь там-то Моне и обосновался, чтобы писать свои эти кувшинки и вновь и вновь подмечать, как такой-то свет ложится на такую-то водную гладь. Можно сказать, что Живерни – место триумфа Моне. Живерни – он выпал на долю Моне, но выпал на долю лишь после ветёйского ада. Потому что Моне превратил в Моне именно Ветёй. И ничего приятного в этом не было. Чтобы наконец обрести Живерни, Моне пришлось быть уничтоженным. Такой вот несложный факт. Ему пришлось сойти в местечко Ветёй и пережить крушение. С ним это просто случилось. Он такого не выбирал. Такое не выбирают. Такое выпадает на долю. Переживается как страдание. Моне пришлось пережить смерть его первой жены, Камиллы. В городке Ветёй ее постигла ужасная смерть от рака шейки матки. В городке Ветёй вместе с Клодом Моне и Камиллой жил их сын или какие-то еще дети – этого я не знаю и это не столь важно. Моне в те дни пытался сообразить – а что ему, собственно, делать со всем этим светом и импрессионистскими приемами импрессионизма. Он сомневался, что ему, собственно, делать, а его супруга была отнята у него и рассеялась в зыбкой дымке между жизнью и смертью.

Там-то Моне и понял, как рисовать, подлинно этому научился. Понимаете, да? Он научился рисовать именно в царстве мертвых. Он понял, что благодаря живописи можно показывать, как нечто уходит, хотя и присутствует. Вот он – настоящий триумф импрессионизма, хотя этого никто и не признаёт. Истина импрессионизма – это смерть. Живопись Моне одержима смертью как никакая другая живопись. В этом ее величие. Все эти разговоры про свет – они упускают суть. Свет-то есть. Только вот нахуй свет. Великими эти картины делает вовсе не свет, а смерть. Свет не стоил бы и ломаного гроша, не будь он настолько пропитан смертью.