– Лично мне кажется, что он прекрасно понимает, как нужно себя вести! – заорала я, перекрикивая музыку, грохочущую в колонках прямо за головой.

Сэм пожала плечами.

– Люди меняются. Ну не всегда, но как минимум могут.

– Господи, – простонала я, запрокинув голову. – Я не могу любить отца.

– Хватит разделять все на черное и белое, – отругала меня Сэм. – Ты можешь любить его, не прощая. Можешь ходить к нему ужинать и помнить, как он перед тобой провинился. Пей давай. – Она сунула мне в руку стакан сидра.

Я тут же его отпила.

– Черт, доктор Персо, и во сколько мне это обойдется?

– Прости, я уже навеселе. – Она вытянула шею, пытаясь привлечь внимание бармена среди толпы, а когда он заметил ее – солнечно улыбнулась. – Еще, пожалуйста!

Парень в прямом смысле слова бросил стакан, который держал в руках, и поспешил сделать ей очередную маргариту.

Я покачала головой.

– Ох уж это твое очарование, Саманта.

Она закатила глаза.

– Дель, посмотри на меня. Я в свитере и кедах. Говорю тебе, это из-за лактации. Клянусь, вокруг меня какие-то феромоны витают, из-за которых мужики буквально голову теряют. – Неожиданно она просияла. – Эдди!

Я обернулась и увидела лениво улыбающегося Эдди, стоящего с руками в карманах. Он вскинул бровь.

– Простите, вы тут лактацию обсуждаете, не хотел прерывать. – Я не видела Эдди с поездки в Оушен-Харбор и почему-то успела забыть, насколько же он шикарный. И дело не только в модельном лице; скорее в искренней теплой улыбке и скользящих по мне глазах, показывающих, что внутри он не так спокоен, как могло показаться.

Сэм с ухмылкой отмахнулась и развела руки в стороны.

– Ты такой красавчик!

Я изумленно уставилась на нее.

– Совсем напилась, что ли?

Эдди приобнял ее и похлопал своей громадной лапищей по голове.

– Ты тоже красавица. Поздравляю с ребенком, кстати.

Отстранившись, Сэм посмотрела на меня, на Эдди, снова на меня, и во взгляде ее проступила настоящая паника.

Я прижала ладонь ко лбу.

– Саманта, господи ты боже мой. – Она задергалась, покачиваясь под стать проржавевшей бензопиле. Эдди поглядел на меня огромными глазами, так что пришлось вмешаться. – Да расслабься ты, Сэм, он и так понимает, что я все тебе рассказала.

– Ну слава богу! Тебя тоже поздравляю, кстати. А, и соболезную насчет развода.

Лицо залил такой жаркий румянец, будто еще немного – и голова бы разлетелась на части.

Эдди расхохотался, потирая грудь.

– Ох, спасибо большое.

Он вытащил из кармана вторую руку и протянул нам билеты.

– Припас вам ваучеры на бесплатную выпивку. Уж не знаю, кто сегодня трезвый водитель…

– Обалдеть! – Сэм выхватила ваучеры из его пальцев. – Спасибо, Эд! – Не прошло и секунды, как она скрылась в толпе у бара.

Я красноречиво взглянула на Эдди.

– Я. Трезвый водитель – это я.

Уголок его губ дрогнул.

– Пьяной и выступать не стоит.

– Да уж, особенно перед забитым баром. Не так ты ваши концерты описывал, ой не так.

Эдди окинул взглядом переполненный зал, изо всех сил сдерживая гордую улыбку.

– Да мы так, любители. Ты справишься.

Я пригладила белую футболку, которую заправила в атласную изумрудную юбку, купленную у Меган. Специально так нарядилась: как бы непринужденно, без излишеств, но стильно. По крайней мере, попыталась. Сидящая где-то в душе француженка прямо сейчас цыкала, затягиваясь сигареткой.

– Постараюсь вас не опозорить, но на большее не рассчитывай.

Он поднял руку к шее, потер ее.

– Кстати об этом. Насчет прошлой недели…

– Слушай, да все нормально, – перебила я его, махнув рукой. – Давай без неловкостей. – Сердце стучало в горле. Я поднесла стакан к губам и слабо пошутила: – Нам не привыкать, согласись?

– Понял. – Эдди кашлянул. – Ну тогда пойду готовить для тебя сцену. Увидимся.

Я кивнула, изо всех сил стараясь пробудить в себе ту самую француженку.

– Увидимся.

Как и было обещано, я вышла на сцену в половине десятого. Свет погас, и толпа тут же загудела. Я пододвинула табурет к микрофону, села и устроила на коленях гитару.

– Как настроение? – спросила я в микрофон. Софиты били прямо в глаза, и я видела только мельтешащие головы, раскинувшиеся передо мной морем буйков. Их было много – около сотни, наверное.

Толпа разразилась криками.

– Ну и отлично, – усмехнулась я, перебирая струны. Волнение пульсировало под ребрами, пальцы дрожали, но восторг толпы наполнял уверенностью. В груди зародилась незнакомая сила. «У меня получится». Я знала это, потому что всегда получалось. Каждый раз. Я жила на сцене. – Мне нравится эта публика. Эдди, хорошая публика! – Они закричали еще громче. – Я пришла играть на разогреве, но вас и разогревать-то не надо, да?

– Здоровяк Эдди! – заорал кто-то из глубины зала.

– Ну, давайте спою. Я эту песню только написала, но заранее должна извиниться, потому что я вроде как стырила мелодию у одного очень талантливого человека. – Я нервно покосилась за кулисы. Понимала, что он будет там.

В темноте угадывался силуэт Эдди: скрестив на груди руки, он стоял, прислонившись к дверному косяку кухни. Я не сводила с него глаз.

– Он настоящий музыкант, а я так, дурында с гитарой. В общем, вот вам «Второй поцелуй»…

Я забыла обо всем, пока пела, растворившись в легком гранжевом мотиве кантри-попа. Я знала, о чем будет песня, с того самого момента, как услышала мелодию, которую подбирал Эдди. О поцелуях на закате, когда все окрашено золотом. На скамейке. В баре. После десяти долгих лет. О том, как лето проникает в самые кости, пронизывает до самого сердца. Песня, которую я написала, глядя в чернеющее небо, когда в груди трепетало от предвкушения, желания и страха. В которую вложила все размышления о том, что будет дальше, понимая, что сбудется что-то одно.

Я говорила, что хочу попробовать что-то новое, и вот – я окунулась в чувства. Чем не новинка? И плевать, поймет ли Эдди, что эта песня о нем, о нас, о нашем поцелуе. В этом-то и прелесть искусства, правда?

«Кто знает, о ком она. Может, и о тебе».

А теперь песня перестала быть только моей. Она стала общей, одной на всех, кто был в баре. Всех, кто быстро подхватил слова и начал подпевать. Всех, кто вторил мне каждый раз, когда я пела о ванили и вишне.

Песня закончилась, но я так и не смогла посмотреть в его сторону. Да и люди шумели. Вопили и хлопали громче, чем когда-либо в «Гимбли». Я потрясенно смотрела на них.

– Спасибо, – сказала я. – А теперь давайте спою что-нибудь повеселее.