– Здесь у нас искусственный пруд с гигантскими кувшинками. Говорят, они родом из Африки, но я не уверена, что в Африке вообще есть кувшинки, – Фло жестикулирует и в подробностях описывает каждое растение в огромном ботаническом саду лечебницы.
Она так воодушевлена и горда, будто вырастила все это собственными руками. У Элизабет болят щеки от улыбки, которая не сходит с ее лица все утро.
Странная на первый взгляд атмосфера клиники оказалась вполне дружелюбной. Самое главное – ее родителям здесь нравится. Они не просто слонялись по безликим стерильным коридорам больницы – они отдохнули, здорово провели время, многое узнали. Мама рассказала ей о киносеансах, тематических встречах, аэробике в бассейне, пятницах, проведенных в местном буфете под аккомпанемент потрескивающих пластинок.
И сейчас, видя горящие глаза родителей, Элизабет твердо уверяется в том, что каждый заработанный ею шиллинг потрачен не зря.
– Теренс, вам пора, – из-за кустов появляется сияющее лицо Риты в ее голубом чепце. – Вы записались на массаж несколько дней назад, помните?
Просто удивительно, как она смогла добраться сюда, ведь ботанический сад лечебницы находится в отдельном здании, значительно удаленном от административного корпуса.
– Это ненадолго, – говорит папа. – Не скучайте, девочки.
– Фло, у вас тоже процедуры через пятнадцать минут, – строго говорит Рита. – Я могу на вас рассчитывать?
– Конечно, – кивает мама. – Я буду вовремя, не переживайте.
Папа и Рита скрываются в зарослях какого-то кустарника, названия которого Элизабет так и не запомнила.
– Ну наконец-то, – шикает мама, выглядывая из-за ветки, и тут же оборачивается к ней с самым заинтересованным лицом. – Рассказывай.
Элизабет на мгновение теряется.
– О чем именно?
– О себе, – пожимает плечами Фло. – Обо всем на свете. Милая, я пропустила почти два года. И те письма, что я тебе писала… – мама отворачивается, но Элизабет видит, как сжимаются в досаде ее губы. – Я говорила о всякой чуши. О пальмах в ботаническом саду и о вечерних карточных играх Теренса, о которых, он думает, я не догадываюсь. Я истратила множество страниц на сущую ерунду не потому, что мне была неинтересна твоя жизнь. Я… – она осекается на полуслове. В глазах Фло стоят слезы. – Я думала, ты больше не захочешь ничем со мной делиться. Я так подвела тебя, доченька.
Фло начинает плакать, а Элизабет обнимает худые мамины плечи, гладит ее по спине.
– Глупости, – отвечает она. – Я писала вам обо всем, что со мной происходило. О работе и о моем общежитии, где каждый день походит на стихийное бедствие, – усмехается Элизабет. – Я тоже люблю музыку, но невозможно ведь слушать Клиффа Ричарда на полной громкости весь день.
– А твои соседи умеют отрываться, – поднимает бровь Фло, и Элизабет прыскает от словечка, которого ни разу до этого не слышала в мамином лексиконе. – А что насчет Сида? Он тоже переехал в Лондон или вы переписываетесь? Как дела у его родителей?
Улыбка в мгновение сходит с лица Элизабет.
– Мы больше не общаемся, – с сожалением говорит она. – Но это ничего, так бывает.
– Бывает? – встревоженно переспрашивает мама. – Что значит «бывает»? Вы ведь были дружны с самого детства. Мы с отцом были уверены, что вы поженитесь. Что случилось, Элизабет?
Фло берет ее за локоть и усаживает на ближайшую скамейку. В ее взгляде сплошная тревога. И Элизабет прилагает все силы, чтобы рассказать эту историю как можно спокойнее, без лишних эмоций.
– Случилась жизнь, мама, – говорит она. – Пока я жила в Престоне, мы еще общались, Сид приезжал на выходные, мы ходили в кино. До Лондона слишком долго добираться, да и у меня с новой работой почти не остается времени на что-то другое. Мы разошлись мирно, не было никаких драм. Просто решили, что так будет лучше.
– Долго ехать, значит, – ворчит Фло. – Ничего, доехал бы, было бы желание, – она хмурится, невидящим взглядом смотрит на кадку с пальмой. – А знаешь что? – внезапно поворачивается она к Элизабет. – Я не хотела тебе говорить, но он никогда не нравился отцу. Теренс считает ирландцев надменными.
– Я догадывалась, – улыбается Элизабет. И не то чтобы это был какой-то секрет: отец фыркал и делал недовольную мину всякий раз, когда Сид появлялся на их пороге, чтобы позвать ее гулять.
– Ты умница и красавица, – Фло берет лицо дочери в свои ладони, внимательно смотрит ей в глаза. – И таких, как этот Сид, за тобой еще выстроится целая очередь.
Мама вновь обнимает ее. В таком положении они застывают на несколько минут.
– Ну, мне пора, – говорит Фло. – Это ничего, что мы вот так бросили тебя? Рита очень суровая женщина, не дает никаких послаблений. Курс процедур надо закончить.
– Конечно, мама, не переживай. Я пока осмотрюсь тут. Место и вправду волшебное, – она оглядывает растения, цветы и деревья, которых не встречала ни разу в жизни. Сквозь прозрачный стеклянный купол ярко светит солнце.
– Если подняться по лестнице на балкон, можно увидеть весь сад, – предлагает Фло. – Попробуй. Вид завораживает. Встретимся через час за обедом.
– Так и сделаю, – кивает она.
Элизабет бродит вдоль нестройных, кажущихся на первый взгляд хаотичными рядов. Благодаря этому сад действительно больше напоминает джунгли, чем обыкновенную клумбу.
Она аккуратно дотрагивается пальцем до зеленого листа и тут же отдергивает руку, будто боится навредить. Она слышала, что в странах Содружества[5] повсюду растут такие пальмы. Особенно ей запомнился урок по географии, посвященный Австралии.
Элизабет была под большим впечатлением. Она еще долго рассматривала изображения животных и растений в учебнике, когда вернулась домой. Представляла, как было бы здорово увидеть это вживую.
Она все дальше удаляется от входа, и за всеми этими пышными кронами действительно легко заблудиться.
Она с теплотой вспоминает огненно-рыжие волосы Сида, его веснушчатое лицо и вечно сломанные в уличных драках очки Фредди, заботливо перемотанные отцовской изолентой.
С ребятами она подружилась в двенадцать. Они были ее первыми и, пожалуй, единственными настоящими друзьями.
В пять Элизабет отдали в начальную школу. В Уоррингтоне она была смешанной, там учились и мальчики, и девочки, что было в новинку в те годы и вызывало немало головной боли у преподавателей, ведь детей и без того сложно организовать, а в разнополых классах дисциплина поначалу была из рук вон плохой.
В их первом многоквартирном доме все было просто – кто соглашается на предложенную игру, тот тебе и друг. Неважно, мальчик это или девочка. Они носились по этажам с дикими криками всей гурьбой, доводя до истерики пожилых соседок. Фредди и Сид тоже там жили.
Элизабет мало что помнит из того времени, ведь она была совсем ребенком. Но иногда приходят вспышки, какие-то проблески воспоминаний, и они всегда окрашены в самые теплые цвета.
Взятый в ипотеку домик показался Элизабет дворцом, ведь раньше они с родителями ютились в семи метрах, а теперь у нее была своя собственная комната. Настоящая роскошь!
Но восторг прошел быстро. Примерно через час. Очень скоро выяснилось, что иметь свою комнату хоть и невероятно почетно, но очень одиноко.
В доме было непривычно тихо. Ни тебе криков, ни разбирательств мальчишек, ни громкого смеха после.
С прежними друзьями Элизабет теперь виделась только в школе, а после они резвились на футбольной площадке неподалеку, выводя из себя старших ребят. Но спустя час или два после окончания уроков приезжал папа, чтобы забрать ее, – Элизабет все еще была слишком мала, чтобы добраться до дома самостоятельно.
Первые месяцы учебы пролетели быстро. Большая часть ее одноклассников, казалось, вообще не понимала, что от них требуется, тогда как Элизабет тщательно готовилась к каждому уроку. Ей нравилось учиться, она любила проводить время с папой, который помогал ей с домашним заданием даже после тяжелого рабочего дня. С ним ей всегда все давалось легко.
Уже после первого полугодия начались подковырки и смешки, которые она слышала за спиной. Элизабет искренне не понимала, что делает не так, ведь они приходят в школу учиться, и именно этим она и занимается.
Такая долгожданная раньше похвала от преподавателя теперь превратилась в испытание. Каждый норовил передразнить ее вытянутую вверх руку после любого заданного вопроса.
Больше всех злорадствовала компания ее бывших соседей по дому, которая по какому-то нелепому стечению обстоятельств объединилась с детьми толстосумов, учившихся с ними в классе.
То ли Элизабет слишком уж восторженно рассказывала им о своей маленькой комнатке, что стала теперь ее убежищем, то ли виной тому была ее успеваемость, она не знает. Только в один из дней ребята сказали, что сегодня поиграть на поле за школой не выйдет и все они отправляются домой. Элизабет пожала плечами и уныло поплелась на ближайшую скамейку ждать отца, ведь Теренс должен был приехать за ней еще нескоро. Как только она скрылась за поворотом, тут же раздался громкий смех. Ребята перекрикивали друг друга и каждый старался выдумать для Элизабет прозвище посмешнее, пообиднее. Среди голосов она узнала и Фредди с Сидом.
Нижняя губа Элизабет затряслась от обиды. Она решительно растерла рукавом школьной формы горячие слезы и отправилась домой пешком, не дожидаясь отца.
Фло принялась было отчитывать ее за такой глупый поступок, но, увидев заплаканное лицо дочери, замолчала и обняла.
С тех пор Элизабет входила в класс с гордо поднятой головой и никак иначе. Издевательства только усилились, но она старалась их не замечать. Больше ей не было горько.
Одно дело, когда тебя обижают друзья. И совсем другое – когда враги.
Через пару лет ее одноклассникам надоела травля, ведь она им попросту не отвечала. И Элизабет сделалась обыкновенным изгоем.
Фредди с Сидом и до этого не слишком обижали ее, скорее просто не заступались – по всей видимости, боялись потерять свой авторитет. Они даже не здоровались вплоть до выпускного класса начальной школы.
В одиннадцать Элизабет сдала экзамен на отлично, как и предсказывали учителя, и их дороги с бывшими обидчиками разошлись окончательно, ведь она смогла поступить в престижную Грамматическую школу для девочек, куда не попала ни одна из ее одноклассниц.
С Сидом и Фредди ее вновь свел случай, который произошел на каникулах после первого года обучения, проведенного в разных школах.
Об этом Элизабет до сих пор вспоминает со смесью стыда и гордости. Но ей не в чем себя винить – Уильям Кросби сам нарвался.
В тот момент мальчики смотрели на нее с таким восторженным трепетом, будто она была волшебным единорогом, не меньше.
С того дня и началась их с Фредди и Сидом крепкая дружба.
Спустя несколько минут бесцельных блужданий и любования она замечает причудливый кованый узор из лиан, которые обвивают перила винтовой лестницы.
Путь наверх неблизкий. Вероятно, балкон находится примерно на уровне третьего этажа, ведь снаружи прозрачный купол оранжереи практически такой же высокий, как и остальные корпуса больницы.
От влажного, насыщенного кислородом воздуха кружится голова.
Элизабет крепко цепляется за балконное ограждение и смотрит вниз.
– О-о, – только и может протянуть она.
Пальмы, тропические цветы, озеро – все это в отдельно взятом здании на краю света, где даже тщедушное деревце – большая роскошь. Природа Исландии поражает воображение, но она суровая, холодная и безжалостная.
Именно такое определение дала Элизабет этой стране, когда впервые увидела угольно-черный пляж с яростными волнами из окна своего домика.
– Невероятно, – шепчет она и раскрывает глаза еще шире, чтобы не упустить ни одной детали. Чтобы эти впечатления остались с ней навсегда. Яркие и захватывающие.
Ее взгляд бегает от одной части сада к другой.
Смотреть на это сверху так же прекрасно, как и находиться внутри, но с другими оттенками эмоций. Она чувствует себя на вершине, чувствует, что ей все по плечу. Впервые за долгое время может вздохнуть свободно и спокойно.
– Что за… – она прищуривается, вглядываясь в темное пятно где-то там, внизу, за густыми раскидистыми листьями пальм.
Она не знает, почему оно сразу привлекает ее внимание – расстояние до земли приличное и, возможно, это просто обман зрения.
– Эй, там есть кто-нибудь? – она немного повышает голос, не вполне уверенная, можно ли здесь кричать и нарушать покой пациентов своими воплями.
Внизу начинается какое-то копошение, но в ответ она не слышит ничего, кроме тишины.
– С вами все в порядке? – Она напрягает зрение, насколько это возможно, и чуть перегибается через перила.
Это чьи-то ноги.
То темное пятно, которое она вначале приняла за неодушевленный предмет, – это человеческие ноги, похоже, мужские. И обладатель этих ног лежит на земле, не подавая малейших признаков жизни.
– Черт возьми, – ругается она и спешит вниз.
Ее не останавливает даже старая боязнь высоты. Полет на самолете ввел ее в настоящий животный ужас, если быть честной, никакой он был не волшебный, а нахождение на последних этажах или открытых балконах всегда заставляло ее руки потеть.
Сейчас она мчится со всех ног.
Как только под подошвами ботинок чувствуется твердая почва, Элизабет теряется – обзор закрывает многочисленная зелень. Растительность в этой части сада неухоженная, почти дикая. Ей приходится приложить немало усилий, чтобы пробраться сквозь заросли.
– Кто там? Вы в порядке? – ее дыхание учащается, а в тоне возникают панические нотки.
Как можно пускать пациентов в такие опасные места? Возможно, это какой-то растерянный пожилой мужчина или напуганный подросток. Она уже сама не уверена, что сможет найти дорогу обратно.
– Кто-нибудь? – ее голос срывается на крик.
Одна из веток больно хлещет по лицу, наверняка останутся царапины.
Элизабет выходит из густых зарослей сада. На мгновение ее ослепляют яркие лучи солнца, проходящие сквозь прозрачный купол крыши. Она прищуривается и часто моргает в попытке отогнать белые круги перед глазами.
– Эй, – тихо зовет она, когда удается разглядеть сгорбленный силуэт парня, упавшего на колени. – Вам нужна помощь?
– Со мной все в порядке, – внезапный гневный рык, полный злости и отчаяния, заставляет ее вздрогнуть.
– Но… у вас кровь, – она делает два робких шага, словно боится спровоцировать пугливое животное, и заглядывает за его плечо.
По виску стекает тонкая струйка крови, светлые волосы вымазаны в грязи.
Вокруг них настоящее болото, а неподалеку валяется брызжущий водой шланг. Должно быть, полив дал сбой. Эту часть сада практически затопило.
Элизабет с трудом перешагивает через огромные лужи и не без усилий закручивает вентиль. Похоже, он поскользнулся и ударился о камень – на булыжнике осталось едва заметное красное пятно.
– Я не нуждаюсь в помощи, ясно? – выплевывает он, все так же закрывая лицо руками. – Ни в чьей-либо, ни тем более в вашей.
Ее собеседник, чьего лица Элизабет до сих пор не может разглядеть, очевидно, раздражительный и донельзя неприятный человек.
Но что-то в его голосе, в манере его речи кажется ей до боли уязвимым. Он как маленький напуганный ребенок.
– И чем же вам не угодила именно моя помощь? – все же уточняет она, но уже более спокойно. Не слишком захватывающее занятие – разговаривать с чьим-то затылком. Тем более если это затылок отъявленного грубияна.
– Вначале научитесь смотреть под ноги и сами не попадайте в неприятности.
Она открывает рот, пытаясь подобрать лучший ответ, парировать, но все мысли разом исчезают из головы, когда парень тяжело поднимается с колен и поворачивается к ней лицом.
Это он.
Уильям Кросби.
Она тупо моргает, оглядывая с ног до головы худощавый силуэт. Перепачканное грязью лицо, безнадежно испорченные брюки, лоб покрыт красными разводами.
Именно на него она наткнулась вчера поздно вечером, память никогда ее не подводила. Но как такое возможно?
Никто не слышал о нем почти два года. С тех самых пор, как на заводе его отца произошла авария. Викторию, его мать, взяли под домашний арест, а сам он исчез из поля зрения, будто испарился.
Разговоры и слухи ходили около месяца, а после все утихло. О нем все забыли.
Она не придавала этому большого значения в то время. У нее были друзья. У нее еще были семья, учеба и первые робкие попытки отношений с Сидом. Уильям Кросби никогда не являлся для нее кем-то особенным. Просто надоедливая мошка возле ее уха, несносный, избалованный мальчишка с невыносимым характером.
Элизабет склоняет голову вбок и прищуривается.
Она может поставить любые деньги на то, что он не узнал ее. Каково же будет его удивление, когда…
Она хочет сказать все, что думает о нем. Хочет заявить, что его не смогли изменить ни время, ни обстоятельства, что он все такой же отвратительный, вредный и недалекий, но почему-то Элизабет медлит.
Уильям растерян, это очевидно. Она видит его пустой взгляд, направленный в никуда. Она видит, как он постоянно облизывает пересохшие губы, как дергается его горло, когда он сглатывает. Она замечает, как дрожит его правая рука, а после находит глазами его трость, которая валяется в нескольких метрах. Скорее всего, он выронил ее при падении.
Она душит в себе все язвительности и остроты и шумно выдыхает.
«Будь выше этого».
Элизабет аккуратно обходит Уильяма, поднимает трость, а после вкладывает ее в его правую руку, стараясь не соприкасаться с кожей. Он едва заметно вздрагивает и поджимает губы.
– Кажется, это ваше, – шепчет она и, развернувшись на каблуках, кидается к выходу из ботанического сада.
– А что насчет того парня? Рыжего? – Теренс крутит в руках свою пинту и старается не выдать заинтересованности. У него ничего не выходит.
Сегодня Даниель отправился на ферму неподалеку на весь день и предложил побыть ее шофером, чему Элизабет была несказанно рада. Она хоть и водит сносно, но дороги в Исландии совсем не те, что в ее родном Уоррингтоне.
К тому же отец наконец-то смог показать ей свой любимый буфет. Они коротают здесь время, пока Фло проходит очередной сеанс гипноза.
– Папа, – Элизабет закатывает глаза и улыбается.
Ей почти двадцать, и иметь отношения в таком возрасте – это нормально, но она по-прежнему чувствует себя неловко, обсуждая личную жизнь со своим отцом.
– Ни за что не поверю, что мама тебе не рассказала. – Она отпивает немного местного шнапса из своей рюмки. Морщится и поджимает губы. – Все не заладилось почти сразу, как я уехала в Престон.
– Дочка… – Она видит стыд и раскаяние в глазах отца и уже жалеет, что сболтнула лишнего. – Прости. Я должен был раньше поинтересоваться твоей жизнью. Мы с матерью повесили на тебя все наши проблемы и…
– Прекрати, – она останавливает его и кладет ладонь поверх его руки. – Нет ничего важнее, чем ваше здоровье. И я очень рада, что ты не спрашивал, – смеется она. – На самом деле это жутко неловко.
Вокруг царят оживление и суматоха. Она даже не предполагала, что в клинике одновременно проходит терапию такое количество народа.
Теперь становится ясно, почему она не встретила ни одного человека в административном корпусе или во дворе: все они ошиваются здесь.
– Как такое вообще возможно, – протягивает она задумчиво.
– Что именно?
– Бар, – она указывает руками на окружающую обстановку, – и клиника. Бар в клинике.
– Доктор Джонас говорит, что нужно уметь отдыхать. Это может излечить любую душевную рану. К тому же никто тебе не позволит надраться до чертиков. У Мадса с этим строго, – он ухмыляется и салютует пинтой пареньку-бармену, который протирает бокалы за стойкой и оживленно беседует с какой-то пожилой дамой. – Всего бокальчик вина на ночь или виски на два пальца еще никому не навредили, – папа подмигивает, а Элизабет лишь качает головой. – И все-таки, – он прочищает горло и ерзает на стуле. Это может означать только одно – папа зачем-то собирается продолжить неудобный для них обоих разговор. – Мне казалось, ты была счастлива с тем парнем. Возможно… возможно, стоит попробовать с кем-то еще?
– Папа, – вновь шикает она и заливается густым румянцем.
– Я… Мне неловко об этом говорить. Плохо одному, – простодушно выдыхает отец. – Кто-то должен быть рядом. Поддерживать в трудную минуту, делить радости и горести. Ты очень многое сделала для нас, Элизабет. Я так тобой горжусь. – Она прикрывает глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом, и пытается улыбнуться. – Работала месяцами, содержала своих никчемных стариков, нашла это волшебное место.
– Если бы не я, этого всего вообще бы не произошло, – цедит она зло, сквозь зубы. – Если бы не я, она бы не заболела. Если бы не я, ты бы обязательно смог подыскать новую работу, ты не был бы прикован к дому, к маме. Если бы… – она всхлипывает, и ее стена рушится.
Ком из горечи, чувства вины, недомолвок и неверно принятых решений ломает ей хребет за долю секунды.
Это не впервые. Такое происходит регулярно. Раз в неделю примерно. Обычно приступы самобичевания случаются с ней в ночь с субботы на воскресенье.
Элизабет знает, как это начинается. Она готова к этому.
Когда все рабочие дела выполнены и ей нечем занять руки, в голову начинают прокрадываться мысли: тысячи мелких крупинок, которые складываются в огромную песчаную дюну. Они давят на грудь и не дают дышать.
Она могла бы поступить иначе. Не быть столь самонадеянной и доверить машину отцу, вывернуть руль в другую сторону. Тогда, возможно, они не улетели бы в кювет. Ей стоило догадаться сразу – что-то не так в поведении мамы.
И сейчас Элизабет бы общалась с друзьями, ходила в кино, держала за руку любимого человека – но эти мысли, как правило, приходят в последнюю очередь.
Она давно уже не думает о себе.
– Если бы не ты, возможно, мы погибли бы еще тогда, в пятьдесят девятом, – тихо говорит папа. – Не ты была виновата в той аварии. Не ты вылетела на встречную полосу. Ты сделала все правильно. Ровно так, как я тебя учил. Мы все остались живы и отделались легкими царапинами только благодаря тебе.
Он сжимает ее руку, потому что Элизабет уже с трудом сдерживает слезы.
– А что до болезни мамы… Доктор Джонас сказал, что невозможно предугадать, когда и как могут начаться эти самые истерические приступы, иногда их может спровоцировать любая мелочь, а Фло перенесла очень многое. В то время наша жизнь рушилась, и не по твоей вине. Пожалуйста, думай об этом в первую очередь, когда в следующий раз соберешься казнить себя за свои ошибки. Сделанного не вернешь, Элизабет, – в его голосе слышатся стальные нотки, и она отрывает от столешницы покрасневшие глаза, наконец может посмотреть ему в лицо. – Но мы здесь. Мы живы и счастливы. И ты тоже жива.
Стараясь подбодрить дочь, Теренс тепло улыбается и быстро меняет тему, заводя беседу о новостях из Лондона. Элизабет шмыгает носом, утирает глаза рукавом джемпера и тут же оживляется.
Они обсуждают верность решения Макмиллана по Африке, начало суда над Эйхманом, очередной выпуск «Панорамы»[6].
Она отпивает из рюмки что-то, что приносит ей Мадс, даже не поинтересовавшись содержимым. На вкус такое же ужасное, как и на вид. Она щурит один глаз, пока отец громко смеется.
– Послушай, я хотела спросить, – она вспоминает вчерашнюю неожиданную встречу в ботаническом саду. – Вы не видели тут, случайно, никого из знакомых? Из Уоррингтона, например. Кажется, я наткнулась на кое-кого.
Отец крепко задумывается.
– Ты про парнишку Артура? – спрашивает Теренс. – Так это был он. А я-то думал, мне показалось. Знаешь, я ведь заметил его белобрысую шевелюру еще в первую неделю. Сказал Фло, но она так занервничала, что я не стал продолжать. Тогда ее все еще тревожили напоминания об этом проклятом заводе. Я видел его еще пару раз. Хотя тут столько народу. Может, я просто не обращал внимания. Как же его зовут…
– Уильям, – говорит Элизабет.
– Верно, Уильям! – улыбается он. – Ну, вы поболтали? Как же его занесло сюда?
– Нет, папа, – качает головой Элизабет. – Мы никогда не были друзьями, и говорить нам не о чем.
Она не знает, почему Уильям Кросби попал в ту же начальную школу, что и она. Это было дикостью, как ни посмотри.
Его дед, Томас Кросби, основал сталелитейный завод, названный в его же честь. Позже место директора занял отец Уильяма – Артур.
Она плохо помнит то время, ведь ей было одиннадцать, когда умер Томас Кросби, однако из разговоров взрослых на кухне она уяснила, что человеком он был суровым и жестким, но справедливым. В отличие от своего сына Артура.
Кросби уважали и ценили в Уоррингтоне. Это была самая богатая и могущественная семья во всем Чешире. Ходили слухи, что даже в мэрии не принималось ни одного решения без одобрения мистера Томаса.
По всему выходило, что Уильям должен был обучаться дома, пока в тринадцать лет его не отправили бы в какой-нибудь непозволительно дорогой и ужасно престижный интернат.
И каково же было удивление учителей и родителей, когда первого сентября на пороге самой обыкновенной начальной школы Уоррингтона появился Уильям Кросби – внук человека, на которого работали все без исключения в этом городе.
Все мало-мальски обеспеченные люди тотчас же кинулись определять своих детей в эту же школу.
Уильяма распределили в класс Элизабет. Он быстро нашел общий язык со всеми хулиганами и задирами, независимо от профессии их родителей. Им было всего пять. Они были слишком малы, чтобы понимать что-то в классовом неравенстве.
Все самые ужасные проделки и каверзы всегда были возглавлены им, но учителя и слова не могли сказать: они попросту боялись лишиться работы. Доставалось только его подельникам.
При этом Уильям учился отлично и отставал от нее лишь по нескольким предметам. И вот это маленькую Элизабет возмущало больше всего.
Что за лицемерие? Она за свое рвение получала лишь тычки и высмеивания, а он пользовался популярностью у всех вокруг и ходил по школе так, будто она принадлежала ему. Строго говоря, была в этом утверждении доля правды.
Чем старше они становились, тем невыносимее делался Уильям Кросби.
Стоило ему кинуть в сторону Элизабет кривую ухмылку после ее очередного ответа на вопрос, как это тут же подхватывал весь класс. Каждый старался развеселить его сильнее остальных. Каждый пытался заслужить его одобрение, соревнуясь в колкостях.
Элизабет думает, он попросту завидовал ей. Ведь кроме занятий в школе он брал уроки у десятка репетиторов, тогда как она делала свое домашнее задание на крохотной кухне, в одиночку или с папой. И все же по успеваемости обходила этого напыщенного индюка.
Ее сильно удивило, что в конце концов Фредди и Сид с ним подружились. Действительно подружились. Наверное, это потому, что они никогда не старались заслужить его одобрение. У ребят всегда и во всем имелось собственное мнение. Ей казалось, Уильям уважал их и относился как к равным.
К концу выпускного года начальной школы умер Томас Кросби, и город погрузился в уныние. Взрослые были подавлены и не на шутку встревожены переменами в руководстве завода. А дети на время забросили свои проделки и хмурые сидели в классных комнатах, ведь Уильям был главным зачинщиком розыгрышей и развлечений.
Она видела его мельком, когда ехала с отцом в машине. По городу двигалась траурная процессия, а Уильям шел за своим отцом и плакал.
Через неделю Артур Кросби забрал документы сына из начальной школы Уоррингтона, не позволив ему даже сдать выпускной экзамен, до которого оставалось несколько дней. Она знает, что потом его отправили на подготовительные курсы при Итонском колледже, где он и проучился следующие семь лет.
Шел июнь пятьдесят четвертого. Элизабет с отличием окончила первый год в Грамматической школе для девочек.
Она прогуливалась вдоль озера, больше напоминающего лужу, но там очень любили отдыхать все местные дети. Толпу ребят она заметила издалека.
Фредди и Сид стояли в оборонительной позиции, будто вот-вот готовы были броситься в драку, а напротив них мелькала белобрысая макушка Уильяма, который на лето вернулся из своего дорогущего интерната. По обе руки от него стояла пара увальней, в которых она без труда узнала своих бывших одноклассников – сыновей больших начальников на заводе Кросби.
Это показалось Элизабет странным, ведь в школе они с Сидом и Фредди дружили.
Она сказала себе не обращать внимания и идти дальше. Ей не было ровным счетом никакого дела до мальчишеских разборок.
Но, краем уха услышав обрывки фраз, которыми так просто раскидывался Уильям, Элизабет не выдержала. Они показались ей настолько обидными, настолько несправедливыми. А ведь она сама терпела насмешки все школьные годы. Она выросла, ей стукнуло целых двенадцать, и она решительно не могла больше допустить такого отвратительного отношения к кому бы то ни было. Жажда справедливости взяла верх.
Она развернулась и бодрым шагом пошла к берегу озера. Туда, где начиналась заварушка.
Уильям говорил ужасные вещи. Он говорил, что родители Фредди и Сида нищие, что в то место, где он учился этот год, таких, как они, даже не впустят.
– О чем вы говорите? – вопрошал он. – Вы мне не ровня и никогда ей не будете.
– Конечно нет, – выкрикнула Элизабет, подобравшись к ним незамеченной – настолько они были увлечены своей руганью. – Они будут лучше тебя. Даже у девчонки получилось тебя обойти.
Уильям на мгновение замер. Оглядел ее с ног до головы, а после сморщил нос, будто почуял нечто отвратительное.
– Мерфи, – протянул он. – А ты все еще выскочка. – И два мешка с навозом за его спиной громко заржали. – Ты не можешь так говорить, я не сдавал выпускной экзамен, – задрал нос он. – А если бы сдавал, то баллов у меня было бы больше, чем у тебя, уж поверь. И вообще, тебя никто не спрашивал, проваливай.
Элизабет уперла руки в бедра – ужасная девчачья привычка – и пошла в наступление, сделав первый шаг. Уильям отступил назад.
– А может, ты потому его и не сдавал, что боялся проиграть девчонке? Стал бы городским посмешищем.
– Возьми свои слова назад! – выкрикнул Уильям и тоже двинулся в атаку, тыча ей пальцем в лицо. – Мой отец может уволить твоего. Может уволить всех ваших родителей, если я попрошу! Я слышал, твой папаша такой же никчемный и тупоголовый, как и его до…
Но договорить Уильям не успел. Его остановил удар кулаком в нос, из которого тут же хлынула кровь.
Он схватился за лицо и широко раскрыл глаза. Элизабет потрясла ушибленной рукой.
Она уже приготовилась к тому, что сейчас ее будут бить, ведь Уильям Кросби был отвратительным, мстительным гаденышем. Но, к ее удивлению, он развернулся и дал деру вместе со своими дружками.
Возле правого уха она услышала несмелые хлопки Фредди и Сида, постепенно перерастающие в бурную овацию со свистом. Она скромно улыбнулась и отвесила шутливый поклон.
В тот день они бродили вдоль озера до самого вечера. Смеялись, шутили и купались. Мальчики извинились за то, как вели себя в школе. За то, что не заступались за нее.
С тех пор Уильям обходил ее стороной. Он лишь хмыкал и злобно скалился, стоило им встретиться взглядом.
Но это все ерунда, ведь тогда они были детьми. Столько лет прошло.
Потом, вернувшись с очередного года обучения в Итоне, Уильям Кросби внезапно вырос и стал объектом воздыханий всех местных девушек.
Только вот… Это уже совсем другая история.
Она не помнит, когда в последний раз чувствовала себя такой пьяной. Всего три рюмки шнапса, и ей хорошо. Ей весело и беззаботно.
Они просидели еще час после того, как к ним присоединилась Фло, а потом Элизабет начала пьяно икать, и мама заказала для нее крепкий эспрессо.
Она никогда не умела ни пить, ни развлекаться по причине отсутствия постоянной практики.
Элизабет попрощалась с родителями, с трудом заставив их остаться внутри. На улице начинался дождь, сильные порывы ветра сбивали с ног, а холодные капли неприятно падали за шиворот. Незачем мокнуть втроем, ей просто нужно добраться до ворот лечебницы, где ее уже ждал Даниель.
Но, конечно же, день нельзя было бы считать официально законченным, если бы она не столкнулась в дверях больницы с Уильямом Кросби.
Она вдруг утыкается носом в его грудь и едва не падает, в последний момент схватившись за лацканы его пальто.
Он хмурится.
Уильям в своей дурацкой красной шапке и шарфе, как и в первый раз. Он придерживает ее за локоть одной рукой, и его взгляд направлен на нее. Так, если бы он действительно мог ее видеть.
Она ежится.
Элизабет ненавидит попадать в дурацкие ситуации. Это просто череда случайных совпадений, которая заставляет ее чувствовать себя неуклюжей каракатицей.
Если бы Кросби узнал, что это именно она, Элизабет слушала бы его порицания и издевательства минут десять кряду.
– О-о, – протягивает она. – О, извините, – она пытается сдержать пьяный смешок, когда узнает в белом узоре на его вязаной шапке очертания оленя. Он выглядит нелепо.
– Это снова вы, – выдыхает он как-то устало. Будто она специально попадается ему на глаза, как бы нетерпимо это ни звучало в подобной ситуации. – Я мог бы догадаться.
Когда Элизабет может уверенно стоять на ногах, Уильям выпускает ее локоть и делает шаг назад.
– Я тоже рада вас видеть, мистер Песочный человек, – она считает свою шутку удачной и не понимает, почему его лицо остается непроницаемым. Она уверена, что Уильям Кросби самый язвительный и неприятный пациент этой больницы.
Это ведь отличная аллегория: злобное существо, которое приходит за маленькими непослушными детьми. Но потом Элизабет вспоминает, что тот сыплет детям в глаза пригоршни песка. Он делает это до тех пор, пока они не наливаются кровью, а после он ослепляет их. Именно поэтому его и называют Песочным человеком.
Только в этот момент она понимает, какую глупость сболтнула.
Они могли бы просто разойтись на этом, и он бы запомнил Элизабет как безымянную недалекую девушку, бесцеремонную хамку, такую же грациозную, как и мешок с картофелем. Но он остается на месте, и она стоит тоже.
– Ужасная погода, – зачем-то говорит очевидную вещь она и тут же поджимает губы.
Видимо, эспрессо был недостаточно крепким, чтобы ее разум окончательно пришел в норму.
Уильям по-прежнему молчит и хмурит лоб. Она не знает, с каких пор он стал таким неразговорчивым, ведь в школьные годы его невозможно было заткнуть – он очень любил привлекать к себе внимание.
Сейчас он закрытый и угрюмый. Очевидно, новость о недуге давно выплыла бы наружу, если бы не старания его матери. Возможно, он уехал сюда сразу после аварии на заводе или чуть позже.
В любом случае она не собиралась говорить ему о том, кто она такая. Точно так же, как и рассказывать кому-либо о произошедшем: это не ее дело, ей незачем совать сюда свой нос. Кросби наверняка ужаснулся бы, узнай, что именно Элизабет Мерфи видела его слабость, видела его больным и беспомощным.
И пусть он никогда не был приятным человеком, она не опустится до такой низости – издеваться над слепым парнем и угрожать ему тем, что растреплет всем вокруг его секрет.
– Ладно, – кивает Элизабет, не дождавшись ответа. – Хорошо.
Она аккуратно обходит Уильяма, протискиваясь между ним и лестничными перилами, и спешит убраться как можно скорее. И так уже наговорила лишнего и выставила себя полной идиоткой. Хотя он и не знает ничего о ее настоящей личности, это все равно неприятно.
– Знаете, здесь говорят, если вам не нравится погода, нужно просто подождать пять минут – и станет еще хуже, – он окликает ее, когда Элизабет уже преодолевает полпути к выходу.
– Что?
Ветер усиливается, и она не может расслышать половины слов. Она уже даже не помнит, о чем они говорили до этого.
– Погода, – он поворачивается на звук ее голоса и делает размашистый жест. – Нужно подождать пять минут, чтобы она испортилась.
– О-о, – снова тянет она. – Здорово, – кивает Элизабет. – Да, это смешно.
На самом деле она ничего не поняла из этой околесицы, потому что услышала лишь конец фразы, но вид серьезного и напыщенного Уильяма Кросби в шапке и шарфе с северными оленями заставляет ее пьяно хихикнуть.
Уже вечер, и дождь накрапывает все сильнее. Крупные градины неприятно холодят кожу за воротником, но она продолжает смеяться и замечает, как на лице Уильяма появляется едва заметная улыбка.
– Как вас зовут? – внезапно спрашивает он.
– Эм-м, – тянет она, растерявшись, а после выпаливает первое, что приходит на ум: – Эмма.
Она не хотела врать. Вообще-то, она не планировала общаться с ним вовсе, но три стопки шнапса решили по-другому.
– Очень приятно, Эмма. Я Уильям. – Она смотрит на него снизу вверх, стоя у подножия лестницы. Одинокий фонарь освещает его худое лицо и порозовевшие от ветра и холода скулы. Он почти не изменился. – Вы здесь лечитесь?
– Нет-нет, – машет головой Элизабет. – Я навещаю здесь маму каждый день, через полторы недели я заберу ее домой. – Она тут же закусывает губу и хмурится. Она не должна слишком много болтать, иначе он может догадаться.
Хотя шанс, что Уильям знает что-то о ее родителях, которые лечатся в этой же клинике, ничтожен. Да и папа сказал, что они не разговаривали. Разве что услышит знакомую фамилию…
– Значит, завтра вы тоже будете здесь?
Она облегченно выдыхает, когда становится ясно, что Кросби не обратил внимания на эту оговорку, и спешит закончить разговор.
– Да. Еще увидимся, Уильям, – она говорит наигранно радостно и видит, как его правая бровь взлетает вверх.
«Что я несу?» – шикает Элизабет себе под нос и ударяет по лбу ладонью.
Она опрометью несется к выходу. Спокойно вздохнуть получается, лишь когда машина Даниеля трогается, а ворота лечебницы остаются далеко позади.
– Еще увидимся, – повторяет Элизабет неприятным тоном и кривит лицо, проклиная собственную тупость. – Сказать это слепому, настоящая идиотка.
Даниель странно на нее косится.
Какая, в сущности, разница, что именно она сказала Кросби. Элизабет в любом случае больше не собирается ни встречаться с ним, ни заводить какие-либо разговоры.
Ей это не нужно.