Эвергрин, расположенный в штате Нью-Джерси, со всех сторон окружала вода. Залив Малага на западе, Атлантический океан на востоке, а самый северный мыс приютил у себя маяк, окруженный государственным парком.

Двигаясь от маяка на юг, можно было заценить полное собрание самых примечательных мест моего детства – Эвергринский государственный исследовательский заповедник, где Талли Мартино сказал мне, что для девчонки я слишком высокая; набережную, где мы с Сэм каждые выходные делились подростковыми секретиками за куском пирога; кафе «Санторини», куда я устроилась подрабатывать, как только научилась выговаривать слово «маринара»; и закусочную «Пир-Поинт», где мы с Ба каждое воскресенье после мессы ели яичницу. Дальше шли Серф-Сити, Лонг-Бранч и, наконец, последний городок на всем острове: Бич-Парадайз, «райский пляж», где по иронии судьбы не было ни рая, ни пляжа.

Единственное, что связывало нас с южной половиной Нью-Джерси, – это мосты и бархатный кулак демократии. Весь Эвергрин состоял из болот, песка и полузатопленных причалов, покачивающихся на приливных волнах.

Я остановилась на светофоре. Улицы вокруг пульсировали пляжным августовским оживлением: веснушчатая босая девчонка с густым хвостом светлых волос и сгоревшими плечами проехала мимо на велосипеде, лениво оттолкнувшись ладонью от капота моей машины; туристы выгружали вещи на парковке «Бэй-Бриза», первого мотеля на острове, радушно ожидающего гостей; на ветру развевалась целая армия американских флагов, уходящая в бесконечность до самого океана. Я уже и забыла, всегда ли Эвергрин так яро любил Америку, или просто застрял в похмельном ура-патриотизме, царящем в дни между Днем независимости и Днем труда. Город гудел своей песней, проникая в салон сквозь опущенное стекло.

Десять лет назад Эвергрин в основном состоял из ломбардов. Темные набережные освещались исключительно пиццериями с одинаковыми названиями – «У Джима», «У Джен», «У Джини». Теперь на месте пустующих домов красовались кафешки, квест-комнаты, корейские закусочные, пахнущие жареной курицей, и сувенирные лавки, славящие величие ветряных колокольчиков. С набережной доносилась музыка карусели – той самой, что простояла сломанной половину моего детства, и единственное, что там можно было найти, – это написанную от руки табличку «Увидимся следующим летом!» на заднице лошади с пустыми глазами. Видимо, кто-то наконец-то раскошелился на ремонт.

В детстве море было моей тюрьмой, и я мечтала о суше – мечтала жить на Большой земле, поближе к крутым магазинам и концертным площадкам, где выступали «Грин Дей». Уж точно не в отсырелом раю для жалких преступников и преступно жалких.

Но теперь от бывшей дыры ничего не осталось. Эвергрин стал похож на настоящий город, куда можно было приехать прицельно, а не потому, что ехал грабить продуктовый и заплутал по пути.

«Может, и у меня получится притвориться, что я здесь по делу».

Стоило мне об этом подумать, как стоявшая на углу старушка в брючном костюме повернулась, и я увидела табличку в ее руках:

«Уверуйте во Христа!!! Птицы вперед!!!»

Ясно.

Мимо проносились разноцветные дома и мотели, старое красно-белое кирпичное здание на углу Брамблберри и Уошингтон, где ютился «Бильярд» – старейший кабак Эвергрина, основанный в 1962-м. Пока меня не было, его чутка подлатали. Вскоре дорога свернула в песчаный тупик, и я остановилась у здания в форме буквы «Г», построенного вокруг парковки и бассейна. Внутрь вели рубинового цвета двери, а с вывески на меня улыбался херувим, надпись под которым гласила: «Квартирный комплекс “Бель Соль”».

Я вернулась домой.

Уже полностью сухая после купания, я тащила чемодан по деревянной лестнице, ведущей к квартирам второго этажа. По носу струился пот, и каждая крупинка соли и песка ощущалась на разгоряченной чувствительной коже сущим адом.

– Сука. Твою мать. – Я заправила за ухо выбившуюся прядь распушившихся после купания волос. По щеке стекла капля пота, сорвалась и упала на незнакомый ботинок.

– Помочь? – прорычал сверху голос с сильным джерсийско-итальянским акцентом.

Я вскинула голову, щурясь на солнце, и увидела вылитого двойника Дэнни Де Вито, загорелого до цвета поджаренной сосиски. Он стоял, прикрывая глаза мозолистой ладонью, а из угла его рта торчала зубочистка. Я слабо представляла, чем он сможет помочь, учитывая, что я была в два раза выше, а про ширину и вовсе молчу.

Я убрала солнечные очки с лица на голову.

– Не откажусь.

Он поднял чемодан с такой легкостью, будто внутри лежала вата.

– Внучка Аннеты, что ли?

– Да, – ответила я, поднимаясь за ним.

– Она и сама справляется.

– А, я не помогать приехала. Скорее наоборот.

Он остановился и взглянул на меня, задрав крупный нос.

– Муж ушел?

– Нет, – резко ответила я, хотя бедный мужчина ничем не заслужил такого обращения. – Я просто… с парнем рассталась.

– И он тебя выгнал?

– Нет! Почему все сразу так думают?

Он поставил чемодан на пол перед дверью двести пятой квартиры и отряхнул руки.

– Звать Альфонсо. Живу вон там. – Он кивнул в сторону поворачивающего коридора, где находилась последняя квартира на этаже с выходящими на бассейн окнами. – Понадобится помощь – пусть Энни мне звякнет.

Я улыбнулась прозвищу.

– Спасибо, Альфонсо.

Он отмахнулся с таким видом, будто я сказала, что Марс – один из штатов США, потом буркнул что-то себе под нос на прощание и удалился на кривоватых ногах.

Я набрала в легкие воздуха, готовясь к урагану энергии, которым была моя любимая бабушка. Вопросы, комментарии, позвякивание браслетов, сплетни, литры духов. Но постучать я не успела – дверь распахнулась сама.

– Мамочки, как от тебя воняет! – заявила Ба – красотка в голубом платье с широченной улыбкой. Она буквально сияла летним загаром, а ногти у нее были покрашены в розовый и коралловый, чередуясь. Она отрастила волнистые волосы, и теперь они лежали ну очень знакомым каре, и только седые прядки были заправлены за уши.

– Классная стрижка, – усмехнулась я, тряхнув собственным каре, и коленями задвинула чемодан за порог. – А я тут с Альфонсо познакомилась.

– С ворчуном этим? – спросила бабушка, притянув меня в пахнущие «Шанель» объятия. – Муа, муа! – Иногда вместо поцелуев Ба обходилась только их звуками.

– Красивый мужчина, – поддразнила я, быстренько отстраняясь, чтобы она не почувствовала через футболку мой мокрый лифчик.

– Унылый любитель мороженого, вот он кто! – Она безуспешно подергала чемодан, фыркнула и удалилась на кухню.

Квартира ничуть не изменилась: морковные стены гостиной, маленькая кухонька, балкон, опасно нависающий над тротуаром. Диван по-прежнему был завален расшитыми подушками – светлячками из пайеток, вышитыми крестиком совами, гномами со стразами. Над лакированной дубовой тумбой висели металлические бабочки, которые, как любила настойчиво утверждать Ба, отлично смотрелись и придавали интерьеру завершенности.

Стены были увешаны фотографиями в декоративных рамках. В основном на них были запечатлены мы с мамой в наши школьные годы. Несмотря на десятилетия, разделявшие нас, дома у Ба мы всегда были дочками, которым никогда не исполнится восемнадцать.

Школьные фотографии мамы, Мишель, давно пожелтели. Ее мутноватые серо-коричневые глаза были устремлены вдаль, губ касалась угрюмая заговорщицкая ухмылка. На ее фоне я казалась мягче, круглее, приятнее на ощупь. Бледная, прямо как папа, с россыпью коричневых веснушек на курносом носу. Глаза у меня были мамины, только больше, наивнее. И если мама на всех фотографиях была типичной пацанкой, я твердо заняла нишу тетеньки. В пятом классе и вовсе сфоткалась в пиджаке – этакий маленький перепуганный кадровик.

Совместных фотографий с родителями у меня не было. Разве что одна – но не на стене в рамке, а в глубинах ящика на кухне, где хранился всякий ненужный хлам. Я наткнулась на нее пару лет назад, когда искала палочки для еды.

Ба вернулась из кухни, уперев руки в бока.

– Увы, кровь Роджера дает о себе знать, – заметила она, поглядев на меня.

Так звали моего отца, но по факту он был просто Роджером.

Я бросила сумку на диван.

– «Увы»?

– Сама понимаешь. Красивый мужчина! – Отвернувшись, она пробормотала себе под нос: – Но, боги, какой же мудак!

Закатив глаза, я оттащила чемодан к небольшому обеденному столу, застеленному кремовыми салфетками, поверх которых стояла тарелка с нарезками, сыром и крекерами.

– Обед, – объявила бабушка, возвращаясь с кувшином розового лимонада.

– Ба, спасибо, правда. – Я кивнула на мясо. – Но я вегетарианка.

– О нет. До сих пор?

– Из всех моих сомнительных решений тебя смущает только это?

– Да больно уж неудобно, деточка, – сказала она, с беспокойством оглядывая нарезки.

– У меня под попой татуировка с отсылкой на песню Semi-Charmed Life, – напомнила я и пошла к себе в комнату, прихватив со стола треугольничек проволоне.

– Ну, – крикнула мне в спину Ба, – тогда вы с попой можете себе что-нибудь заказать, потому что другой еды нет.

– Не голодная, но спасибо, – отозвалась я из узкого коридора. – Нам с попой нужно поспать.

Я проснулась под слабые звуки смеха из телевизора. Лучи закатного солнца, пробиваясь сквозь шторы, окрашивали комнату волшебным бледно-лиловым светом. Скатившись с сосновой кровати, которую заказала через каталог еще во время первого срока Дабьи, я вывалилась в гостиную и застала Ба сидящей на диване – заняв привычный уголок, она копалась в планшете.

– Доброе утро, – усмехнулась она. – Плов на плите.

Я потерла заспанные глаза и сглотнула, чтобы смочить горло.

– Который час?

– Начало девятого. – Она взглянула на меня поверх очков для чтения. – Вчера ты сильно устала.

Я кивнула, зевнув, плюхнулась на диван, а потом сунула голову под планшет и улеглась бабушке на колени.

– Не хочу здесь жить, Ба.

– Знаю, – протянул она, клацая по экрану ногтями. – Ничего, справишься.

– Думаешь? А то вдруг стану как те тетки из реалити-шоу, которые кукол коллекционируют?

– Секунду, милая. – Она высунула кончик языка, будто печатать на планшете было физически тяжело. – Я же модерирую страничку Святой Агнессы на «Фейсбуке»[11], а Фрэнки Д’Алессандро снова чушь какую-то пишет.

Я подняла голову с ее колен и выпрямилась.

– Пойду по пляжу пройдусь.

– Хорошо, милая, – ответила она, не отрываясь от экрана. – Смотри не наткнись на медуз. Они жуть как расплодились в этом сезоне – еще бы, учитывая, что весь городской бюджет ушел на сиськи любовницы мэра Циско. Вот медузы и разошлись. Прямо тонем в их детках.