Григорий вел Митю по тускло освещенным подземным ходам. Он так крепко вцепился в плечо бывшего мага, будто намеревался раздробить ему кости. Митя поморщился, но смолчал. Что ж, если так бородачу спокойнее, – он согласен. Главное – дело впереди, а тут так, мелкие неурядицы. После ведьмовского напитка боль в теле прошла, и Митя был почти уверен, что даже следов побоев не осталось на лице. Даже проклятое плечо, к которому крепился протез, не ныло от сырости и холода. Так что в целом он ощущал себя приемлемо, и, если бы не конвоир подле него, можно было представить, что это всего лишь прогулка по темным коридорам в поисках, ну, скажем, сокровищ.

В одном из переходов Григорий резко остановился и еще крепче сжал плечо Мити – видать, чтоб не дергался.

Из полутьмы арки вышла Лютикова. Сегодня на ней красовалась шляпка с вуалью оливкового цвета и в тон ей платье с ручной вышивкой и тюлем.

Оглядев Митю, торговка поморщилась:

– Вот как такую пакость Алексею Михайловичу показать? Ну ты погляди на него – грязный, оборванный, жуть!

Митя с трудом сдержал усмешку: ведь все перечисленное было заслугой Лютиковой и ее мужа, а не его выбором. Но он взял на заметку новое имя, интонацию, с которой оно было произнесено, и всю суету вокруг происходящего. Это наводило на мысль, что человек, к которому его ведут, и впрямь важная птица.

– Ну и что делать? – прорычал Григорий, тряхнув Митю, точно надеясь, что грязь сама отвалится.

– Веди за мной. Пусть хоть умоется, прежде чем к столу подойдет.

– О, у вас еще и кормят? – не сдержался Митя. – Право слово, прямо праздник какой-то!

– Молчи, поскребыш! – рявкнул бородач, отвешивая подзатыльник, да такой, что челюсти лязгнули. – Говорить станешь, только когда спросят, понял? А ежели еще раз рот откроешь – все зубы повыбиваю.

– Все понял, Григорий Савельевич, – заверил его Митя. – И больше ни слова. Почто я такому большому человеку, как вы, перечить стану? Не дурак же.

– Издеваешься, поганец? – бородач помрачнел. – Вот я тебе…

– Григорий, прекрати! – одернула его супруга. – Второй раз врачевать его некогда, Алексей Михайлович негодовать станет, если сильно задержимся.

Они как раз оказались перед очередной дверью. Открыв ее, Лютикова пропустила мужа и Митю вперед. Перед ними открылась обычная комната – разве что без окон. Кровать с пологом, шкаф, комод, ширма, за ней умывальник. Все бы привычно, но темнота.

«Точно, под землей сидят. Как крысы», – подумал Митя, но промолчал, сберегая зубы.

– Умывайся и переодень сорочку. Вот чистая, и жилет надень – хоть не так срамно станет, – велела торговка, указывая на стул, на котором висела приготовленная одежда.

Митя не спорил. Он с наслаждением смыл с себя грязь и запекшуюся кровь, обтер влажным полотенцем шею и руки, затем стянул порванную рубашку и надел то, что подала Лютикова. Вещи были чуть малы, но в целом подходили. Застегнув жилет, он повернулся к ней:

– Гребешка не найдется, сударыня? – Он улыбнулся, стараясь не раздражать тюремщиков.

Лютикова фыркнула, но гребень подала. В несколько взмахов Митя привел в порядок волосы и заозирался в поисках зеркала.

– Не рыщи, не у себя, – одернул его Григорий, все это время стоявший у двери мрачнее тучи.

– Лишь глянуть на себя хотел, ничего более, – заверил его Митя, – мало ли что упустил, при любом знакомстве желательно выглядеть стоящим образом, всем известно: судят по одежке.

– Зеркал тут нет. Чтобы кое-кому неповадно было подглядывать, – Лютикова поправила шляпку. – Выглядишь всяко лучше, чем был. Хватит церемоний. Веди его, Гриша.

– Я в целом и сам могу. Бежать не стану – даже мыслей таких не имелось. Да и некуда ведь, – сказал Митя, но Лютикова пропустила слова бывшего мага мимо ушей.

Григорий снова вцепился в его плечо и потащил по коридорам, подталкивая и дергая, будто марионетку.

Слава богу, идти пришлось недолго. Пара поворотов – и они очутились перед очередной дверью, ничем не отличавшейся от предыдущих. Разве что возле этой Лютикова побледнела и начала покусывать губы. Она несколько раз, явно нервничая, поправила шляпку, прежде чем решилась постучать.

– Войдите, – раздалось изнутри.

Торговка осторожно приоткрыла дверь. Григорий резко толкнул Митю – тот едва не упал, но крепкие пальцы удержали его. В зал бывший маг вошел, слегка покачиваясь, стараясь удержать равновесие.

– Алексей Михайлович, любезный, – защебетала Лютикова, неуклюже делая книксен, – вот, пожаловали по вашему приказанию вместе с нашим… кхм… гостем. Уж не знаю, будет ли от него какая польза…

– Это я сам решу, – успокоил ее хозяин комнаты.

Митя прищурился, разглядывая незнакомца. Молодой, худощавый и не по-людски бледный, он сидел во главе стола и даже не подумал встать, когда в комнату вошла дама. «Видимо, не считает ее ровней себе. Или просто дурно воспитан», – решил для себя Митя.

– Оставьте нас. И можете идти, – добавил мужчина.

– Да ну как же оставить? Мало ли что этот гаденыш учудит! – растерялась Лютикова. – Пусть хоть Гриша мой тут в уголочке посидит, вы его и не заметите, а все ж спокойнее будет, так сказать, на всякий случай про запас.

– Я что, по-вашему, не смогу за себя постоять? – Голос Алексея Михайловича налился свинцом. – Вы на это намекаете, навязывая мне вашу помощь?

– Нет-нет, что вы! Ни в коей мере, и мысли такой не было! – торопливо заверила его Лютикова, бледнея еще сильнее, чем прежде, и, схватив мужа за рукав, потянула к выходу. – Приятного аппетита, господин! А если что надобно – мы тут, за дверью, будем.

– Идите уже! – крикнул Алексей, повелительно взмахнув рукой.

– Смотри мне… – прошипел Мите на ухо Григорий и, погрозив пудовым кулаком, вышел вслед за супругой, оставив бывшего мага наедине с Алексеем.

Митя не спешил раскланиваться. Для начала он огляделся. Этот зал разительно отличался от всего, что он видел до сих пор. Яркие лампы в сверкающих люстрах разгоняли тьму, и их свет отражался в золотых безделушках на каминной полке. В самом камине ревел огонь, развеивая сырость подземелья. Массивная мебель из красного дерева, стол, уставленный яствами, от аромата которых в животе заурчало. Гобелены на стенах со сценами охоты создавали ощущение, будто он не в подземелье вовсе, а как минимум у губернатора, а то и у императора во дворце.

– Нравится мое скромное жилище? – усмехнулся Алексей, не сводя с Мити взгляда.

– Определенно получше, чем то, где мне довелось погостить, – ответил бывший маг. – Демидов Дмитрий Тихонович. С кем имею честь?

– Алексей Михайлович, – отозвался хозяин. – Приятно познакомиться.

– Взаимно.

Митя шагнул вперед, но Алексей вскинул руку:

– Пожалуйста, не приближайтесь. Мне проще разглядывать вас на расстоянии.

– Что ж, воля ваша. – Митя легко согласился и покосился на стол, уставленный яствами. В желудке тут же заурчало, да так, что услыхал даже хозяин зала.

– Вы, верно, голодны? – предположил Алексей, тихо улыбаясь, и указал на свободный стул подле Мити. – Присаживайтесь и угощайтесь. Мне одному все равно столько не съесть.

Митя улыбнулся в ответ, про себя отмечая странный контраст: железная воля, с которой этот человек прогнал Лютиковых, и вдруг – почти смиренная уступчивость. Такой либо умен и опасен, либо глуп и двуличен. Любой вариант Мите не нравился, и он решил пока не раздражать нового знакомого – хотя бы до тех пор, пока не разберется, что к чему.

Пользуясь приглашением, Митя сел за стол, подоткнул за ворот салфетку из тонкого льна без какого-либо вензеля и принялся накладывать еду.

Перед ним в мягком свете канделябров струились ароматы ухи – янтарной, с плавающими ломтиками стерляди, отороченными розоватой тешкой, с кружочками хрустящих кореньев и укропом, чуть тронутым паром. Рядом, в серебряной супнице, дымился борщ, густой, как бархат, с темно-рубиновой свеклой, нежными кусками говядины и сметаной, тающей, будто первый снег на теплой крышке пирога.

На широком блюде под румяной корочкой лежал поварской пирог – слоеное тесто, скрывающее сочную начинку из рябчиков с груздями. А рядом, в овальном фаянсе, золотился жареный судак, обложенный раковыми шейками, с каперсами, будто темными бусинами, рассыпанными по нежной плоти рыбы.

Отдельно, в хрустальной вазе, переливался клюквенный кисель, густой и блестящий, как застывший рубин. На фарфоровом подносе высились миндальные трубочки, посыпанные сахарной пудрой, и нежные бисквитные профитроли, наполненные ванильным кремом.

Между бокалов с темно-вишневым крымским вином, отливающим гранатовыми бликами, стоял графин с настоем смородиновых листьев – прохладный, с легкой горчинкой, чтобы оттенить сладость десерта. Все это – и дымящиеся блюда, и тонкие ароматы, и мерцание хрусталя – сливалось в торжественную симфонию уюта и изобилия, достойного конца века, еще не знающего, что впереди.

Алексей все это время смотрел на Митю пристально и молча, неотрывно следя за каждым движением, будто пытался прочесть в Митиных жестах скрытые мысли. Его бледные пальцы с тонкими, почти прозрачными ногтями лениво водили вилкой по тарелке, лишь изредка задевая пищу – золотистую кожицу судака, от которой отделялись крохотные хлопья, оседая на фарфоре, словно рыбья чешуя. Он отрезал микроскопический кусочек, поднес ко рту, но так и не съел, оставив вилку с едой висеть в воздухе, будто забыв о ней. Вместо этого взял ломтик рейнского хлеба, обмакнул его в хреновину – густую, белесую, с едва заметными темными крапинками перца – и отправил в рот, медленно пережевывая, словно даже этот простой акт требовал от него сосредоточенности.

Его движения были странно механическими, лишенными естественной человеческой небрежности – будто он не ел, а выполнял некий ритуал, соблюдая заранее заданный порядок. Когда он пил вино, его тонкие губы едва касались края бокала, а глотки были настолько малы, что казалось – он лишь пригубливает, пробует на вкус, но не утоляет жажду. Все его поведение за столом напоминало поведение коллекционера, разбирающего диковинные экспонаты, а не человека, наслаждающегося трапезой.

Иногда его взгляд скользил по столу, останавливаясь на блюдах с холодным равнодушием, но стоило Мите потянуться за чем-то – и те же бледные глаза мгновенно фокусировались на его руке, следя за каждым движением с почти хищной внимательностью. Казалось, он не столько ест сам, сколько изучает, как ест другой, – словно для него это было куда интереснее.

– Вы не голодны? – на всякий случай уточнил Митя. – Или мне стоит опасаться за свою жизнь?

– Опасаться за жизнь надобно всегда, – вздохнул Алексей. – Но если вы намекаете на яд – нет, все свежее, без каких-либо зловредных добавок. Просто я не любитель застолий.

– Тогда мы могли бы поговорить в другой обстановке. Какую вы предпочитаете? – Митя обвел взглядом комнату и заметил несколько книг на кривоногом столике у стены. – За чтением, например. Или на прогулке?

– Уж точно не на прогулке, – отрезал Алексей, и в голосе вновь зазвенела сталь. Но, кроме нее, Мите почудилась грусть, и он мысленно взял это на заметку. – Я просто подумал, что ранее вас едва ли угощали столь же изысканно, как готовит мой повар. Поэтому наслаждайтесь, а разговор отложим на потом.

– Как пожелаете, – Митя кивнул, продолжая трапезу.

Этот странный молодой человек внушал ему беспокойство. Даже внешне он будто нарочно выделялся среди других. Окажись такой в толпе – и любой бы заметил: белоснежные волосы, собранные в хвост, бледная кожа, словно он никогда не бывает на солнце, тонкие, почти детские пальцы. Все в нем было не таким – чуждым, чужим.

Алексей взял бокал и оперся на спинку кресла, взглянув на часы. Тонкий профиль, будто с монеты, царапнул память, но после всех передряг Митя не сумел вспомнить, к чему это, и махнул рукой. Позже. Сейчас – еда.

Слуг не было. Все перемены блюд появлялись на столе сами собой. Отведав каждого, Митя сыто расстегнул жилет и, взяв фужер, наполнил его красным вином.

– Благодарю за обед. Или это ужин? Несколько потерялся во времени. – Он хмыкнул. – Теперь я весь ваш. Вы ведь, наверное, хотели о чем-то меня расспросить?

Алексей удивился:

– Мне казалось, это вы хотите мне что-то поведать. Или я неправильно понял послание, переданное через госпожу Лютикову?

– Вы о «талантливом маге, что справляется с работой куда лучше супруги Григория Савельевича»? – догадался Митя.

– Возможно, – кивнул Алексей. – Но знаете, вы правы. Давайте поговорим обо всем с самого начала – и тогда, возможно, придем к общему решению. Как вам такая затея?

– Вполне. С чего мне начать?

– С того, почему бывший глава департамента Зеркальной магии Крещенска помог бежать моим людям.

Митя усмехнулся:

– Все очень просто. Если вы знаете о моей бывшей должности, то должны знать и о последних событиях. Так вот: за службу департаменту и империи, за то, что я жертвовал собой, – он провел рукой по изувеченной щеке и протезу, – своими интересами, своими чувствами… я получил отставку и пенсию. Мол, ступайте и живите, как нравится. Ну или как можете.

– Однако я слышал, пенсия у вас втрое больше оклада – более чем хорошие деньги. Можете жить и не тужить, – заметил Алексей.

– Да уж, откупились, – Митя скривился. – Тут не поспоришь. Как мне целительница сказала: «Начните новую жизнь, поезжайте на море, а там, глядишь, кто-нибудь и…» – он покачал головой и мрачно посмотрел на Алексея. – Не жду я милости от власть имущих. Без них все решу и смогу. А вашим помог потому, что знал: те же правила они нарушают, поперек идут. А значит, мне с ними по дороге.

– Очень интересно. И как эмоционально, и как драматично, – Алексей театрально зааплодировал. – Вот только откуда вы, такой бравый пенсионер, узнали про моих людей вообще?

Митя сделал глоток вина, прикидывая, как быть. «Что ж, пан или пропал», – решил он.

– Шапин навел. Предложил службу инкогнито – мол, для департамента я ныне ноль без палочки, а ему сгожусь. Вот и рассказал, кто и где. А мне надобно было лишь глядеть да докладывать о действиях.

– Сам Шапин? – Алексей явно был удивлен. – И вы вот так мне об этом сообщаете? Понимаете, что он с вами сделает после этого?

– Что? Магии лишит, – Митя криво усмехнулся. – А если жизни – так и того лучше, чем помнить, на что был способен, и видеть, кем нынче стал. Никчемная оболочка… Да, право слово, что это я распыляюсь? – Он резко поставил фужер на стол. Вино выплеснулось через край, багровым пятном растекшись по скатерти. – Вам не понять, – небрежно бросил бывший маг и замолчал.

Молчал и Алексей. Отложив в сторону надкусанный пирожок, он опустил руки под стол – и по комнате разнесся странный гул, будто рой пчел одномоментно влетел сюда, перепутав подземелье с ульем.

Митя вскинулся, пытаясь понять, откуда звук, и замер. Алексей, не вставая с кресла, двигался к нему. Колеса, приделанные к хитрому механизму, крутились, приводимые в движение поршнями. Изредка из двух труб, прикрепленных к спинке, вырывались клубы пара. Управляя этим чудом техники с помощью рычага на подлокотнике, Алексей подъехал к камину, словно не приближаясь к Мите, но сокращая расстояние между ними. Затем, морщась, ухватился за край клетчатого шотландского пледа, укрывавшего его по пояс, и сбросил его. Ткань скользнула на пол, обнажая скрюченные, безвольно висящие ноги.

Поймав ошеломленный взгляд Мити, юноша криво усмехнулся, будто отражая его собственную улыбку:

– Говорите, мне не понять? Ну да, куда уж… – вздохнул он. – Вот вы – высокий, статный, на своих ногах – пеняете мне на непонимание. А между тем, я многое отдал бы, чтобы поменяться с вами местами. Верите, Дмитрий?

– Верю, – кивнул Митя. – Простите, я не знал… Я не хотел… Мне очень…

– Нет! – крикнул Алексей, подавшись вперед. – Не смейте произносить при мне это слово! Не нужна мне жалость! Поняли? Я – это только то, что я есть. И уж поверьте, даже в таком теле я ничуть не сломлен духом. Поэтому оставьте свою жалость для себя – на тот случай, когда Шапин узнает о вашем предательстве.

– Но он узнает, только если вам будет угодно, – предположил Митя. – Мне кажется, у вас иные планы?

Алексей смерил его холодным взглядом. Митя только теперь заметил, что радужки его глаз – странного, если не сказать пугающего, красного цвета.

– Если вы и впредь будете столь проницательны, пожалуй, я найду вам применение, – наконец произнес Алексей и потянулся за пледом. – А пока – подайте мой фужер и садитесь вот здесь, напротив. Думаю, нам есть о чем поговорить.